Степная дипломатия

Степная дипломатия

После оглушительной неудачи похода князя Черкасского попытки отыскания путей на Восток через Среднюю Азию русскими правителями оставлены не были. Конечно, войска уже не посылали, но рекогносцировочные группы армейских топографов и разведчиков сделали еще несколько попыток проложить маршрут. В Каспийское море для описания его берегов было направлены несколько экспедиций, в одну из которых вошел и поручик Кожин, отказавшийся идти с Черкасским в поход. После разгрома отряда освобожденный от обвинений, он снова занялся картографированием Каспийского побережья и столь преуспел в этом деле, что составленные им карты были презентованы французской Академии наук в качестве научного пособия. Это было высшим знаком признания его трудов, какой только можно было себе вообразить.

Одно время предполагали даже путь в Индию проложить через Сибирь, Китай, с которым имели регулярные дипломатические сношения, и Тибет, как бы в обход враждебных ханств. Для такого «обходного маневра» очень удобно было использовать калмыков, чья власть в степи была сильна, а ханы их имели отличный повод для посещения Тибета — буддисты по вероисповеданию, правители калмыков получали ханские регалии от далай-ламы именно там.

Злой гений князя Бековича-Черкасского калмыцкий хан Аюка, железной рукой правивший в степи не один десяток лет, умер 19 февраля 1724 года. После его кончины остались восемь сыновей, но власть попыталась узурпировать ханша Дарма Бала, за год до того так взбунтовавшая калмыков против русского престола, что пришлось даже посылать в улусы карательную экспедицию. По указу из Петербурга ненадежную ханшу отставили и впредь наместником ханского престола повелели считать сына Аюки — Черен-Дундука.

Хан Аюка обращался к императору Петру с просьбой отпустить его на поклон к далай-ламе, но получил отказ. Петр заподозрил старого хитреца в том, что тот затевает очередную каверзу, и велено ему было ответить: «При старости лет твоих, такой дальний и продолжительный путь весьма неудобен, а по сему, пользы службы нашему величеству для, оставь сие предприятие». Ставший наместником престола сын Аюки в 1728 году также подал прошение, в котором изъявлял желание отправиться в Тибет к далай-ламе, дабы помянуть усопшего отца. Но русский двор и в этот раз ответил отказом, посоветовав Черен-Дундуку не ездить самому, а отправить особое посольство, которому и поручить исполнить все необходимые обряды.

Повинуясь этому наказу, Черен-Дундук и его мать Чуюла направили в Тибет посольство Калики Гюленя и при нем сорок всадников. Этот отряд прошел через Казань и Тобольск к китайской границе, снабженный продовольствием, подводами и всем остальным необходимым в пути за казенный счет. В Тобольске к посольству присоединился в качестве «пристава» тамошний дворянин Федор Пошехонов и с ним толмач Плотников. Но от этих сопровождающих калмыки отделались в Урге, сказав, что поедут не прямо к далай-ламе, а сначала в Пекин и уж оттуда в Тибет. Для проезда в Пекин пристав и толмач не имели соответствующих бумаг, и китайские власти их просто не пропустили далее, принудив вернуться в Селенгинск.

По возвращении этого посольства в Россию Гюленя и его людей, прямо с русской границы взятых под стражу, доставили в Москву, где с них сняли подробный допрос. При обыске у посла изъяли двенадцать листов, писанных далай-ламой к Черен-Дондуку лично и калмыцкому народу вообще. Послания перевели и не обнаружили ничего вредного: это были благословения народу калмыков, «дабы сохранить его от всяких напастей». Посольство привезло от далай-ламы для Черен-Дундука жалованную грамоту, ханское знамя, убор и прочие знаки ханского достоинства. Но Черену они так и не достались — эти ханские регалии получил 10 сентября 1733 года Дундук-Омбо, призванный на ханство вместо Черен-Дундука, показавшего себя «не способным к управлению».

На допросах в Москве калмыки Гюленя рассказали, что в Пекин они поехали, потому что китайцы, у которых идет война, прямо ехать к далай-ламе не позволили, поскольку путь туда пролегал через опасные места. Потом из Пекина они ехали от одного города к другому на юг три месяца, до Калганской степи, а от Калгана пошли во владения далай-ламы, до которого добирались еще три месяца. В самом же Тибете прожили они два месяца и, исполнив поручения пославшего их наместника Черен-Дундука, отправились в обратный путь, оставив у далай-ламы трех юношей для обучения. С ними далай-лама переслал священные для буддистов идолы-бурханы, книги, листы благословений и лекарства. С посольством к калмыкам отправились также тибетские ламы и лекари.

Кроме того, посланники рассказали, что от далай-ламы наследнику Черен-Дондуку был присвоен некий чин, но «в чем состоит достоинство того чина, они не знают». Им велено было также передать на словах: «Дается Черен-Дундуку от далай-ламы благословение на счастье».

* * *

Став ханом, Дундук-Омбо в 1738 году также захотел отправить посольство в Тибет и писал на имя императрицы Анны Иоанновны, прося на то разрешения; объяснял он это свое желание необходимостью исполнения обрядов буддизма «ради спасения себя в этой жизни и будущем веке». Императрица «оказала свое соизволение на сие прошение», и в июне того же 1738 года калмыцкое посольство из семидесяти человек во главе с Джамбой Джамбе отправилось в дальний путь через Казанскую и Симбирскую губернии, опять же за казенный счет. Кроме проезжих бумаг через все города русского государства, им выдан был «особливый паспорт» для проезда через китайское государство. К этому посольству присоединился селенгинский дворянин Иван Резанов и толмач Степан Савельев.

Причина, названная калмыцким ханом в прошении к русской императрице, не была главной. Настоящее, сохраненное от императрицы в тайне, задание для посольства Джамбе заключалось в получении от далай-ламы благословения на сохранение ханского титула по наследству за детьми Дундук-Омбо.

Приставленный к посольству Резанов в дороге умер, и задание его взял на себя толмач Савельев. Как калмыки имели свое «особое поручение» от хана, так и русские имели свое. Им было велено во время пути расположить к себе калмыков «ласковым обхождением и поступками», с тем чтобы они взяли их с собою к далай-ламе в Тибет. Если посольство пойдет на Пекин, то препятствий ему велено было не чинить. По прибытии на место господам Резанову и Савельеву следовало попасть вместе с калмыками на аудиенцию к далай-ламе, «где о том далай-ламе, его дворе, порядках, с которыми калмыцкие посланцы на аудиенции принимаемы, иметь всякое примечание и потом о сем записать тайно». В случае, если на аудиенцию они не попадут, следовало расспросить о ней у самих посланцев, выведав все подробности. Русское правительство особенно интересовало: какова власть далай-ламы, сила его государства, доходы его? С кем граничит Тибет? Чем изобилует и чем недостаточен? Ведет ли войны? А если ведет, с кем именно? Обо всем этом следовало расспрашивать не только тибетцев, но и по дороге китайцев, и вообще всех, с кем удастся разговориться.

Впрочем, до всего этого дело не дошло. Калмыцкое посольство надолго застряло в Селенгинске, дожидаясь из Пекина разрешения ехать далее. Наконец китайские власти ответили, что не могут его пропустить, потому что посол везет с собой десять калмыцких мальчиков, которых хотят оставить для обучения в Тибете, и, кроме того, с посольством следуют четверо русских, о которых в бумагах ничего не сказано. Посольству ничего более не оставалось, как вернуться в калмыцкие улусы.

Лишь спустя почти десять лет, уже во времена правления Елизаветы Петровны, посольство внука Аюки-хана — Дондук-Даши прошло до Тибета через Хиву, Бухару и Индию и вернулось через два года с известием, что далай-лама оставил этот свет и скоро должен перевоплотиться в другого человека.

Про далай-ламу и Тибет при русском дворе знали немногое. Известно было только, что он является первосвященником буддистов, которые утверждали, что он бессмертен и при крайней старости его душа просто покидает телесную оболочку и переселяется в тело юноши или младенца, «какового определяет имеющее к тому надежные указания духовенство».

* * *

Между тем насущные интересы России требовали гораздо большего знания, а главное, крепких связей не только с Индией, но и с Китаем, где жило немало русских. Уже в XVII веке существовала в Пекине особая русская слобода, в которой жили потомки тех, кого когда-то угнали во время пограничных конфликтов. В 1699 году некий Гришка Игнатьев, человек купца Ильи Гостева, отправленный по указу царя под видом купеческого дела в Китай, вернувшись оттуда, рассказал в нерчинской проездной избе воеводе Ивану Самойловичу Николаеву о том, что видел и что узнал.

Русский лазутчик прибыл в Пекин с караваном купца Спиридона Минчиусова в том же 1699 году и нашел, что русская слобода находится «в Пекине, к востоку на правой руке, в углу града, у стены». Слобода расположена вокруг православного храма и населена «русскими людьми, полоняниками, которые живут в китайском государстве». Возле этой слободы находятся высокие земляные стены — «в три аршина покладены»; в этих стенах помещаются купеческие караваны, а также табуны коней, пригоняемые монголами. Русский посольский двор от того места находился в нескольких верстах.

С караваном Минчиусова прибыл протопоп о. Василий Александров, который отслужил в слободской церкви несколько литургий, чем очень порадовал местных жителей. Живший в слободе священник о. Михаил был очень стар и «через то скорбен очами», так что служить уже не мог, а рукоположить кого-нибудь из местных не было возможности — все были неграмотные. Староста храма пек просфоры, а Писания читал сын о. Михаила, которого тот выучил читать, но этих двух нельзя было ввести в сан, так как оба они были холостыми, а такое не положено по церковному уставу.

Григорий Игнатьев рассказал, что на торге хорошо идут русские меха и сафьян, а у китайцев стоит закупать камку — шелковую китайскую ткань с разводами и узорами. При этом он отмечал, что на торге ходит много фальшивой монеты, сделанной из серебра с примесью меди: «такого серебра у них много». Настоящие «серебро и злато в Китае дорого крепко».

Игнатьев в подробностях описал путь караванов, места стоянок, расположение колодцев, где можно получить корма для скота и дрова. Но многое для него осталось неизвестным, потому что за иностранцами китайцы следили открыто и их сыщики ходили за всеми русскими буквально по пятам. За каждым выходившим из посольского двора непременно следовали два-три «служилых человека», державшихся нарочно на виду, чтобы иностранец знал, что за ним идут. Они провожали русских всюду: на торг, в харчевню, даже в церковь. Придя в храм, «служилые» деликатно оставались в притворе, снимали шапки и терпеливо ждали, когда закончится служба, а потом провожали «своего человека» обратно. При таких наблюдателях многое разведать было затруднительно.

Отношения между Россией и Китаем были довольно упорядоченными, но их не стремилась развивать китайская сторона, которая почитала всякое ощутимое присутствие иноземцев в жизни Поднебесной империи излишним. Китайские караваны шли в Россию через Сибирь, а в Индию, как показали опыты калмыцких посольств, путь через Китай был не надежен и зависел от условий китайской стороны. Таким образом, главной дорогой к богатствам Востока оставался путь через Хиву и Бухару.

* * *

В 1730 году при правлении государыни императрицы Анны Иоанновны прислал в Уфу посольство к воеводе Бурлину, прося принять его в русское подданство, теснимый соседними племенами хан Малой Киргизской Орды Абдулхаир. Весной 1731 года к нему для переговоров был направлен «старший переводчик по секретным делам» мурза Алексей Тевкелев, сделавший карьеру «по части секретной дипломатии» еще во времена Петра Великого. Он сумел убедить киргизов в пользе русского покровительства и тех выгодах, которые сулит заложение в степи города; из него, дескать, легко будет торговать с киргизами и прийти им на помощь, если нападут враги.

В 1733 году Тевкелев побратался с Абдулхаиром, став его «тамыром» — названым братом, — и привез с собою в Уфу его сына Эрали-султана, старшин Средней и Большой Орд, а также представителей каракалпаков. Эту делегацию отвезли в Петербург, где идея построения города на реке Ори была поддержана обер-секретарем и тайным советником Иваном Кирилловичем Кирилловым, подавшим в Сенат проект, который был одобрен и по которому 1 мая 1734 года последовало распоряжение императрицы Анны Иоанновны, поручившей строительство Кириллову.

15 июня Тевкелев и Кириллов выехали из столицы во главе целой экспедиции назначенных к новому месту службы чиновников и военных, морских офицеров — для устроения будущего порта на Аральском море и геодезистов — для планировки города. В Москве прихватили священника, нескольких студентов Славяно-греко-латинской академии, лекаря, натуралиста, горного инженера. К месту строительства нагнали людей, войска, и вскоре город, названный Орском, стал расти буквально на пустом месте. Оттуда формально управлялись земли степных владык, составлявшие значительную часть современного Казахстана — до Аральского моря включительно. Фактически эти земли никому не подчинялись, это была все та же степь, жившая все по тем же законам грабежа и насилия. Но именно к ней и были обращены помыслы тех, кто желал укрепить русское владычество над караванными путями. Еще в год основания Орска от того места, где более тысячи рабочих строили крепость и новый город, в степь отправилась команда топографов под командой геодезиста Муравина; они имели все то же задание: отыскать надежный путь к Хиве. Эта экспедиция приготовила разборные суда на Яике, чтобы перенести их на Арал и исследовать берега этого моря. Но планам этим не дано было осуществиться, хотя несколькими годами позже Муравин дошел-таки до Хивы, где он и его товарищи оказались в самом центре интриг «восточной политики». Эти похождения русских в Хиве требуют отдельного рассказа.

* * *

В 1739 году Абдулхаир, кочевавший в степях между Оренбургом и Аральским морем, известил русское правительство, в подданстве которого состоял с 1731 года, о желании построить новый город с крепостью возле реки Сыр и просил прислать туда постоянный гарнизон. Этому обращению Абдулхаира к русской императрице предшествовала череда событий, совершенно запутавших политическую ситуацию вокруг Хивы.

Хивинский хан Ильбарс Третий, в 1728 году наследовавший ханство после смерти коварного Ширгози, в финале своего правления подвергся атаке с двух сторон. Почти одновременно к нему прибыли два посольства: от хана бухарского Абул-Феиза и персидского шаха Надира. Оба посольства требовали выражения покорности. Ильбарс же, будучи настоящим хивинским ханом, поступил так, как и принято было в этом ханстве: он решил не покоряться ни тому и ни другому, а оба посольства распорядился умертвить самым коварным образом.

Узнав о том, что его посольство вырезали, Надир-шах, стоявший с войсками под Чарджоу, пошел в поход на Хиву, а ему навстречу выступил с войском Ильбарс. Шах запер хивинского хана в крепости Ханки, находившейся в тридцати пяти верстах от Хивы, и в конце концов взял крепость. По приказу Надир-шаха Ильбарса и тридцать его приближенных, в отместку за уничтожение послов, живыми закопали в землю.

Перепуганные суровостью шаха, хивинцы отправили послов к Абдулхаиру с просьбой стать ханом. Они надеялись, что Надир-шах не посмеет напасть на подданного русской короны. Однако Абдулхаир, опасаясь, что хивинцы замыслили очередное коварство и выдадут его Надир-шаху, отказался покинуть родные стойбища и со всей возможной энергией принялся обозначать свою лояльность русским.

Обрадованная столь похвальными устремлениями, императрица 20 августа 1739 года подписала указ о немедленной посылке к хану людей для выбора места построения крепости. Исполнение этого поручения было возложено на поручика Оренбургского драгунского полка Дмитрия Гладышева, знавшего татарский язык; ему были вручены грамота от императрицы и письмо от князя Урусова, которые он должен был вручить хану. Для съемок местности с ним ехали геодезист Муравин, инженерный надзиратель Назимов и переводчик Усман Арасланов. Для конвоя им дан был небольшой отряд казаков.

* * *

Гладышев и его люди выступили из Оренбурга 3 сентября 1740 года и более месяца добирались до кочевья Абдулхаира. Не дойдя до него 100 верст, они подверглись нападению разбойничьей шайки из Чиклинского рода киргизов — двумя десятками всадников распоряжались Адиль и Янгилда, племянники главы рода Бабея. Захватив русских, не обращая внимания на крики, что они следуют к их собственному хану, разбойники крепко всех связали, избили и ограбили. Гладышева пырнули ножом в спину. Оказалось, что разбойники охотились именно за поручиком, который когда-то сопровождал к Абдулхаиру полковника Тевкелева. Тогда папаша Адиля и Янгилды, славный батыр Байдара, надумал угнать у русских посланцев табун коней — в степях такие занятия считались почетным делом удальцов. Но караульные, которыми командовал Гладышев, службу несли бдительно, заметили угонщиков, открыли по ним огонь, уложив нескольких киргизов, и лихого Байдару в том числе. Теперь подросшие сыновья пошли по проторенной предками дорожке и этот свой грабеж объявили местью за гибель незабвенного родителя. Чувство горя по погибшему отцу отчасти было заглушено завладением имуществом отряда и уводом в полон яицкого казака Романа Федорова и Петра Максимова, денщика надзирателя Назимова. Разбойники со своей добычей унеслись в степь, а ограбленные и избитые русские посланцы продолжили свой путь, благодаря Бога за то, что ограничилось все только этим. По тогдашним меркам, можно сказать, они весьма дешево отделались!

* * *

Прибыв в ханское кочевье, Гладышев и его люди самого Абдулхаира не застали, а потому передали подарки, присланные для хана от казны, его жене ханше Пупайе и старшему сыну Нурали-султану, который специально ждал русских, чтобы сопроводить их к отцу, предусмотрительно державшемуся подальше от кочевья. С Нурали были его дядя Нияз, который прежде ездил с Тевкелевым в Петербург, и шестеро телохранителей хана.

Отдохнув четыре дня в гостях у ханши, отряд Гладышева с Нурали-султаном и Ниязом отправился в степную ставку хана. «Здесь известно, — сказал ему Абдулхаир, — что персидский шах Надир идет на Хиву. Мне же хочется, чтобы город этот был под властью ее императорского величества. Сего ради намерен я ехать в Хиву, и чтобы ты был при мне. Оттуда отправишься навстречу шаху и покажешь ему присланную мне ее величеством грамоту с тем, чтобы шах со мною не ссорился». Гладышев отвечал на это, что коли прислан к нему, то и должен поступать по его ханскому приказу.

Переночевав в ханской ставке, наутро Гладышев и его люди присоединились к ханскому конвою, состоявшему из 3 тысяч нукеров, набранных из киргизов, каракалпаков и аральцев. Снявшись со стоянки, хан выступил на Хиву, добравшись к вечеру до перевоза на реке Улударье, имевшей в этом месте ширину более 150 метров. На берегу были заготовлены двадцать больших лодок для переправы. Возле них и заночевали. Утром начали переправляться, ставя по три-четыре лошади в лодку, а иных пуская вплавь; закончили переправу 4 ноября. К тому времени на хивинский берег прибыла делегация из двух десятков хивинских вельмож во главе со знатным узбеком Авест-Мираном. Хивинские чины слезно просили хана как можно скорее прибыть в город, поскольку им достоверно известно, что шах собирается идти на Хиву. Абдулхаир внял их просьбам и выступил столь поспешно, что русские отстали в степи и долго плутали по ней, прежде чем вышли к городу. Там они узнали, что Абдулхаир уже принял ханство.

Провожатые ввели Гладышева в ханский дворец, где в парадной зале его принял Абдулхаир, сидевший на ханском месте — возвышении, покрытом богатым персидским ковром. На ковре была большая подушка красного бархата, на ней восседал хан, голову которого покрывала чалма из красного шелка. По бокам располагались сорок знатных хивинцев и его степных старшин.

Гладышев поздравил Абдулхаира с избранием на ханство. На это поздравление хан ответил: «Я благодарю Аллаха за то, что Хива отныне находится в подданстве русской императрицы».

Окружавшие хана хивинцы хмуро молчали, явно не разделяя его оптимизма по этому поводу. Покончив с формальными приветствиями, хан перешел к делу. Ему нужны были люди из отряда Гладышева, чтобы послать их к шаху Надиру с письмом, в котором объявлено было бы, что хан Абдулхаир, подданный русской императрицы, принял под свое начало город Хиву, дабы подчинить его русской государыне. А так как шах является союзником русской короны, то «разорения ради того города ходить бы не изволил».

Для исполнения поручения выбраны были геодезист Муравин и толмач Арасланов, выехавшие на следующее утро, 8 ноября, в лагерь Надир-шаха. До стоянки персидского войска они добрались к вечеру, а утром 9 ноября их принял шах. Муравин передал ему письма от Абдулхаира, ознакомившись с которым шах сказал, что вполне расположен к новому хану, но желал бы вести переговоры с ним самим, а потому предлагал Абдулхаиру прибыть к нему лично. Муравин и толмач отправились обратно в Хиву. С ними вместе приехали трое знатных хивинцев, присланных шахом, во главе с Мухаммед-беком, который успел некоторое время побыть «владельцем Хивы», прежде чем сбежал на службу к Надиру. Они передали хану личное послание от Надир-шаха, которым тот гарантировал ему неприкосновенность и обещал, что отдаст Хиву в его владение. Прочитав его, хан уведомил Гладышева, что хочет тотчас ехать к шаху и просит себя сопровождать.

Гладышев поспешил к ханскому дворцу, во дворе которого уже собрались всадники ханского конвоя. Абдулхаир был в ханском облачении, сын его Нурали-султан почему-то держал в руках лук со стрелой, лежащей на тетиве. Хана и сына окружали люди, накануне пришедшие с ними из степи. Вся кавалькада устремилась по улицам города к воротам, а хивинцы, высыпавшие на плоские крыши домов и оседлавшие глиняные заборы-«дувалы», с любопытством наблюдали всю эту суету. Городские ворота были накануне заперты и завалены землей, чтобы помешать пройти персам; подъехав к ним, хан потребовал немедленно расчистить проход. Он громогласно обратился к хивинцам, сказав, что едет на переговоры к Надир-шаху, чтобы тот оставил Хиву в покое.

Хивинские вельможи принесли ключи от ворот, а стража пригнала невольников, которые живо раскидали земляную насыпь. Как только отряд Абдулхаира прошел ворота и мост через арык, хан поскакал совсем не по той дороге, что вела к ставке Надир-шаха. Хивинцы поняли, что хитрый киргиз их надул, и стали стрелять вслед уходившим степнякам, но кавалькада Абдулхаира уже отъехала далеко, и эта стрельба более походила на прощальный салют.

Сумасшедшая скачка продолжалась до самого вечера. На короткой стоянке Гладышев спросил у хана, почему они бегут? Абдулхаир ответил, что его люди перехватили тайное письмо от хивинцев, находящихся в лагере Надир-шаха. Они стращали своих земляков мощью персов, противостоять которой невозможно, и предлагали выдать Абдулхаира шаху, который через три дня будет со своим войском у стен города.

Уже на следующий день, 12 ноября, хан и его люди добрались до перевоза через Уладарью, через который в обратном направлении прошли неделей ранее. Перебравшись на ту сторону реки, хан почувствовал себя спокойнее и остановился на отдых возле укрепленного селения Конрат. Здесь разгорелась ссора между аральцами, переросшая в рукопашную схватку, которую с трудом разняли. Причиной ссоры были выборы на ханство сына Абдулхаира, Нурали-султана, которого часть аральцев просила у отца в свои правители, а другая не хотела.

Причина, по которой аральцы звали к себе ханом чужака, довольно анекдотична: до того лет десять они прожили никем не управляемые; своего последнего князя Шарахазы, природного аральца, они сами же и убили. После Шарахазы остались трое сыновей, один из которых вполне мог бы стать ханом, «но, — как пояснил Гладышев в своем донесении, — сожалея, чтоб по их легкомысленному обычаю тот, который в ханы произведется, так же как и отец их погублен не был, решили к себе ханом постороннего князя принять».

Нурали-султан довольно прочно уселся на престол хана аральцев, и некоторое время спустя от приехавшего в Самару старого знакомого Байбека Гладышев услышал, что Нурали-султан даже собирался сделать набег на Хиву, с тем чтобы убить там взошедшего на престол, брошенный его папашей Абдулхаиром, ставленника персидского шаха.

Вмешательство аральского правителя не понадобилось — хивинцы с убийством очередного хана управились сами. Надир-шах посадил ханом Тагира, родственника бухарского хана Абдул-Феиза, но как только Надир со своим войском отошел от Хивы подальше, Тагира отправили на тот свет, а на его место стали звать Нурали-султана. Тот чуть было не соблазнился, но как только узнал, что персы идут с войском обратно к Хиве, почел за благо покинуть кочевья возле Аму и убраться подальше в степь; он решил, подобно своему отцу, держаться подальше от опасного города, меняющего своих правителей чаще, чем змея шкуру. Благоразумие Нурали было вознаграждено тем, что он после смерти отца унаследовал ханство в родной орде. В Хиве же персы посадили на трон сына казненного ими хана Ильбарса.

Свое донесение Гладышев завершал сведениями о пленных из отряда Бековича-Черкасского. За короткое время пребывания в Хиве он успел узнать от находящегося в плену яицкого казака Андрея Бородина, что в Хивинском ханстве содержится русских, калмыков и иноземцев около трех тысяч человек. Всех вместе их можно видеть весной, когда пленников выгоняют чистить каналы в городе и окрестностях.