ГЛАВА ХI. Предслав Лянцкоронский, Дмиртий Вишневецкий и Евстафий Рожинский

ГЛАВА ХI. Предслав Лянцкоронский, Дмиртий Вишневецкий и Евстафий Рожинский

Чтобы потомство поняло Зиновия Богдана Хмельницкого, судьба спасла от забвения несколько сведений о рождении, предках и юных летах его. В описании битвы Цецорской, где впервые встречается имя избавителя Малороссии, мы только мимоходом сказали об нем, но это для того, чтоб после заняться им единственно.

Его предок по отцу, был потомок Венцеслава, который гетманствовал с 1534 по 1569 год. Родной его дед по матери, был Федор Богдан, бывший Гетман с 1576 по 1579 год. Один из Историков наших, основываясь на том единственно, что для славы имени своего Хмельницкий не имеет надобности в знатном происхождении, отвергает эту родословную. Но как такое опровержение слишком слабо и самопроизвольно, то мы должны придерживаться Гетманской Летописи, и не из честолюбия, за Хмельницкого, но от желания быть справедливым, не отдалимся в этом случае от Конисского.

Отец Зиновия, Михаил, родился в местечке Лисянке; сперва служил он при Коронном Гетмане Жолкевском, потом был сборщиком податей и счетчиком в Чигирине. Ян Данилович, тамошний, Староста, в награду за усердную службу, утвердил за ним родовое поместье предков его, село Субботов, с хуторами и угодьями, с церковью каменною и с монастырем, построенным Хмельницкими.

Тогда Михаил, как в то время звали его, Хмельник, женился на Анастасии, дочери Феодора Богдана, и стал Сотником в Реестровом Черкасском полку «По характеру, вспомогаемому хорошим достатком, он значил Вельможу здешнего края.» У него родился сын, при крещении получил два имени: одно Зиновий, а другое, по обычаю того времени, придаточное, дедовское по матери, имя Богдан. Князь Сангушка был восприемным отцом его.

«Сей Зиновий», говорит летопись, «яко единственный сын у отца, воспитан им в Варшаве попечением прямо отеческим и иждивением Вельможским. Все классы тогдашние изящных наук прошел он под руководством наилучших учителей, щедротою приобретенных.»

«Природная острота и дарования оправдали старания отеческие и учительские: при других его занятиях, особливо искусен он был в первейших Европейских языках, а паче в Латинском и Греческом.»

За то Римское Духовенство и Вельможи Польские любили и уважали Зиновия еще в молодых летах его, и Сигизмунд отличал его между сверстниками.

В 1620 году Октября 7 происходило сражение при Цецоре, сражение неудачное и знаменитое; там отец Зиновия, Михаил, лишился жизни, как помнит Дума народная.

«Видкиль едешь? От Дунаю.

«А що чував про Михайлу?

«Еге чував! я сам видав:

Ишлы Ляхи на тры шляхи,

Козаченьки на чотыры,

А Татаре поле крылы.

А в тым, виську Козацькому

Йихав возок, тай покрытый

Червоною китайкою,

Заслугою Козацькою.

А в тым возку було тило,

порубане, и почерниле;

За тым возком конь, Лыцарьский

Веде коня хлоп Козацький,

Держить в руци спыс довгенькии,

А у другий меч ясненький, —

Ой ще з меча и кров тече.

По Мыхайли маты плаче.

Не дуже сын порубаный,

Головонька на тры части,

Биле тило на чотыры.

Видя отца, в крови плавающего, Зиновий, который служил при нем в охотниках, врубился в ряды врагов, был окружен и взят в плен. Турки продали его Мурзе Крымскому Ярусу. Два года томился он в чужой земле и неволе, узнал нравы татарские, завел дружбу с тамошними вельможами, научился языкам Татарскому и Турецкому, и наконец был выкуплен Сигизмундом.

Тогда поступил он в Королевскую гвардию. В 1629 году, в сражении в Валахами и Венгерцами, взял в плен двух Князей Кантемиров и привел их к Королю.

Но любовь к родине не угасала в великом человеке, не смотря на мелкие почести, которыми хотели его приманить к себе враги Малороссии. Боплан заложил и построил крепость Койдак; Хмельницкий приехал в отпуск на родину. Тогдашний Наместник, или Дозорца, Чигиринский, Пан Чаплинский, под распоряжением которого производились постройки крепостные, ехал осматривать работы Инженерския, и пригласил с собою Хмельницкого. Койдак не мог веселить Зиновия; будучи построен над Днепром, он имел целью, уничтожить сообщение козаков Городских и Земских с Запорожцами. Это была черта, разделявшая родных братьев.

Но любовь к родине не угасала в великом человеке, не смотря на мелкие почести, которыми хотели его приманить к себе враги Малороссии. Боплан заложил и построил крепость Койдак; Хмельницкий приехал в отпуск на родину. Тогдашний Наместник, или Дозорца, Чигиринский, Пан Чаплинский, под распоряжением которого производились постройки крепостные, ехал осматривать работы Инженерския, и пригласил с собою Хмельницкого. Койдак не мог веселить Зиновия; будучи построен над Днепром, он имел целью, уничтожить сообщение козаков Городских и Земских с Запорожцами. Это была черта, разделявшая родных братьев.

Хвастливый Пан спросил будущего Гетмана по-Латыни, подтвердит ли он мнение всех знатоков, что это будет крепость непобедимая. Зиновий отвечал на том же языке: «Еще не слыхал я и нигде не начитывал, чтоб что либо созданное руками человеческими не могло быть ими же и разрушено.» Изтолковав ответ возмутительным, Чаплинский отправил Хмельцкого в Чигирин под стражею, но он бежал в Варшаву, освобожденный дочерью старосты, Анною, и подал Королю жалобу за своевольный и оскорбительный поступок с офицером Королевской Гвардии. Король приговорил обрезать один ус Чаплинскому, и стражник Скобкевский, присланный для исполнения приговора, обрезал ус Поляку.

Тогда дочь Чаплинского, против воли отцовской, вышла замуж за Хмельницкого. Первый сын ее Тимофей, по словам Архидиакона Алепского Павла, имел уже восемь лет во время последнего возстания Линчаевцев на Барабаша; по если мы вникнем, что он был уже в 1648 году Главнокомандующим в Молдавии, что в 1650 женился на Липулиной, то женитьбу Хмельницкого мы не можем иначе отнести как к годам 1630–1632, т. е. во время возстания Линчаевцев Тимоей мог иметь от 13 до 16лет. От нее Хмельницкий имел и другого сына, Юрия, с отцем ни в чем не сходного.

Вражда Чаплинского с Зиновием была неугасима; отрезанный ус, похищение дочери, и желание овладеть богатым Суботовым, разжигали эту ненависть.

Зиновий между тем жил на покое, в поместье своем; занимался хозяйством; он в тайне горевал об участи Малороссии. Николай Ялмужна Зацвилиховский был избран Поляками в Наказные Гетманы; он прославился в битвах с Татарами, его полюбили козаки и Запорожцы. Мимо Магнатов и Короля, послал он Асаула Макеева и Станичного Атамана Данилу Александровича к Царю Алексию Михайловичу. За чем их посылал, что писал, какой был ответ-не известно. Известно только, что в Июне месяце привезли они в Москву Гетманский лист и двух пленных Татар, и Царь им дал жалованье: Асаулу камку, кофтер, сукно лундыш да двенадцать рублей; Атаману сукно лундыш, тафту и десять рублей, да на обоих в добавок две пары соболей по челобитью.

1646.

Зацвилиховского нестало; он схвачен, отвезен в Варшаву и уже не возвращался; его место заступил Иван Барабаш, Асаул Генеральный, и Полковник Чигиринский.

Кто был Барабаш, о том потомство забыло; говорят, будто бы и современники не знали о том. В 1628 году пришел он в Запорожье, чрез четырнадцать лет разбогатев стал войсковым Асаулом, а там Полковником и Гетманом Наказным.

1642.

И Чаплинский продолжал быть Подстаростою, гнал Хмельницкого, да заботился о присоединении поместья его к обширным своим владениям. Однажды, послав Зиновия против ворвавшихся в Украйну Татар, он подкупил его оруженосца, и предатель, во время битвы, Ииаиес вождю своему лову такой удар, который был бы смертельным, еслиб не защитил его железный шлем; дело было проиграно. Упрекая оглушенного ударом Зиновия в малодушии и небрежности, Чанлинский арестовал его.

Наконец, притязатель чуждой собственности донес своему Старосте Конецпольскому, что Хмельницкий не имеет права владеть Суботовым, что это поместье принадлежит к Староству: получив позволение от Старосты, он вооруженною рукою выгнал Хмельницкого из Суботова, и овладел его достоянием.

С этими угрозами поехал он в Варшаву; Сенат объявил ему, что относительно поместья данный порядок судопроизводства не может быть изменен в пользу одного человека. У Зиновия уже не было жены; он имел любовницу и думал жениться на ней. Во время отлучки его Чаплинский сжег его мельницы и винокурни, увел его любовницу, а сына Тимофея, малолетнего, высек плетьми.

Зиновий снова жаловался. Сенат отвечал ему, чтобы он искал другую между красавицами, которых на свете много. Но эта поездка, эти жалобы доставили ему случай увидеть Владислава: он был представлен ко двору Коронным Канцлером Юрием Осолинским. Владислав носил тогда одно название Короля, желал укротить буйство Магнатов, и видел одно к тому средство: привлечь Козаков на свою строну. Он ласково принял Хмельницкого. «Ты в праве употребить противу Чаплинского одинаковые меры насильственные, и для всех Козаков, подобных тебе, это одно есть средство избавиться от притеснения», так сказал ему Коороль. И Хмельницкий возвратился в Малороссию Генеральным Писарем.

Барабаш в то время искал уже действительного Гетманства. Поляки его любили: «к Ляхам приличен был «, говорит одна из наших летописей, «и своей корысти только ищущи, изволил сам в счастии жити, а о войску нерадел, ниже о обиде людской.» И так Малороссияне ненавидели его. Мятеж вспыхнул; одна из сильнейших частей Запорожского войска, Линчаевцы избрали себе своего Гетмана, ушли на Никитин рог; к ним стали подходить другие козаки. В Запорожьи началась война междоусобная; тщетно Зиновий и Митрополит Могила старались прекратить ее ужасы; козаки дрались с козаками. Линчаевцы были усмирены.

Тогда открылось предательство Барабаша. Поляки, Жиды, Униаты, Иезуиты налегли с помощию Наказного Гетмана на Малороссию, и козаки все вдруг взбунтовались. Рада, под начальством Судьи, Антона Полежая, стала допрашивать Барабаша об его намерениях: Барабаш поклялся действовать в пользу войск; Хмельницкий воспользовался этим случаем уговорил предателя написать к Королю жалобу на Жидов и Униатов. Барабаш написал ее и отправил.

Владислав всегда любил Козаков; он и прежде вместе с Шведским Королем, перед отцом своим за них предстательствовал. Послание от Барабаша было им принято благосклонно и передано Сенату и чинам на разсмотрение.

Король в отзыве к Магнатам так выражался: «Всякое правление насильственное и тиранское никогда не было прочно и долговременно, но яко нечто вынужденное и взаимными интересами и согласием не укрепленное, всегда оно разрушалось и с треском падало. А что народ Русский, с городами, селениями и землями своими соединился с Польшею добровольно, на одинакие и равные с нею права и преимущества, сего опровергнуть мы ничем неможем, яко утвержденного торжественными договорами и пактами, в привилегиях и архивах хранящимися. Ежели же на опровержение того поставлять причиною народные возмущения, то справедливость требует противоставить им и гонения на них, нарушающие права и свободы народные.»

Но Король издавна был обезсилен уже Вельможами; они не согласились с его мнением: напрасно толковал он с своим бурным Сеймом; уговоры не действовали на эти необузданные головы. Король отвечал Наказному Гетману чрез Малороссийских депутатов, и этот ответ послужил весьма не в пользу для Поляков.

Барабаш известил Сейм об опасности поголовного возстания, тайно убил Полежая, и скрыл от всех, кроме Генерального Писаря, ответ Королевский; в нем было сказано: «Поневаж вы воины е те, то что вам возбраняет стать за себя и за свою свободу? Ибо видно жребий ваш таков, чтоб иметь все от меча, и даже самую свободу; а я помогать вам не в силах, будучи обуреваем партизанством и их факциями.»

Еслиб Хмельницкий не был Генеральным Писарем, то и он не знал бы этих слог достопамятных, где вся ничтожность Короля, вся горесть его, все буйство скопища Магнатского и наконец вся гибель Польши заключаются.

Несколько раз Хмельницкий уговаривал Барабаша объявить чинам, народу и войску слово Королевское. Он доказывал, что этим благоволением ободрена будет Малороссия. Он советовал дать знать из под руки Полякам о мыслях Королевских, и тем укротить их гонения и насилия; не будут ли образумлены, думал он, по крайней мере страхом всеобщего возстания, позволенного самим Королем. Все эти старания Хмельницкого были напрасны.

Барабаш был слишком задарен Панами; он переписывался с Магнатами, советовал поголовное истребление Запорожцев, а Поляки с боязни думали о свободе Малороссиян; с ней сопряжена была потеря поместьев Украинских, и свою предательскую переписку, вместе с Королевским универсалом, изменник хранил в сундуке, под воротами. Сын Полежая Иван был избран в Запорожьи Атаманом. Конецпольский дал вспоможение Наказному Гетману. Асаул Темиря с 500 человек Земской Польской стражи, и с 3000 козаков, был отправлен против Полежая. У каменного затона, Темиря разбил Линчаевцев, которые не ожидали нападения; Никитинская Сеча сдалась Полякам, Полежай был убит на сражении. Барабаш в это время успел съездить в Польшу и возвратиться в Украйну.

Зиновий между тем вызвал Чаплинского на поединок, и за такой отчаянный поступок едва было не заплатил собою и родиною: шлем и латы спасли его от убийц, подосланных трусливым Подстаростою. Уже грозила ему голодная смерть в тюрьме, куда заключил его Александр Конецпольский, по доносу Чаплинского; но к счастию, жена донощика Подстаросты, любовница Хмельницкого, изходатайствовала свободу для прежнего своего любовника. «На нашу беду, говорят Поляки, Хмельницкий ускользнул из рук Конецпольского.»

Тогда, видя невозможность преклонить Барабаша к объявлению в народе слова Королевского, он решился хитростью овладеть универсалом и объявить его; песня народная лучше истории нам о том разсказывает.

Хмелницкий попросил, говорит она, в кумовья к себе Барабаша в город Чигирин, и когда Барабаш подпил, Хмельницкий сказал ему: «Годи тоби, пане куме, лысты Королевские держаты! Дай мини хоть прочытаты. «- На что тебе, кум, знать их? отвечал Барабаш. Нам лучше быть в дружбе с Поляками, «ниж тилом комаров годувать.» Тогда Хмельницкий дал еще лучшего вина, Барабаш напился пьян и уснул, а Хмельницкий вынул у него ключи и послал в Черкасы, к жене Барабаша, слугу своего, который объявил, что муж требует листы Королевские. «Десь то мому Пану лыхом знудылось «, сказала, жена, «що с Хмельницким гуляты зхотилось», и указала сундук под воротами. Слуга достал бумаги, и привез к Хмельницкому. Поутру Барабаш проснулся: нет ни ключей, ни Хмельницкого; он разбудил Старосту Кричевского и поехал в погоню за кумом.

Но было поздно. 7 Августа в 1647 году Хмельницкий прибыл в Сечь Запорожскую.

1647, Августа 7.

Он явился прямо на остров Бучый к Линчаевцам, оттуда с ними он прибыл в Никитин Рог. Там нашел он только триста человек, готовых к войне, и способных под ружье; прочие были разсеяны, находясь иные на рыбной и звериной ловле другие по Дону и по Донцу разъезжая и грабя купечество.

К ним призвал Хмельницкий Козаков реестровых, которые оставались от командования Гулака и проживали в зимовьях Запорожских, три тысячи сто пятнадцать человек. Он созвал Раду, прочел ей письма Барабаша и универсал Королевский. «Выбирайте любое» сказал он: «гибель со славою, или гибель со стыдом.» Козаки, не дождавшись окончания речи, единогласно объявили готовность на предприятие в пользу отечества и прикрыли его шапками, в знак выбора его в Гетманы. Но он отвергнул это предложение до общего, согласия всего народа и войска, а вызвался предводительствовать ими в прежнем чине своем и объявил, что необходимо взять Койдак.

Крепость была наполнена войсками Польскими, недопускавшими соединения городских козаков с Запорожскими. Хмельницкий пошел на приступ неожиданно. Козаки спешились, и сделав фальшивый приступ к Койдаку со степной стороны, криком и пальбою обратили на себя внимание осажденных. В то время, другой отряд Хмельницкого прополз Днепровским берегом к самой крепости, и водными воротами вошел в нее почти без сопротивления. Внутри крепости козаки ударили решительно на Польское войско, и произвели в нем страшное поражение Козаки, действующие со степной стороны, увидев товарищей своих внутри крепости, пошли на приступ действительный; а как войско неприятельское было занято работою со стороны реки, то они вломились в ворота немедленно, и окончили поражение так, что ни одного Поляка не осталось, который бы мог известить о истреблении товарищей. Амуниция, артиллерия и всякого рода запасы, хранившиеся в Койдаке, достались в добычу Хмельницкому, и помогли ему вооружить войско. Койдак назначен был сборным местом для войска, Малороссийского.

Митрополит первый получил от Хмельницкого известие о королевском дозволении козакам достигнуть свободы оружием. Он не только одобрил предприятие Хмельницкого, но наложил проклятие на всех, кто не станет под его знамена; одна из последних молитв в жизни нашего Первосвятителя была об успехе оружия, подъятаго козаками за Малороссию.

Из Койдака были разосланы окружные грамоты в города и селения; прописывая письменное соизволение Королевское на поголовное возстание Козаков, и объявляя свое предприятие освободить Малороссию, Хмельницкий в этих листах уговаривал войска, чтоб отложились от наказного Гетмана Барабаша, от «сего дознаннаго зрадцы и предателя отечественного, какшактующего тайно и явно с Поляками на пагубу народную.»

Он предлагал всем и каждому, собраться к нему в Койдак для дальнейших совещаний. Скоро после оповещения пришли 3000 регистровых козаков: Полтавский, Миргородский, Гадячский и части других полков.

Они удалились от Барабаша в то время, когда, он отбирал от Поляков новую присягу в верности к службе Королевской, при поисках над Хмельницким и его сообщниками.

Поляки взволновались от возстания Козаков; на одного Барабаша была у них надежда, а Барабаш об одном лишь и мыслил-о действительном Гетманстве-ему жало душу слово: Наказный. И Сейм утвердил его Русским Гетманом обеих сторон Днепра и Войска Запорожского. Он достиг двух целей, одной обетованной, другой, вовсе неожиданной-булавы и смерти.

С величайшею поспешностию известил он Коронного, Гетмана Потоцкого о действиях Зиновия Богдана. Потоцкий столь же поспешно, отправил к нему сына своего с 9000 коронных войск. Барабаш и сын Коронного Гетмана соединились в городе Черкасах; тут они сделали все необходимые распоряжения к нападению на Хмельницкого: при новом Гетмане было 5000 войска регистрового, присягнувшего в верности. Эти козаки сели с ним в лодки, и отправились вниз по Днепру с тем, чтоб осадить Койдак, и от реки сделать в крепость высадку. А Потоцкий должен был обложит крепость от степной стороны, и преградить осажденным отступление.

Между тем Хмельницкий успел уже списаться с Ханом Крымским, и склонил его на свою сторону. В этом деле помогли ему не столько дары и обещания, сколько разрыв Орды с Королевством. Поляки посылали ежегодные дары Хану Крымскому, а теперь Оссолинский написал к нему: «Да будет Вашему Ханскому Высочеству ведомо, что Вы имеете дело с Королем, который умеет охранять свой народ, а не платить дани», и Хан вступил в союз с Хмельницким.

Народ во всей Малороссии уже не тайно роптал, но громогласно говорил дерзкие против Польши речи; уже Украйна из конца в конец волновалась. Барабаш с войском плыл Днепром, Потоцкий двинулся к Койдаку степью.

Хмельницкий узнал о намерении Барабаша; он приготовился принять и его, и Стефаиа Потоцкого. Для флотилии Барабашевой, на одной из Днепровских кос, далеко в реку вдавшейся, построил он сильную батарею, снабдил ее тяжелою артиллериею, пехотою с длинными копьями; все это прикрыл он, насадив вокруг батарей тростнику и кустарников. В Койдаке оставил небольшое число пехоты, и приказал ей безпрестанно появляться на городских валах, обманчиво увеличивая число осажденных перед осаждающими. Сам он со всем остальным войском скрылся в оврагах, в нескольких верстах от Койдака. Войско Стефана Потоцкого шло степью в уровень с ладьями Барабаша. Коль скоро с батареею поровнялась эта флотилия, батарея дала залп из пушек, столь удачный, что многие суда были разбиты и потоплены, другие отяжелели от людей, вскочивших в них из потопающих, и Барабашцы начали в безпорядке приступать к берегу. В тоже время Хмельницкий вышел из оврагов, и ударил Потоцкому во фланг и в тыл. Такого нападения Поляки вовсе не ожидали; сражение было губительное; войско наше врезалось в средину врагов, и отняло у них всю артиллерию. Выстрелы и пики столь для Поляков ненавистные, довершили истребление. Драгуны, рабы Польского шляхетства, недовольные своею одеждою, передались Хмельницкому; жолнеры были перерезаны, а козаки реестровые положили оружие. Из чиновников осталось в плену сорок три человека; в числе их и Стефан Потоцкий, брошенный в поле потому, что за ранами нельзя было его везти: там и скончался несчастный, двадцатичетырехлетний сын Коронного Гетмана.

Истребив войско Польское, Хмельницкий обратился к регистровым козакам, приплывшим с Барабашем. Они дрались уже, с Линчцевцами. Хмельницкий выставил перед ними белое знамя, с крестом и надписью: «Мир Христианству!»-Битва прекратилась. Урядники войска Барабашевского, и многие козаки, положившие оружие, стали под священным для них знаменем, и Хмельницкий произнес к ним следующую речь:

«Помыслите, братия и други, помыслите и разсудите: против кого вы вооружились, и за кого хотите брань с нами иметь, и кровь нашу и свою туне проливать? Я и окружающее меня товарищество; есть единокровная и единоверная ваша братия; интересы и пользы наши одни суть с пользами и нуждами вашими; мы подняли оружие не для корысти какой или пустого тщеславия, а единственно на «оборону отечества нашего, жизни нашей, и жизни чад наших, а равно и ваших. Все народы, живущие во вселенной, всегда защищали и будут защищать бытие свое, свободу и собственность; самые даже пресмыкающиеся по земли животные, каковы а суть звери, скоты и птицы защищают становища свои и гнезда до изнеможения, и природа, по намерению Творца всех и Господа, снабдила всех их разными к тому орудиями, в самых членах их. Почтоже, братия, быть нечувствительными, и влачить тяжкие оковы рабства в дремоте и постыдном невольничестве в собственной земле? Поляки, вас вооружившие на нас, суть общие враги и неприятели наши. Они все уже от нас отняли: честь, права, собственность, и самую свободу разговора, и вероисповедания нашего; остается при нас одна жизнь, но и та ненадежна и несносна самим нам; да и что за жизнь такая, когда она преисполнена горестей, страхов и всегдашнего отчаяния? Предки наши, известны всему свету, Словене или Савроматы и Руссы, соединясь с Литовцами и Поляками добровольно и ради защиты от иноплеменников, пришли к ним с собственною своею природною землею, с своими городами и селениями, с своими даже законами, и со всем, в жизни нужным, а Поляки ничего им, ни нам не давали ни на один пенязь! А заслуги наши и предков наших Полякам в обороне и разширении Королевства их, известны суть всей Европе и Азии. Да и самые и Поляки хрониками своими очевидно то доказывают. Но пролитая за них кровь наша и избиенные на ратных полях тысячи и тьмы воев наших награждаются от Поляков одним презорством и насилием и всех родов тиранствами; а когда вы, братия наши и други, когда не видите уничижения своего, от Поляков, и не слышите презрительных титулов, наданных вам от них, то есть, титулов хлопа, схизматика, то вспомните по крайней мере недавние жертвы предков ваших и братии вашей, преданных коварством и изменою, и замученных Поляками самим неслыханным варварством; вспомните, говорю, о сожженных живых в медном быку: Гетмане Наливайке, Полковнике Лободе и других! Воззрите на ободранные и отрубленныя головы Гетмана Павлюги, Обозного Гремича и других! Вспомните наконец Гетмана Остряницу, Обозного Сурмилу, Полковников Недригайлу, Баюка и Рындича, коих колесовали и живьм жилы тягли! А премногих с ними Чиновников ваших живых же на спицы воткнули и другими лютейшими муками жизни лишали! Не забывайте, братия, и тех неповинных младенцев ваших коих Поляки на решетках жарили и в котлах варили. Все оные страстотерпцы замучены за отечество свое, за свободу и за веру отцев своих, презираемую и ругаемую Поляками в глазах ваших; и сии мученики, неповинно пострадавшие, вопиют к вам из гробов своих, требуя за кровь их отмщения, и вызывают вас на оборону самих себя и отечества своего.»

Хмельницкий кончил речь. Войско взволновалось, поднялся шум; козаки стали бросать оружие и кричали: «Повелевай нами, Хмельницкий! повелевай! веди, куда честь и польза наша требует; отомстим за страдальцев наших и за поругание веры нашей! Да не увидим более поношений наших, не услышим стону потомства нашего. Одно теперь смущает нас: мы клялись пред Богом, и учинили присягу на Евангелии в верном послушании Барабашу, сему врагу отечества и предателю нашему.» Хмельницкий отвечал: «Бог сведущ; обратит клят вы сии на главу того, кто их, вынудил и призывал и имя Его всуе. Законы божественные и гражданские всегда таковые клятвы уничтожают, и вы от них свободны; а больше всех клятв, вы обязаны отечеству своему самою природою, и вере святой, символом ее, вами исповедуемым; им поборайте, и за них стойте; а более сих жертв ничего от вас не требуется.»

Ободренные речью великого человека, Козаки бросились искать Барабаша, чтобы предать его на суд войска.

Историки спорят о роде смерти предателя, но все знают, что он погиб насильственно. Одни говорят, что он найден в ладье, и несмотря на мольбы о пощаде, Джеджеля заколол его; другие разсказывают, что его из ладьи вытащили, и повели на берег, но он вырвался и бросился в Днепр, откуда уже не выплыл. Истина, словами Гетмана Хмельницкого, в его универсале под Белою церковью, повествует, что Барабаш был предан Днепровским глубинам; а предание говорит, будто он пьяный спал в ладе своей, и его сонного Запорожцы кинули в волны Днепровские. Один из сынов Украйны сказал о нем: «Он пропил жизнь, а смерть проспал. «Козаки тогдашние воскликнули: «Погиб нечестивый! да погибнет и намять его с шумом!»