Глава пятая. Эпоха мушкетеров — 1559–1660 гг.

Глава пятая.

Эпоха мушкетеров — 1559–1660 гг.

В ПОСЛЕДНЮЮ НЕДЕЛЮ июня 1559 г. в Париже проходили пышные празднования в ознаменование подписания в апреле

мирного договора в Като-Камбрези, положившего конец Итальянским войнам между Францией и Испанией. Враждебные действия шли почти беспрерывно с того момента, как в 1494 г. Карл VIII Французский перешел Альпы, чтобы предъявить права на королевство Неаполь. К концу 50-х гг. шестнадцатого столетия главные участники — император Карл V и король Франциск I (умерший в 1547 г.) — ушли со сцены, а новые правители с радостью нашли повод для примирения и прекращения разрушительного и пагубного конфликта. По обычаю того времени, мирный договор сопровождался заключением брачных союзов, чтобы сблизить между собой конкурирующие династии Валуа и Габсбургов. Старшую дочь французского монарха, Елизавету, отдавали за недавно овдовевшего короля Испании, аскетичного Филиппа II. В то же самое время Маргарита, усыхающая в девках сестра короля Франции Генриха II, готовилась к принятию в дом герцога Савойского и союзника Габсбургов, Эммануила-Филибера.

Обе принцессы выходили замуж по доверенности в соборе Нотр-Дам 22 июня, а турнир, служивший составной частью празднования заключения брака, начинался спустя неделю. По такому случаю на улице Сент-Антуан приготовили специально огороженное место. Три дня рыцари сталкивались в поединках перед галереями, заполненными богато одетыми придворными и важными иностранными гостями из Испании и Савойи. На третий день, на глазах у всего двора, сам Генрих II сел в седло, чтобы показать гостям мастерство рыцаря. В первых двух сшибках король одержал победы, однако в третьей его чуть не выбил из седла молодой шотландский капитан его же собственной личной стражи, граф де Монтгомери. Хотя день давно уже перевалил за середину и дело шло к вечеру, Генрих настоял на возможности для себя поквитаться с Монтгомери, несмотря даже и на тот факт, что жена короля, Екатерина де Медичи, уговаривала супруга оставить эту затею. Двое мужчин разъехались к разным краям ограждения и, развернувшись, поскакали друг на друга. Они столкнулись, раздался грохот разлетающихся вдребезги копий, король бессильно рухнул на гриву лошади и застыл неподвижно. Как только его сняли с коня, стало ясно, что государь серьезно ранен: обломки сломавшегося копья Монтгомери пробили смотровую щель турнирного шлема, нанеся ужасную рану в глаз и в висок. Короля доставили в ближайший замок Шато-де-Турнелль, где 9 июля Генрих II и скончался после 10 дней ужасных страданий{175}.

Смерть Генриха открыла новую и довольно бурную главу во французской истории. Вдова, королева Екатерина де Медичи, стояла поочередно за спинами трех юных сыновей, которые один за другим пытались править Францией, разрываемой борьбой светских фракций и беспорядками на религиозной почве. В сложившихся обстоятельствах, которые стали бы великим испытанием и для более сильных правителей, последние три короля из династии Валуа оказались неспособными совладать с Францией, уверенно сползавшей в пучину гражданской войны. Хаос и бунтарские настроения продолжались до тех пор, пока на французском престоле не укрепился Генрих Наваррский (как король Генрих IV). В 1593 г. он перешел в католичество, поставив точку в Религиозных войнах. Длительный период гражданского конфликта — беспорядки, граничившие с анархией, — представлял собой идеальную почву для развития такого обычая, как дуэли. Слабый авторитет центральной власти и обстановка беззакония и насилия служили теми самими условиями, в которых дуэли процветали. Итальянские войны в немалой степени послужили тому, чтобы преподать французским военным уроки нового кодекса чести, служившего базой для дуэли как явления. Смерть короля Генриха II на турнире во время празднований окончания тех самых войн дала старт продолжительному периоду нахождения у власти слабых правительств и умножению смуты, что позволило новому обычаю пустить прочные корни во Франции.

Можно сказать, что царствование Генриха II завершилось так же, как и началось, со средневекового ритуала. Турнир, которым отмечалось празднование Като-Камбрезийского мира, являлся пережитком средневековой рыцарской культуры. Равнозначно и судебный поединок между Жарнаком и Ла Шатэньрэ в июле 1547 г., через три месяца после восшествия Генриха II на трон, представлял собой реликт рыцарской эпохи. Причина размолвки между двумя знатными мужами уходила корнями во времена правления предыдущего монарха, тесно переплеталась с политикой и крылась в их соперничестве при дворе. Франциск I не позволил вышеназванным господам драться, но Генрих II, не будучи готов побороть искушения председательствовать на таком собрании, где подданным придется продемонстрировать храбрость и добродетели рыцарей, дал добро двум придворным на решение их разногласий с помощью меча.

Ла Шатэньрэ и Жарнак бились 10 июля 1547 г. на специально подготовленной по такому случаю площадке в Сен-Жермен-ан-Лэ. Вокруг арены воздвигли тенты и павильоны, чтобы вместить всех зрителей, которые отовсюду стекались к месту потехи. Предстоящий бой вызвал заметное оживление при дворе — у каждого из бойцов нашлось немало сторонников. Ла Шатэньрэ, удаль которого в поединках знали все, считался фаворитом. В победу же де Жарнака, напротив, верили немногие. Так или иначе, когда битва состоялась в присутствии короля, его любовницы Дианы де Пуатье, королевы, всего двора и огромной толпы не столь именитых зевак, аутсайдер увенчал себя невиданными лаврами триумфа. Ловко преодолев оборону противника, Жарнак подрубил Ла Шатэньрэ сзади под колено, подрезав сухожилия. Когда оппонент затем оказался в полной воле победителя, Жарнак попросил короля прилюдно восстановить поруганную честь. В итоге Генриху пришлось согласиться. Жарнак же выразил готовность пощадить поверженного противника, хотя это не помогло, так как тот истек кровью. Прием, которым Жарнак свалил Ла Шатэньрэ, стал с тех пор именоваться ударом де Жарнака.

Как ни знаменит описанный выше поединок, он не является дуэлью в современном смысле слова. В действительности он служит превосходным примером, показывающим разницу между средневековым понятием о судебном поединке и современной дуэлью. Бой Жарнака санкционировал король, к тому же протекала встреча при собрании публики и в присутствии самого государя. Генрих как бы заверил результаты, что стало окончательным приговором для сторон. Все предприятие больше походит на несостоявшийся поединок между Норфолком и Болингброком, разрешенный поначалу Ричардом II, чем на дуэли восемнадцатого столетия. Современная дуэль совсем иное дело — тайное, личное и незаконное.

Один историк пошел так далеко в предположениях, что даже выдвинул гипотезу, будто «дуэль» Жарнака ускорила процесс исчезновения судебного поединка и развитие современной личной дуэли. Неспособность или нежелание Генриха II, как гласит теория, воспользоваться авторитетом и стать «арбитром» в споре нобилей, закончившаяся смертью Ла Шатэньрэ, подорвали концепцию официального санкционированного судебного поединка и, по всей вероятности, в долгосрочной перспективе подтолкнули общество к принятию современной дуэли{176}.

Нет никакого сомнения, что природа дуэли изменилась именно во второй половине шестнадцатого столетия. К концу века о ритуале так называемого судебного поединка по большей части забыли. Больше государевы герольды не отправлялись в путь, чтобы доставить вызов, как не присутствовали теперь во время боя и королевские особы. В то Же самое время оформилась и роль секундантов: они тоже стали принимать участие в поединках{177}. Возникновение института секундантов есть не что иное, как естественный противовес изменившемуся характеру поединка, начавшему становиться все более тайным и противозаконным. Если двое сражаются на ристалище перед королем и на виду у сотен зрителей, возможность вести грязную игру невелика. Если же, однако, дуэлянты встречаются тайком на удаленной от чужих глаз полянке, потребность в поддержке с целью оградить себя от возможного жульничества очевидна.

Всеобщие беззаконие и насилие, охватившие Францию в те годы, находили отражение и в царившей при дворе атмосфере, особенно в правление короля Генриха III Валуа (1574–1589). В те времена двор «перестал быть местом, где плелись политические интриги, осуществлялись головокружительные маневры партий, при Генрихе III он стал рассадником мелких страстишек, где игроки предпочитали ножи в спину, шпаги в коридорах и шепотом произнесенные обвинения»{178}.

В 1586 г. Оливье де ла Марш опубликовал «Книгу дуэлей». На титульной странице читателя или даже читательницу ожидало напоминание, что он или она вот-вот приступят к чтению «Livre fort utile pour ce temps» («Наиболее полезной в сие время книги»), что и неудивительно.

Генрих III окружил себя группой молодых щеголей и самодовольных хлыщей, известных под прозвищем mignons — «миньоны» (то есть «милашки» или «любимчики». — Пер.). Они являлись завзятыми дуэлянтами, причем настолько увлеченными, что в январе 1578 г. Генриху пришлось издать указ, осуждавший шумные ссоры и дуэли, которые будоражили жизнь двора. Как видно, королевский указ никто особенно всерьез не принял, поскольку всего спустя два месяца шестеро mignons дрались на кровавой дуэли — трое против троих — у ворот Сент-Антуан. В качестве главных участников выступали Келюс и Антраге, а роль их секундантов исполняли Можирон и Ливаро в первом случае и Рибрак и Шомберг — во втором. Начали поединок главные участники, затем позиции друг перед другом заняли Можирон и Рибрак. Двое оставшихся секундантов, не желая отставать от других и быть пассивными наблюдателями, тоже включились в сражение. Разыгралась настоящая кровавая вакханалия. Немец Шомберг рассек Ливаро щеку, но был пронзен шпагой противника и умер; Можирон также пал в бою, а Рибрак был смертельно ранен. Тяжело раненный Келюс тоже не оправился — промаявшись в агонии месяц, и он отдал Богу душу{179}.

К концу столетия период страшных конвульсий, сотрясавших Францию, миновал: Генрих IV прекратил Религиозные войны и, после издания Нантского эдикта в 1598 г., принялся залечивать раны, нанесенные стране религиозной нетерпимостью и гонениями. Соперничающие фракции в государстве могли на какое-то время удовлетворять свою кровожадность на дуэлях, к тому времени прочно вошедших в повседневную жизнь дворян. Средневековые понятия о рыцарских деяниях полностью впитали в себя новые развившиеся среди нобилитета тенденции, подарившие ему средство для демонстрации личной доблести{180}. Правление Генриха IV стало свидетелем настоящего взрыва дуэльного энтузиазма, воплотившегося в беспрецедентное кровопускание.

* * *

По ту сторону Ла-Манша, в Англии, политическая ситуация в те же годы отличалась, можно сказать, в корне. Во второй половине шестнадцатого столетия в стране установился период стабильности и мира. Осторожность политических подходов королевы Елизаветы I, ее верный инстинкт правительницы большого, сильного, но раздираемого сходными противоречиями государства предотвратили сползание его в такой же хаос гражданских конфликтов, какие пришлось пережить в те десятилетия Франции. Религиозные распри, которые разрушили единство Французского королевства, расколов не только знать, но и народ, в Англии удалось пока что обуздать, хотя правительству и приходилось вести постоянный, но мало заметный для большинства непримиримый бой со священниками-иезуитами и папскими агентами. Угроза Англии, представляемая войсками Филиппа II в Нидерландах, по возможности сдерживалась до тех пор, пока разгром Великой Армады в 1588 г. не положил конец притязаниям Испании на гегемонию в регионе.

Как бы там ни было, хотя политические пертурбации, пропитавшие своим ядом Континент, не смогли перебраться через Ла-Манш, идеи, на которых основывались дуэльные кодексы, нашли благоприятный климат при дворе Елизаветы и вообще в высших эшелонах общества. Один памфлетист, писавший ближе к концу семнадцатого столетия, не испытывал никаких сомнений по поводу того, откуда в Англии возникла мода на дуэли.

Тем не менее, во времена Лиги и гражданских войн во Франции [Религиозных войн] неукротимая энергия этого народа пробудила в нем самом и ввела в обиход обычаи варварских схваток и хладнокровного убийства себе подобных, которые, как заразная болезнь, распространились и среди его соседей…{181}

Джентльмены ни в коем случае не испытывали недостатка в письменных руководствах относительно того, как вести себя и каким образом поступать в случае нанесения им оскорбления. Книги эти основывались на новых понятиях личной чести благородных господ. Произведения данной направленности по большей части оказывались переводами заграничных учебников (преимущественно с итальянского) или же работами доморощенных авторов, которые основывались на концепциях коллег с Континента. Так, «Книгу придворного» Бальдассаре Кастильоне перевели на английский уже в 1561 г., и она оказала заметное влияние на формирование поведения высокопоставленных английских господ того времени. Степень этого влияния легче всего оценить с помощью того факта, что сэр Филипп Сидни — воплощение придворного елизаветинского ренессанса, солдат и поэт, как утверждали некоторые, — всегда и всюду имел при себе карманный вариант книжки Кастильоне. На счету Сидни «наверное, самый знаменитый вызов, который знала елизаветинская Англия»: в 1579 г. он потребовал удовлетворения от эрла Оксфорда на теннисном корте{182}.

Среди книг, которые рекомендовались английскому джентльмену, желавшему набраться рафинированных итальянских манер, находилась «Философ двора» француза Филибера де Вьенна, впервые изданная на английском в 1575 г. В следующем году на английский перевели трактат итальянца Джованни Делла Казы, посвященный правилам светского поведения. «Чивиле конверзационе», или буквально вежливая беседа, Стефано Гуаццо вышла в переводе в 1586 г.; «Академия придворного» Аннибале Ромеи увидела свет в английской версии не ранее 1598 г. Одним из первых собственно английских авторов, творивших на данную тему, стал Саймон Робсон, книга которого «Секреты вежливого обхождения» была опубликована в 1577 г.

Тем временем пока английские джентльмены пропитывались новыми понятиями о личной чести, они приобретали и навыки, необходимые для того, чтобы реализовывать идеи на практике. Важной технической инновацией того времени, давшей уверенный толчок развитию науки высокого фехтования, стало изобретение рапиры. Сама по себе рапира впервые появилась в Испании на заре пятнадцатого столетия[28]: она представляла собой «тонкий, обоюдоострый клинок, редко превышавший в длину четыре фута (ок. 120 см){183}. Испанцы стали носить такие мечи с повседневным костюмом, и, когда в начале шестнадцатого века армии Карла V захватили Италию, они принесли с собой и рапиру. К середине столетия рапира превратилась в идеальное колющее оружие: «Клинок, насаженный на классическую рукоять с гардой, редко бывал шире трех восьмых дюйма (около 1 см), тогда как длина его в отдельных случаях достигала пятидесяти дюймов (то есть между 120 и 130 см)»{184}.

К середине шестнадцатого века рапира, которую обычно применяли вместе с кинжалом, стала общепринятым оружием дуэлянтов во Франции и в Италии, заменив обычный меч или палаш и баклер (щит). Изменение дуэльного арсенала повлекло за собой два результата. Во-первых, рукопашный бой сделался более опасным. Поединок с использованием широкого меча и щита, по справедливому выражению одного историка, «требовал максимального мускульного напряжения и позволял наносить впечатляющие удары, при этом с минимумом угрозы для жизни и конечностей. Сражаться этим оружием было не более опасно, чем бороться врукопашную по принципу кто кого заломает»{185}.

В отличие от меча, рапира представляла собой по-настоящему смертоносное оружие: заостренный кончик лезвия обладал способностью легко пройти через тело, повредить жизненно важные органы человека и убить его. Эрл Оксфорд держал в руках именно рапиру, когда по случайности сразил ею человека в 1567 г.{186}.

Второе последствие распространения в обиходе дворян рапиры и превращения ее в дуэльное оружие создало потребность в надлежащем инструктаже. Боевые приемы применения меча и щита (по меньшей мере, в теории) давно уже устоялись и достигли потолка собственного развития, но новоявленная рапира требовала совершенно иной техники. При обращении с мечом или палашом главное заключалось в физической силе, тогда как рапира подразумевала куда больший упор на мастерство и ловкость. Значительно больший риск, сопряженный с боем на рапирах, побуждал людей сначала изучать новое мастерство фехтования, а уж затем ставить на кон жизнь на дуэльной площадке.

В 1569 г. в Англию приехал итальянский мастер фехтования, Рокко Бонетти, а в 1576 г. он основал в Блэкфрайарз, в Лондоне, школу по обучению искусству применения рапиры. Там придворные и джентльмены могли изучать итальянскую технику боя, и среди первых клиентов Бонетти попадались очень важные лица, родовые гербы которых висели на стенах его salle. Учеником Бонетти был, например, сам сэр Уолтер Рэйли. В 90-е гг. шестнадцатого века Виченцио Савиоло с братом Джеронимо создали в Лондоне вторую школу фехтования{187}. Братья зарекомендовали себя как большие мастера рапиры.

Школы фехтования накапливали опыт и становились банками знаний, из которых черпали вдохновение авторы учебников, которые предлагали читателю советы технического характера в отношении того, как применять рапиру на дуэли. Основой служили итальянские источники, в частности «Дуэль» («Il duello») Джироламо Муцио, изданная в 1550 г. Первой такого плана работой, опубликованной в Англии, стала в 1590 г. анонимная «Книга чести и оружия»{188}. Как бы там ни было, наиболее важный учебник фехтования описываемого периода вышел из-под пера не кого иного, как самого Савиоло, книга которого «Его обычай» увидела свет в Лондоне в 1595 г. Композиционно работа делилась на две части: первая представляла собой собственно учебник в техническом смысле слова, вторая же посвящалась вопросам чести и всему, что с этим ассоциировалось{189}.

Хотя книга Савиоло лучшее из известных руководств по технике боя, в том же десятилетии в Англии появились, по крайней мере, еще два учебника. «Истинное искусство обороны» Джакомо ди Грасси впервые вышло в английском переводе в 1594 г. В нем в мельчайших подробностях рассматривались разнообразные приемы рукопашного боя, включая меч и щит, рапиру и кинжал, двуручный меч, а также копье и алебарду. «Парадоксы обороны» Джорджа Силвера — доморощенного автора — увидели свет в 1599 г. Силвер яростно боролся с заимствованными итальянскими техниками фехтования, в частности он стремился доказать, что старые добрые меч и щит во всем и значительно превосходят новомодную рапиру.

Возможно, уроки фехтования брал и Уильям Шекспир, однако нам неизвестно, случалось ли ему когда-либо драться на дуэли. Принимал или не принимал он участие в поединках, поэт и драматург имел очень четкие представления о понятиях фешенебельной культуры чести, об основах дуэльных кодексов и правил фехтования. Его знание догматов, необходимых для человека чести, продемонстрированы во многих пьесах, хотя собственное его отношение к предмету обычно отличается невысоким уважением, если уж не открытым презрением. Авторская позиция проиллюстрирована следующими строками, которые Шекспир вложил в уста Оселку, одному из героев пьесы «Как вам это понравится»:

Вот как это было, государь. Мне не понравилась форма бороды у одного из придворных. Он велел передать мне, что если я нахожу его бороду нехорошо подстриженной, то он находит ее красивой: это называется учтивое возражение. Если я ему отвечу опять, что она нехорошо подстрижена, то он возразит мне, что он так стрижет ее для своего собственного удовольствия. Это называется скромная насмешка. Если я опять на это скажу «нехорошо подстрижена», он скажет, что мое суждение никуда не годится. Это уже будет грубый ответ. Еще раз «нехорошо» — он ответит, что я говорю неправду. Это называется смелый упрек. Еще раз «нехорошо» — он скажет, что я лгу. Это называется дерзкая контратака. И так — до лжи применительно к обстоятельствам и лжи прямой{190}. (Текст дается в переводе Т. Щепкиной-Куперник. — Пер.)

Если Шекспир осмеивал новомодный этикет кодексов чести, он выражал не более почтения заносчивости и хвастовству дуэлянтов. В пьесе «Ромео и Джульетта» Тибальт от имени Капулетти передает вызов клану Монтекки в лице отца Ромео. Услышав об этом, Меркуцио корчится от презрения к Тибальту и его претенциозности дуэлянта.

Это больше, чем царь котов, могу тебя уверить; он законодатель всяких церемоний; он дерется, точно по нотам, соблюдая размер, паузы, такты; он не дает противнику и вздохнуть: раз, два, а третий удар уже у тебя в груди; он попадает в шелковую пуговку; это настоящий дуэлянт, тонкий знаток всех этих первых и вторых поводов к дуэли. Ах, как великолепно он делает выпады и обратные удары, эти бессмертные passado, punto revesso, hay! (Текст дается в переводе Д.Л. Михаловского. — Пер.)

Однако, когда клинки покидают ножны, именно Меркуцио и погибает первым от руки Тибальта — образцового современного дуэлянта, — которого затем убивает Ромео. Шекспир высмеивает педантизм кодекса чести наряду с его мнимым совершенством и отвагой дуэлянта. Искусство фехтования тоже не остается без внимания острого глаза драматурга. Развязка в пьесе «Гамлет» происходит на фоне дуэльного поединка на рапирах между Лаэртом и Гамлетом — замаскированного под благородную дуэль фактического убийства из мести.

Произведение показывает, что Шекспир хорошо разбирался в тонкостях формальностей и обычаев, господствовавших в школах фехтования. Репутация в том, что касается деяний и достижений джентльмена, имела большую важность. В пьесе Клавдий использует славу Лаэрта как отличного фехтовальщика, чтобы склонить Гамлета к участию в поединке.

И дал такой блистательный отчет

В твоем искусстве мастерской защиты,

Особенно рапирой…{191}

(Текст дается в переводе Т. Щепкиной-Куперник. — Пер.)

Бой обставляется как состязание на рапирах. Говорится о том, что король делает большую ставку на исход поединка. Фатоватый Озрик заверяет участников, что длина оружия одинаковая, и действует в качестве рефери. Когда бой начинается, он ведется скорее как спортивное соревнование. Однако скоро характер меняется, и дуэль превращается в смертельный поединок, в котором оба героя получают раны{192}.

Таким образом, совершенно очевидно, что английский джентльмен конца шестнадцатого века, имевший желание ознакомиться с кодексами чести и законами правильной дуэли, располагал всеми возможностями для этого. Убежденному дуэлянту не приходилось далеко ходить за советами и рекомендациями. Достаточно было купить одну из множества книг на данную тему. Если он жил в Лондоне — и, скажем, находился при дворе хотя бы часть года, — то мог записаться в школу фехтования. Никто не мешал ему посетить театр и посмотреть на все дуэльное действо со стороны. Гораздо труднее установить даже примерное количество дуэлей, которые состоялись под влиянием подобных тенденций просвещения — теоретических и практических.

Если не считать хорошо известного вызова сэром Филиппом Сидни эрла Оксфорда в 1579 г., о чем уже упоминалось ранее, у нас мало конкретных примеров дуэлей, состоявшихся в период правления Елизаветы I. Лоренс Стоун в своем классическом труде по изучению английской аристократии в период между 1558 и 1641 гг. утверждает, что поначалу (то есть в 80-е и 90-е гг. шестнадцатого века) дуэльный кодекс «служил действенным средством обуздания высокомерия нобилитета». В отношении же вопроса о количестве дуэлей, происходивших в Англии в отписываемое им время, он говорит следующее:

Достойно внимания то, что случаи дуэлей и вызовов на поединок в бюллетенях и корреспонденции внезапно подскакивают от 5 в 80-е гг. шестнадцатого века до почти 20 в следующем десятилетии, чтобы в первые десять лет семнадцатого века подняться до пиковой отметки в 33{193}.

В данных этих отражены, конечно же, только те дуэли, которые вышли, так сказать, на свет Божий, но вовсе не обязательно все дуэли и вызовы среди нетитулованного дворянства и нобилитета, вместе взятые. Если сузить фокус до одних только пэров, дуэль в те годы и вовсе станет редкостью. Стоун отмечает лишь 10 дуэлей и вызовов на дуэль между высокородными подданными короны в 1580–1599 гг., то есть примерно по одному в каждые два года{194}. На основе статистических данных Стоуна — а я не знаю никого больше, кто бы проливал хоть какой-то свет на склонность или несклонность джентльменов в эпоху поздних Тюдоров считать за правило вызывать на поединок чести себе подобных, — представляется возможным, кажется, сделать вывод, что до окончания правления Елизаветы дуэли в Англии еще не приняли широко распространенного характера.

* * *

Если вторая половина шестнадцатого столетия как в Англии, так и во Франции стала свидетельницей начала укоренения современной дуэли, зарю семнадцатого века можно назвать периодом интенсивного роста и распространения данной практики. Есть основание полагать, что в правление Генриха IV дуэльная активность приблизилась к высшей отметке. Если верить статистическим данным, то время отличается наибольшей тягой у французских дворян к совершению взаимного кровопускания, чем когда-либо наблюдалось прежде. Генрих IV царствовал с 1589 по 1610 г., и за эти чуть более чем 20 лет, как считается, что-то между 4000 и 8000 «людей с положением» окончили жизнь на дуэлях. Большинство современных авторов, писавших на тему дуэлей, выдвигают примерно такие цифры количества дуэлянтов, убитых в вышеназванный период. Роберт Болдик называет 4000 жертв поединков чести в 1589–1607 гг. (а это, строго говоря, даже и не все правление Генриха){195}. Ричард Коэн вторит ему, добавляя, что рейтинг составляет от четырех до пяти смертей в неделю, что «напоминает потери в мировой войне», учитывая размеры населения Франции в то время{196}. Со своей стороны, В. Дж. Кирнан поднимает планку летальных случаев на дуэлях в годы нахождения у власти Генриха (надо полагать, за все время) до 8000, тогда как Кевин Макалир считает нужным ограничиться несколько более чем 7000 дуэлянтов, погибших в тот же период{197}. Самый недавний из историков дуэлей, Джеймс Лэндейл, предпочитает не связываться с такими неверными материями, как численность убитых{198}. На каких бы цифрах кто ни останавливался, вывод получается только один: то был период невиданного кровопролития.

Объяснить причины такого смертельно опасного безумия куда труднее, чем заниматься подсчетами. Один историк — француз — приписывает тягу французов к дуэлям furia francese («французской ярости») — горячему галльскому темпераменту. «Мы, — пишет он, несомненно, обуянный шовинистской гордыней, — предрасположены к поединкам в силу национального характера, потому и деремся на дуэлях». Тот же автор допускает также, что политическая ситуация во Франции — и это так, как мы с вами уже видели, — сама подталкивала дворян к эмоциональным взрывам, заканчивавшимся дуэлями. Как он говорит: «Путь французов к неограниченной монархии и опыт религиозного дуализма есть два корня дуэльной энергии в христианнейшем королевстве [во Франции]»{199}. Хотя с выводами этими можно и согласиться применительно к более длинному отрезку французской истории в шестнадцатом и семнадцатом столетиях, все же они не дают объяснения, почему именно в царствование Генриха IV кровь лилась так часто и обильно.

К 1600 г. во Франции окрепла идея, направленная на сопротивление дуэлям. Католическая церковь, как действовала она столетиями, возглавила колонны тех, кто решил сказать нет подобной практике. Главной заботой Тридентского собора, заседавшего с перерывами с 1545 по 1563 г., служило нахождение пути обеспечения для церкви ресурса выживания перед лицом вызова Реформации. Однако, несмотря на остроту обсуждаемого вопроса, на последнем заседании собравшиеся нашли время выработать указ против дуэлей. Они под страхом отлучения запрещали светским государям «давать поле» дуэлянтам (то есть санкционировать дуэли), проклинали всех дуэлянтов, секундантов и все прочее, что связывалось с поединками чести, обрекая их на отлучение от церкви и вынося запрет на погребение убитых на дуэлях в освященной земле. Как бы там ни было, действие во Франции приговора, вынесенного дуэлям в Тридентинских горах, тормозилось нежеланием галликанской церкви (то есть отдельной церкви Франции. — Пер.) признавать авторитет римского папы{200}. Есть также мнение, что эффект декрета Тридентского собора против дуэлей еще сильнее снизился по причине самой сути контрреформации, представлявшей (по крайней мере, в социальном плане) консервативное движение. Она имела тенденцию тяготеть к сближению с государями, нобилитетом и состоятельными людьми — то есть с теми самыми, кто и дал начало институту дуэли{201}. Таким образом, как гласит теория, нападая на дуэли, собор брал на себя риск оттолкнуть от церкви тех самых людей, которые защищали и поддерживали ее. Во Франции Генеральные штаты за период между 1560 г. и убийством Генриха IV собирались трижды, и все три раза духовенство фиксировало, по крайней мере, одну официальную жалобу на дуэль.

Пусть даже первенство в деле противодействия дуэлям принадлежало католической церкви, светские мыслители тоже восставали против данной практики. В 1554 г. Антонио Масса выпустил в свет трактат Contra Uswn Duelli («Против обычая дуэлей»), ставший одной из первых работ с яростными нападками на современную дуэль. Впервые книга вышла в Риме на латыни, но сопутствовавший ей успех побудил к изданию итальянского перевода, вышедшего в Венеции в следующем году. В 1608 г. Марк де ла Беродьер обнародовал антидуэльный опус, в котором выступал за «лицензирование» поединков: проведение их в champs clos — иными словами, в огороженном пространстве — и с разрешения короля. Несмотря на неоригинальность замысла как такового, — champs clos использовались для судебных поединков (см. выше рассказ о бое Жарнака), — де ла Беродьер предлагал ввести данную меру с целью снижения размаха дуэльной активности во Франции. Уровень смертности на дуэлях в ту пору, по мнению автора, являлся «позором для страны»{202}.

В 1612 г. в Париже вышла «Антидуэль, или Дискуссия о запрете дуэлей». Автор книги, Ж. Жоли, служил королевским советником и занимал высокий пост помощника коннетабля Франции, а потому влияния ему было не занимать. Мало того, работу опубликовали с благословения короля. Порицание дуэлей носило, если можно так выразиться, характер двузубых вил, нацеливаясь одним острием на нобилитет, а другим — на самого короля. Книга служит одним из лучших примеров антидуэльного трактата из имевших хождение в то время.

Но не надо думать, будто французская монархия с прохладцей относилась к противодействию церкви и светских авторов дуэли. Вовсе нет и даже напротив, начиная с 1578 г. (как мы уже наблюдали), еще при Генрихе III, она издавала указы и эдикты против дуэлей. Генрих IV дважды обнародовал распоряжения против подобной практики — в Блуа в 1602 г. и в Фонтенбло в 1609 г. Эдиктом 1602 г. все дуэли приравнивались к противозаконным действиям, а по указу от 1609 г. дуэль становилась уголовным преступлением, причем кара однозначно полагалась и секундантам. Не желая оставаться в стороне, в 1599 г. парламент Парижа внес вклад в общую копилку усилий по борьбе с дуэлями — свой собственный закон. Одним словом, пакеты мер для жестокого бичевания дуэлей были подготовлены, дело оставалось за малым — набраться духу и заставить законы работать.

Однако в том, что касается нехватки воли приступить к борьбе с вредным явлением, считать приходилось с самого верха — от короля собственной персоной, — поскольку Генрих IV славился злостным попустительством дуэлянтам. Мы сами видели, каких высот достигают приблизительные данные по количеству смертей на дуэлях в его царствование: большинство авторов сходятся на том, что он даровал прощение такому же, если и не еще большему количеству дуэлянтов. Иными словами, за 20 с небольшим лет Генрих помиловал от 6000 до 7000 дравшихся на дуэлях господ. Совершенно очевидно, такую политику не назовешь многообещающей для короля, который как будто бы брался за искоренение дуэлей как явления.

Почему же Генрих так легко прощал дуэлянтов? Или, говоря иными словами, почему он проявлял такую неохоту заставлять их в полной мере отвечать за совершенные проступки перед законом? Ответ надо искать отчасти в политическом положении, в котором оказался Генрих, а отчасти в его собственном характере.

Генрих осознавал, что дуэли не только противоречили интересам государства, но и в сути своей представляли несвойственное и противоречащее христианству явление. Когда же, однако, дело доходило до наказания отдельно взятых дуэлянтов, Генрих начинал колебаться между долгом и честью, между своими обязательствами монарха и положением нобиля, пусть и очень высокого ранга. Как король, он понимал необходимость искоренить дуэли в королевстве, но нобиль в нем не желал содействовать лишению представителей своей касты такой привилегии. Такое, если угодно, раздвоение личности на государя и рыцаря приводило, с одной стороны, к изданию жестких законов, а с другой — к прощению из раза в раз тех, на кого эти карательные постановления были направлены. Один историк находит у Генриха и более циничные мотивы. В. Дж. Кирнан предполагает, что антидуэльные эдикты издавались с целью порадовать и задобрить буржуазию, тогда как поголовное прощение даровалось для ублажения нобилитета{203}. Естественно, что, когда Генрих взошел на трон после десятилетий гражданских беспорядков, он чувствовал себя обязанным первым делом залечить раны на теле королевства, а посему не очень-то мог себе позволить отталкивать от себя могущественных аристократов. Готовность закрывать глаза на так лелеемые ими привилегии драться на дуэлях являлась, возможно, той ценой, которую Генрих чувствовал себя вправе заплатить. Другие тоже склонны находить у Генриха более низменные мотивы. Сэр Джордж Кэйрью, английский посол в Париже, считал, что Генрих сквозь пальцы смотрел на разгул дуэлей потому, что они способствовали упрочению раскола среди нобилитета и в то же самое время помогали ему избавиться от слишком горячих голов{204}.

Из тысяч французских нобилей, погибших во время беспрецедентного кровопускания, один был, образно выражаясь, вымазан в чужой крови от пальцев ног до самой маковки. До дня своего 30-летия этот дворянин, шевалье д’Андрьё, как считалось, убил на дуэлях 72 человека. Он имел очаровательную привычку заставлять побежденного противника отрекаться от Бога под страхом смерти, после чего хладнокровно перерезал ему горло, вследствие чего получал удовольствие от того, что одновременно убивал и тело и душу.

* * *

В 1603 г. длительное правление Елизаветы I подошло к концу, и английская корона перешла к ее родичу, Джеймсу Стюарту, или Иакову VI, королю Шотландии, который стал править Англией под именем Иакова I. Его царствование является важным периодом в истории дуэлей: оно стало свидетелем такого бурного роста числа поединков чести, что этот взрыв популярности — пусть и едва ли сравнимый с тем, что происходило по ту сторону Ла-Манша, — тем не менее, внушал тревогу. Существует оценка, согласно которой в первые два десятилетия XVII в. среднестатистический английский аристократ имел 40-процентные шансы оказаться участником дуэли в тот или иной момент его взрослой жизни{205}. Между придворными отмечалось несколько печально знаменитых дуэлей, которые оказали воздействие на укрепление противодействия этой практике. Правление Иакова I ознаменовалось в Англии формированием сплоченной оппозиции дуэлям.

Мы уже отмечали, что ближе к завершению царствования Елизаветы I итальянские кодексы чести все больше входили в моду у английской аристократии и мелкопоместного дворянства. Школы фехтования и учебники давали джентльменам практические навыки, необходимые для самообороны и защиты чести на дуэльной площадке. Существует предположение, что переход к мирной жизни на Континенте после подписания Вервенского мира в 1598 г. «подогрел интерес к дуэлям». Англичане снова могли запросто приезжать во Францию, и, поскольку в Париже дрались на дуэлях куда больше, чем в Англии, «познание искусства фехтования и дуэльных кодексов стало общепринятой составляющей больших турне»[29],{206}.

Что бы ни стояло за ростом дуэльной практики в правление Иакова I, по французским меркам, процесс этот оставался сравнительно скромным. Один французский историк высказался в том духе, что, в то время как всё французское больше и больше входило в обиход у английского высшего сословия, дуэли никогда не прижились в Англии настолько, как происходило это во Франции. Он объясняет это наличием у английской аристократии и нетитулованного дворянства большего уважения к законам и лучше развитого чувства собственной ответственности. Еще он считает, что мелкое английское дворянство слишком сосредотачивалось на зарабатывании денег, чтобы тратить силы на разбирательства в вопросах чести. Они «вели себя, подобно счетоводам»{207}.

Хотя размах дуэльной истерии в Англии в те годы, по счастью, оставался меньшим в сравнении с происходившим во Франции, там все же отмечались отдельные громкие поединки, поражавшие современников своей жестокостью. В ноябре 1609 г. два фаворита Иакова — в том числе Стюарт, приходившийся королю одним из крестников, — дрались на дуэли из-за «небольшого спора за карточным столом»{208}. Письмо друга рассказывает нам о том, как все происходило.

Мистер Джее. [Джеймс] Стюарт и мистер Дж. [Джордж] Уартон поубивали друг дружку из-за недоразумения в карты в палатах милорда Эссекса при дворе. Друзья их странным образом спорят о прихоти тех, кто мог бы остановить ярость молодых. Один экипаж отвез их живыми на поле и привез назад мертвецами. Оба умерли на Ислингтон-Филдс{209}.

В этом рассказе интересны два момента. Во-первых, совершенно банальный повод для ссоры — расхождение во взглядах на закономерность хода игры, случайный снос одним из игроков карты при наличии требуемой масти — дело даже не настолько серьезное, как споры в отношении игрового долга. Второй достойный внимания пункт — несколько элегическое замечание о «прихоти тех, кто мог бы остановить ярость молодых». Тут содержится «толстый» намек на то, что присутствовавшие могли и должны были бы приложить больше усилий для примирения двух повздоривших господ, особенно при том, что размолвка вышла по весьма тривиальному поводу.

В следующем году сэр Хэттон Чик и сэр Томас Даттон дрались на дуэли в Кале. Оба они являлись офицерами, принимавшими участие в кампаниях в Нидерландах, при этом Чик — старшим по званию, и оба удостоились репутации несдержанных и склонных к ссорам господ. Во время осады Юлиха тем летом Чик отдал Даттону приказ в такой форме и выражениях, которые вызвали негодование Даттона. Когда Юлих наконец пал, Даттон вернулся домой и начал распространять разного рода неприятные слухи о вышестоящих офицерах. Когда все это дошло до ушей короля Иакова, он выразил большое неудовольствие и приказал арестовать Даттона и подвергнуть его суду. Король понимал, что сплетничать подобным образом долго офицеру никто не позволит и что такое поведение закончится кровью на дуэльной площадке. К концу года Даттон вернулся на Континент, где он и Чик получили возможность уладить противоречия. Лучший рассказ о дуэли принадлежит перу Томаса Карлайла, который — хотя и написан более чем через два столетия после встречи — полон первозданного драматизма и вполне заслуживает того, чтобы быть процитированным.

И вот на песках под Кале, зимним утром 1610 г., что видим мы почти как наяву, невзирая на тьму веков, два джентльмена, сбросив плащи и куртки, оставшись в рубахах и поясах поверх лосин, сжимают в одной руке рапиру, а другой кинжал; они серьезны, как и приличествует моменту! Секунданты, также разоблачившись, равно вооруженные, осмотрев и проверив их, вот-вот отступят из намеченного ристалища судьбы, не без негодования, что им-то, несмотря ни на что, драться не дано. Двое джентльменов тревожно принимают стойки; миру неведомо о них ничего, не было до них дела и не будет, разве что знают о холериках, будто те что-то там делали на войне в Нидерландах! Они, вне сомнения, английские человеческие созданья в высшей степени молчаливой ярости и стоящие в роковом круге, коих мы тут гласно назовем — сэр Хэттон Чик и сэр Томас Даттон, оба рыцари, оба «сольдадос» [soldadoes, солдаты. — Пер.]. Ах, что за несчастные английские человеки! Что за смятение умов свело вас здесь?

Даттон, ярость которого уже поубавилась, перед тем как секунданты отойдут, готов объяснить что-то, если ему дадут слово. «Никаких слов, — изрекает другой, взмахивая рапирой и покрепче перехватывая кинжал, — защищайтесь». Даттон, который теперь вновь молчалив, изготовился к бою. Святый Боже! Коротко отсалютовав и взмахнув оружьем, заиграли лучезарной сталью перед глазами друг друга. И вот выпад — вот другой, сцепились клювами и когтями — целя в сердце, в сердце, прямо в сердце! Рапира Чика — в горло Даттону с фронта, а кинжал — с тыла: как не перервали глотки — чудо. И в тот же момент рапира Даттона — в тело Чика с фронта, а кинжал с тыла: в легкие и во все живое тоже. Секундантам приходится вмешаться и велеть «вытянуть все четыре кровавых клинка», разжать дьявольские объятья и разойтись. Серьезное дело! Чик покачнулся, жизнь покидает его, но он все готов разить Даттона, кто лишь отбивается легко, пока Чик тут в ярости падает совсем мертвым. «Вот там его тем утром и погребли в крови», — как говорит мой древний друг. Больше уж от него в войне в Нидерландах проку не будет{210}.

Дуэль подытожена поучительным постскриптумом. Полгода спустя после убийства Чика Даттон написал своему патрону, эрлу Солсбери, горько сожалея о последствиях дуэли: «Кара, постигшая меня, куда как тяжела, чтобы судьбе моей можно было выносить такое». Как говорил Даттон, он лишился милости государя-короля, просидел в тяжком заключении, потерял командирство над ротой, снаряжение которой обошлось ему и друзьям в 600 фунтов. В добавление ко всем бедам и несчастьям, рота заставила его влезть в долги за период после дуэли, что обошлось ему еще в 700 ф., покрыть их Даттон оказался не в состоянии. Пусть Даттон и избежал суровой кары за смерть Чика, все же случившееся имело для него весьма и весьма скверные последствия{211}.

Дуэли между Уартоном и Стюартом, Чиком и Даттоном вовсе не являлись чем-то из ряда вон выходящим, но по какой-то причине 1613 г. оказался особенно богат на ссоры при дворе короля Иакова. Как выразился Лоренс Стоун: «Все выглядело так, будто бы английский нобилитет, подобно бойцовым петухам в круге, вот-вот готовился дать себе радость взаимного уничтожения»{212}.

Самой мрачно знаменитой дуэлью года, да и, по справедливости сказать, всего периода стал поединок Эдуарда Сэквилла и лорда Брюса. Вражда между двумя господами, как говорили, родилась из-за одной женщины. Сэквилл оставил непривычно подробный рассказ о случившемся. Прежде чем приступить к описанию собственно дуэли, он остановился на условиях, которые обговорили секунданты сторон.

Господам предстояло сойтись в поединке на голландском берегу возле границы Республики Соединенных Провинций с Испанскими Нидерландами, чтобы уцелевший получил шанс «избегнуть правосудия страны, отойдя на землю доминиона без обвинения»{213}.

Совершенно ясно, что Брюс и Сэквилл не собирались напрасно рисковать: они уже решили ради боя покинуть Англию, чтобы иметь гарантию от столкновения с законом у себя дома, и сверх того позаботились о том, чтобы не подпасть под какую-нибудь местную статью против дуэлей в стране, которую избрали местом сведения счетов. Секунданты уговорились об относительно весьма четких правилах для самого боя. Если дуэлянт упадет или поскользнется, он должен признать, что жизнь его в руках соперника. Если чей-то меч сломается — а такое могло случиться, только если очень и очень не везло, — то второй участник боя не будет искать способа извлечь для себя пользу из несчастья другого. Тут противникам надлежало попробовать решить дело миром или, если ничего не получится, продолжать бой на равных условиях.

Дуэль проходила на болотистой местности, да так, что оппоненты находились, по крайней мере, по щиколотку в воде. Сэквилл оставил весьма живое описание боя: оно так иллюстративно, что даже и почти 400 лет спустя мы все еще можем слышать звон стали, вдыхать солоноватые испарения стоячей морской воды и чувствовать отчаяние в момент завершения дуэли. Что становится ясно из рассказа, ничего блистательного и возвышенного в схватке не было, она представляла собой отчаянный бой не на жизнь, а на смерть — кровавую битву, в которой лицом к лицу сошлись два господина, готовые без жалости искромсать друг друга на куски. Одним словом, она походила скорее на беспощадную драку, чем на элегантную встречу фехтующих джентльменов.