ГОСТИ КРЕМЛЯ

ГОСТИ КРЕМЛЯ

В конце лета 1956 г. после окончания реставрационных работ был торжественно открыт Архангельский собор, построенный в начале XVI в. итальянским архитектором Алевизом Новым на месте древнего храма, сооруженного еще при Иване Калите в 1333 г.

Изумленному взору посетителей собора предстал во всем блеске полностью восстановленный интерьер XVI–XVII вв. Почти три века эта стенопись была скрыта под грубыми красками XVIII–XX вв., под слоем копоти и пыли. Реставраторы удалили все поздние наслоения и открыли древнюю живопись, декоративность и жизнерадостность которой говорила о богатой фантазии и мастерстве древних иконописцев.

Вся роспись собора создает впечатление необычайной торжественности. Свет, льющийся из великолепных посеребренных люстр-паникадил, высвечивает резной золоченый четырехъярусный иконостас, сред икон которого главенствующее место занимает икона «Архангел Михаил» конца XIV в. Архангел Михаил изображен в воинских доспехах с мечом в руке. В образе мужественного воина-святого художник выразил волю русского народа к победе над врагами Отчизны.

С начала XIV в. до первой половины XVIII в. Архангельский собор был усыпальницей всех русских царей до Петра I. Первым в древнем соборе был похоронен собиратель русских земель Иван Калита. Здесь же находятся гробницы великого полководца Руси Дмитрия Донского, героя Куликовской битвы, великого князя Ивана III, царя Ивана IV Грозного и его сыновей, а также первых царей дома Романовых: Михаила Федоровича, Алексея Михайловича и их детей. Все русские царицы и царевны были похоронены в Вознесенском женском монастыре.

Вознесенский монастырь был основан в XIV в. великой княгиней Евдокией, супругой Дмитрия Донского и построен рядом со Спасскими воротами. Монастырь был прекрасен. Белоснежные готические башенки монастыря рельефно выделялись на фоне кирпичных кремлевских стен, позолоченные кресты на куполах виднелись с Красной площади. В 30-х гг. XX в. монастырь разрушили. Гробницы цариц и царевен были перенесены из Вознесенского монастыря и помещены в подклеть Архангельского собора.

В то время была вскрыта гробница жены Ивана Грозного — царицы Анастасии. При вскрытии обнаружены останки покойной царицы, частицы одежды и волос. Стеклянный кубок венецианской работы, извлеченный из гроба, хранится теперь в Оружейной палате.

Вернемся к торжественному открытию Архангельского собора. На открытие были приглашены ученые, художники, писатели, журналисты и даже иностранцы. Пожалуй, в Кремле это было первое такое представительное официальное открытие музея-храма.

Соборная площадь была заполнена народом. Перед собравшимися выступил комендант Кремля Андрей Яковлевич Веденин. Сказав несколько слов о роли правительства в обеспечении сохранности исторических памятников Кремля, он представил руководителя реставрационных мастерских знаменитого Игоря Грабаря, ученого «реставратора с мировым именем, создавшего школу мастеров-рестав-раторов и немало сделавшего для спасения и сохранения памятников древнерусской живописи.

Никогда не забуду, как группа художников-реставраторов вместе с Грабарем, войдя в блистающий светом и яркой палитрой красок собор, истово крестились, а затем тихо отошли в сторону, молча смотря на входящих гостей.

В тот день был разрешен осмотр церквей, входящих в ансамбль Теремного дворца, т. е. домашних и домовых церквей русских царей — Верхоспасского собора, церкви Распятия, церкви Воскресения Словущего, церкви Св. Екатерины, Воскрешения св. Лазаря — самых древних из всех.

Несколько слов о церкви Распятия Христова (Воздвижения Креста), построенной в 1681 г. при царе Федоре Алексеевиче. Иконостас в этой церкви уникален. Дело в том, что лики и руки святых на этих иконах написаны красками, а все остальное изображение является аппликацией из искусно подобранных по цвету шелковых 124 тканей. По преданию, шитье — рукоделие царевен и русских придворных мастериц.

Вместе со мной в эту маленькую церквушку, куда довольно трудно подниматься, пришла жена Ворошилова Екатерина Давыдовна. Она сказала мне, что впервые видит такую красоту. Среди гостей была и дочь Молотова Светлана. Она молчала, но слушала очень внимательно и вместе со всеми осматривала древние соборы Кремля. Почему-то, глядя на нее, я вспомнила Светлану Сталину, с которой училась на кафедре новой и новейшей истории исторического факультета МГУ им. Ломоносова с 1946 по 1950 г. Одно время сидела с ней рядом на лекциях. Как-то она мне посоветовала прочитать новую книгу Э. Казакевича «Звезда».

Больше я никогда не разговаривала со Светланой. Судьба, однако, меня еще раз свела с ней в 1956 или, может, в 1957 г. В это время я уже работала в кремлевской квартире В.И. Ленина, которая находилась в Здании Правительства СССР. Как-то зимой я шла на работу; войдя в огромный вестибюль Здания Правительства, я направилась к гардеробу, чтобы снять пальто. Одновременно со мной к гардеробу подошла худенькая женщина. Одета она была плохо: старое-престарое пальто из материала «бостон», которое от долгой носки блестело, на голове белый, простой вязки, шерстяной платок, на ногах несуразные боты. Боже мой, это Светлана! Да! Это была Светлана Сталина. Она не узнала меня, конечно, а я сразу, едва взглянув на лицо, усыпанное веснушками, на прекрасные серые глубокие скорбные глаза и непослушную рыжеватую челку, узнала ее. Говорили тогда, что она приходила к А.И. Микояну. Почему она была в таком виде? Ведь она получала пенсию на себя и детей, преподавала в университете, на филологическом факультете. Думаю, безысходность, огромный психологический груз, вызванный крахом реноме отца, — всему причина. Об этом она сама пишет в книге «Двадцать писем другу».

Из сильных мира сего, я имею в виду государственных деятелей нашей страны, мне довелось однажды встретиться с Н.С. Хрущевым и Н.А. Булганиным. Это было в 1956 г., когда в Большом Кремлевском дворце был дан обед в честь премьер-министра Бельгии Спаака и министра обороны Аккера. После окончания банкета гостям предложили осмотреть залы дворца. Экскурсия началась. В Теремном дворце задерживаемся в Престольной палате, или Государевом кабинете, где стоит царский трон. Высокие гости, потрясенные живописью и красочностью комнаты, застывают в немом изумлении: стены к потолок расписаны золотом по красному фону, с изображением гербов областей России и сюжетами на религиозные темы. В тот час лучи заходящего солнца, пробиваясь через разноцветные стекла, ложились колеблющимися бликами на пестрые изразцы старинных круглых печей, на позолоту стен, на бархат мебели, придавая всей обстановке необыкновенный сказочный вид. Рассказываю, что согласно легенде из окна государевой комнаты во двор теремов опускался в старину ящик для жалоб и просьб, которые таким необычным путем могли бы без промедления попасть к самому царю. Однако в действительности просьбы народные подолгу оставались без ответа, и прозвали этот ящик «долгим»! Вот почему в русском языке со временем и появилось выражение «положить дело в долгий ящик», т. е. отложить решение на неопределенно долгий срок.

Н.С. Хрущев, доселе внимательно и молча слушавший мой рассказ, вдруг рассмеялся и сказал Н.А. Булганину: «Мне, наверное, надо не ящик, а целый ларь спускать на Красную площадь? А?» Булганин ничего не ответил, отделавшись улыбкой. Переводчик мгновенно взглянул на Хрущева, но тот незаметно покачал головой. Делегация последовала дальше.

Когда осматривали величественный Георгиевский зал, где на беломраморных настенных досках золотом начертаны имена героев Отечественной войны 1812 г., Хрущев снова сделал замечание, правда, без улыбки: «А нам-то теперь какого размера зал сооружать, чтобы увековечить имена героев Второй мировой войны, наверное, раз в сто больше? А ведь надо бы это сделать».

Прошло четыре десятилетия с того дня, и не зал, а огромный мемориал памяти подвигу народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гт. воздвигнут на Поклонной горе.

Эту фразу руководителя Советского государства перевела подоспевшая бельгийская переводчица. Представляясь, она, кстати, сказала: «Я бывшая русская княжна, зовут меня Юлия». Очень мила, элегантна, говорила по-русски с легким акцентом. Была ли она действительно русской княжной, утверждать не берусь, тем более что она не назвала свою фамилию, а вот с королевой Бельгии Елизаветой мне довелось встречаться, приблизительно в это же время. Во второй половине 50-х гг. она несколько раз приезжала в Советский Союз.

В один из ее визитов я сопровождала королеву по кремлевской квартире В.И. Ленина. Королева Елизавета, как известно, принадлежала к дому русских царей Романовых. После Второй мировой войны она долгие годы была почетным председателем Всемирного конкурса пианистов имени П.И. Чайковского.

Королева была восхитительна: изящная, в модном в те времена парчовом костюме, в перчатках, в маленькой шляпке, с большой розой в руках. Едва войдя в музей, она быстро заговорила по-французски, сказав, что она «красная» королева, так как всей душой расположена к советскому народу, любит русскую музыку, постоянно «работает» на международных конкурсах пианистов, и вдруг добавила: «И вообще мне все близко в России, ведь я из дома Романовых! Давайте говорить по-русски». Совершенно обескураженная, я пыталась объясниться на русском языке, но вскоре мне пришлось перейти на французский. Как оказалось, высокая королевская особа несколько переоценила свои возможности по части русского языка.

В квартире В.И. Ленина она спросила: «Почему у них не было детей? Кто у Ленина была мать? Отец? Были ли братья? Кто из родственников жив сегодня?» Наконец, когда мы вошли в кухню, королева, увидев самовар, воскликнула: «Неужели из этого простого самовара наливали чай Ленину? Это удивительно! Он был необыкновенный премьер-министр, история его не забудет».

Но если коронованные особы, министры и послы зарубежных стран, прибывавшие в СССР, как правило, посещали кабинет и квартиру В.И. Ленина в Кремле, то остается совершенно непонятным,

почему Н.С. Хрущев, по указанию которого для широкого доступа были открыты все музеи Кремля, сам ни разу не бывал в квартире В.И. Ленина, хотя везде в печати и в устных выступлениях всегда подчеркивал, что он «ленинец»! Небезынтересно сказать еще о том, что, когда Н.С. Хрущев находился с официальным визитом в Швеции, правительство этой страны передало ему в дар советскому народу ценнейший документ — генеалогическое древо семьи Ульяновых по материнской линии. Этот документ хранился в ЦПА[25] при ЦК КПСС. Я имела счастье видеть его и держать в руках. Документ свидетельствует, что мать бабки, т. е. прабабушка Володи Ульянова, была шведка, фру Эссен, что она вышла замуж за немца Гро-шопфа. У них родилась дочь Анна Ивановна Грошопф Эссен, в замужестве Бланк. От этого брака родилась мать В.И. Ленина — Мария Александровна Бланк. В семье Грошопф Эссен все из поколения в поколение значились ремесленниками: перчатники, швейных и ювелирных дел мастера.

Анна Ильинична вспоминала, что временами она гостила в Петербурге у двоюродной сестры матери, где вся семья говорила по-шведски.

В 1910 г., когда Мария Александровна находилась с Марией Ильиничной в Стокгольме, она пыталась разыскивать своих родственников. Этот приезд Марии Александровны за границу стал последним свиданием с сыном…

В 1961 г., вскоре после гибели президента США Джона Кеннеди, в Москву приехал его брат Эдвард Кеннеди с женой и детьми. Он пожелал посетить кремлевскую квартиру В.И. Ленина. Завершая показ музея, в комнате Марии Ильиничны я обратила внимание сенатора на прекрасный портрет матери Ленина и рассказала, как она уже в преклонном возрасте отважилась на поездку в Стокгольм, чтобы повидаться с сыном. Это была их последняя встреча. Выслушав мой рассказ, как Ленин, вернувшись из эмиграции в Петроград 3 апреля 1917 г., уже на другой день ранним утром пошел на могилу матери, он принес ей розы, Эдвард Кеннеди неожиданно заметил: «А в день убийства Джона наша матушка даже не отменила ежевечернее катание на коньках!»

Прощаясь, он сказал: «Я всегда понимал величие души русских людей».

В августе 1983 г. гостями музея были Уолтер и Виллиан Керр — оба профессиональные журналисты. Уолтер давно и серьезно изучал творческое наследие великого Льва Толстого. Его роман «Дело Шебунина» (о Л. Толстом), выпущенный издательством «Dabl Day», имел огромный успех. Он же — автор нашумевшей книги «Секрет Сталинграда».

Экскурсия наша по музею постепенно переросла в очень интересную продолжительную беседу. Более часа мы провели в рабочем кабинете В.И. Ленина, стоя у книжных шкафов. Уолтер долго рассматривал великолепное издание 20-томного полного собрания сочинений Л.Н. Толстого, вышедшее в издательстве «Т-во И.Д. Сытина» в 1912–1913 гг. в Москве. В нарушение музейных правил достаю 16-й том и показываю американцу. Он бережно держит книгу в серой обложке с металлическим барельефом — портретом Л.Н. Толстого. Почему я достала именно 16-й том? Дело в том, что в этом томе много пометок, сделанных рукой Н.К. Крупской. Она читала книги так же, как Ленин, с карандашом в руках, а так как я писала в свое время статью «Крупская читает Л. Толстого», то совсем легко нашла место, особо выделенное карандашом, — это высказывание Л. Толстого о связи обучения с жизнью, об искусстве.

Читаю медленно, переводчик не нужен, Уолтер сам переводит супруге слова великого писателя: «Не может быть непонятно большим массам искусство только потому, что оно очень хорошо, как это любят говорить художники нашего времени. Скорее предположить, что большим массам непонятно искусство потому, что искусство это очень плохое или даже и вовсе не искусство».

«Боже мой, — говорит Уолтер, — такое впечатление, что Толстой живет с нами сегодня…»

Когда я стала рассказывать о том, как в молодости Крупская послала письмо великому писателю, как получила ответ от его дочери Татьяны Львовны Толстой, как по поручению Льва Николаевича Крупская правила сытинское издание романа А. Дюма «Граф Монте-Кристо», мой уважаемый гость стал записывать каждое мое слово, тихо повторяя: «Невероятно, невероятно!..» Наконец, когда, заканчивая рассказ о Л. Толстом, я привела слова Ленина о величии и гениальности писателя, Уолтер заметил: «Любовь Ленина к Л. Толстому, его произведениям неудивительна: гений всегда ценит гениальность других…»

Уолтер Керр, прощаясь, сказал: «Мы сегодня целый день провели в Кремле. Как все прекрасно сохранено! Мы потрясены».

«Уолтер Липман после возвращения из Москвы говорил нам, — добавила Виллиан, — что Кремль — седьмое чудо света, и я почувствовала это, находясь в сказочном Теремном дворце, осматривая древние храмы и сокровища Оружейной палаты».

— Уолтер Липман? — переспросила я.

— Да, да, — подтвердили супруги, — у вас его печатали даже во времена Сталина.

В 1956 г. Липман действительно посетил музеи Кремля, и сопровождала его я. О том, что музей Ленина в Кремле открыт для обозрения, У. Липман узнал накануне отъезда на родину. Дело происходило на пресс-конференции в гостинице «Советская» поздно вечером, когда на вопрос «Был ли господин Липман в кремлевской квартире В.И. Ленина?» он ответил: «Нет, не был, но если музей открыт, то завтра обязательно побываю».

На другой день, уплатив неустойку за всех пассажиров рейса Москва — Париж, господин Уолтер Липман вместе с супругой и переводчицей пожаловал в музей. А самолет ждал…

Представив гостей, молоденькая прелестная переводчица заметила: «Экскурсия должна быть очень краткой, не более 30 минут, за каждую минуту господин Уолтер платит огромную сумму». Тут вмешалась госпожа Липман: «Платим мы, а не вы, рассказывайте как можно больше». Она говорила на чистейшем русском. Заметив мое удивление, го-130 стья, иронически усмехнувшись, добавила: «Ведь я из «бывших. Экскурсия продолжалась вместо положенного часа полтора часа.

Тепло попрощавшись, У. Липман вдруг сказал: «Вы думаете, я пришел сюда случайно? Отнюдь нет, чтобы знать русского человека, надо знать Ленина, ведь в душе каждого русского живет он. Ленин — выдающийся деятель нашей эпохи. Обладая феноменальной властью над миллионами человеческих жизней, он никогда не использовал эту власть в личных целях, вот почему его имя навсегда войдет в историю человечества».

Выслушав рассказ о встрече с У. Липманом, Уолтер Керр сказал: «Мы долгие годы дружили семьями, я хорошо знал Уолтера. Он никогда ничего не делал зря…»

Работая так долго в музее, встречаясь с выдающимися людьми, я почему-то никогда ни у кого не просила автографа, считая это нетактичным. Но было одно-единственное исключение.

В мае 1967 г. в музей пришел замечательный американский художник, всем известный борец за мир, в те времена президент Национального американского комитета американо-советской дружбы Рокуэлл Кент. В Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина можно видеть картины художника, а сам он подарил советскому народу восемьдесят полотен и большую часть созданных им за свою жизнь графических произведений. В противоположность своим соотечественникам, Рокуэлл Кент внешне сдержан, замкнут, как говорят, «застегнут на все пуговицы». Но это — первое впечатление… Разговорился наш знаменитый гость в библиотеке Владимира Ильича, когда увидел в книжном шкафу книгу-альбом С. Глаголя «С.Т. Коненков»: «Я знал Коненкова, мы не раз встречались в Америке. Это замечательный самобытный скульптор России. Говорят, что он здравствует и живет в Москве сейчас». «Да, — подтвердила я, — мы недавно были в гостях у Сергея Тимофеевича, возили ему именно этот альбом. Он живет на улице Горького, там же у него мастерская!» Рокуэлл Кент что-то записывал…

Мы продолжали осмотр музея уже в более непринужденной обстановке. Когда разговор зашел о том, что в редкие минуты отдыха Ленин любил уезжать за город, на природу, художник спросил: «Что он любил — лес, горы?» «Я скажу вам словами Крупской, — ответила я. — «Ужасно любил природу, любил горы, лес и закаты солнца»». — «Закаты солнца, — медленно повторил Рокуэлл Кент. — Я тоже предпочитаю всем сменам дня закат. И горы, горы, — вслух раздумывал художник. — Высшая красота природы — горы. Я много писал их… — И вдруг добавил неожиданно: — Вы счастливый человек, вы каждый день незримо соприкасаетесь с Лениным».

Прощаясь, я позволила себе подарить художнику свою первую книгу — путеводитель по музею на английском языке, сделав авторскую надпись. И вот тогда-то я попросила Рокуэлла Кента на другом экземпляре оставить свой автограф. Он написал по-английски: «Рокуэлл Кент. Май. 31.1967».

Прощаясь и крепко, по-мужски, пожав мне руку, он сказал: «Я всегда защищал идею дружбы с Советским Союзом».

Спустя двадцать лет после этой встречи, просматривая автобиографию художника под названием «Это я, Господи», нашла я подтверждение высказанным словам художника. Вспоминая о своем выступлении перед студентами Шимплейн-колледжа в Плейсбур-ге, Рокуэлл Кент писал: «Я говорил о проблемах, которые требовалось решить, чтобы выиграть мир — мир, за который мои слушатели воевали; я призывал аудиторию защищать идею дружбы с Советским Союзом. Студенты слушали меня затаив дыхание и после окончания лекции устроили мне овацию. Если бы мы только могли тронуть сердца молодежи, какой прекрасный мир она построила бы для нас!»[26]

Весной 1979 г. состоялся несколько необычный визит в музей президента Франции господина Жискара д’Эстена.

27 апреля с утра директору музея сообщили, что президент Франции выразил непременное желание посетить кремлевский кабинет и квартиру В.И. Ленина. Время посещения предположительно планировалось на 18–20 часов, но правительственные переговоры затягивались. И когда кремлевские куранты отбили 11 часов ночи, когда начали расходиться корреспонденты, когда музей готовился к закрытию, раздался звонок из комендатуры Здания Правительства: «В кремлевскую квартиру следует президент и сопровождающие лица!»

Напольные часы в столовой кремлевской квартиры Ульяновых показывали 23 часа 10 минут, когда господин Валери Жискар д’Эс-тен переступил ее порог. Президент был очень внимателен, казалось, никуда не торопился, слушал спокойно более чем получасовой рассказ гида. По окончании визита он записал в книге гостей: «Ленин всегда в памяти человечества».

К сожалению, не удалось разыскать фотоснимки, сделанные в музее, но сохранился снимок, сделанный утром этого же дня на Красной площади, когда президент Франции возлагал прекрасный венок из живых цветов к мавзолею В.И. Ленина.

Это посещение кремлевского кабинета и квартиры первого главы правительства Советской России в столь поздний час — дань глубокого интереса и уважения Валери Жискара д’Эстена к Ленину. Ведь обязать высокого гостя этим посещением никто бы никогда не осмелился, даже в те времена.

Вряд ли президент Франции знал, что задолго до него, в 1956 г. два других замечательных, известных всему миру француза, вернее француза и француженки, тоже с восторгом прошли по музеям Кремля. Это были Ив Монтан и Симона Синьоре. Молодые, прекрасные, в зените славы…

Ив Монтан и Симона Синьоре приехали в нашу страну впервые в декабре 1956 г. Успех знаменитого французского шансонье в Москве был грандиозен. Мне посчастливилось не только слушать Ива Монтана в концерте, но и встретиться с ним и его супругой, известной актрисой Симоной Синьоре.

В один из хмурых и снежных дней уходящего года в течение 3–4 часов я показывала этой замечательной паре достопримечательности Кремля. Экскурсия началась с осмотра Оружейной палаты. Ив Монтан никак не хотел уходить от витрин, где была представлена богатейшая коллекция холодного оружия. Ему очень понравились кинжалы восточной и русской работы, ножны которых выполнены из золота и серебра и сплошь усыпаны алмазами, рубинами и изумрудами. Я перевела надпись, сделанную на одном кинжале: «На смерть врагу, на защиту друга». «Этот девиз достоин рыцаря на все времена», — сказал Ив Монтан.

А Симона Синьоре была в восторге, увидев редчайшую коллекцию коронационных одежд русских царей и цариц. Особенно долго она рассматривала платья из серебренного глазета, сшитые по французской моде для Екатерины II. Ее изумлению не было предела, когда я сказала, что шлейф прекрасной кружевной серебряной мантии Елизаветы Петровны во время шествия поддерживали девять пажей, так как длина его была пять метров и весил он пять килограммов, и что гардероб императрицы насчитывал 15 тысяч платьев.

Гостей необычайно заинтересовал «Олимпийский сервиз» — подарок Наполеона императору Александру I в память заключения Тильзитского мира в 1811 г. Сервиз насчитывает 258 предметов, и ни один из них не имеет одинакового рисунка. Искусные мастера севрского фарфорового завода расписали сервиз красочными рисунками на сюжеты из древнегреческой и римской мифологии.

Из Оружейной палаты мы направляемся в Большой Кремлевский дворец. Иву Монтану очень понравился рабочий кабинет императора. «Звуконепроницаемый, — несколько раз за мной повторил актер и добавил: — Если бы я здесь запел, меня никто бы не услышал».

Когда мы пришли на Соборную площадь и я пригласила гостей осмотреть главный кафедральный собор России — Успенский, Симона Синьоре сказала, что она увлекается фресковой живописью и имеет диплом бакалавра искусств.

Войдя в собор, Симона перекрестилась и сразу же подошла к алтарю, где ее внимание привлекли живописные композиции XV в. Ива Монтана более всего заинтересовало центральное паникадило, выполненное в виде огромного снопа пшеницы, обрамленное гроздьями винограда. Пришлось гостю объяснить, что это люстра-па-134 никадило «Урожай» выковано из серебра, отбитого русскими у отступающих наполеоновских войск в 1812 г.

При выходе из Успенского собора гости услышали звон кремлевских курантов, мерно отбивающих двенадцать часов пополудни. Симона спросила: «Это бьют самые древние часы Кремля?» В это время мы как раз направлялись к Благовещенскому собору, и я показала место, где стоял когда-то великокняжеский дворец, на башне которого еще в 1404 г. были впервые установлены большие часы, изготовленные монахом Лазарем из Афона по просьбе великого князя Василия, сына Дмитрия Донского. При часах была сделана механическая фигура человека, ударявшего молотом в колокол по окончании каждого часа. «Тогда народ московский глядел на эти часы как на невиданное диковинное чудо», — объясняла я. «Да, да, — воскликнула Симона, — здесь в Кремле все чудо, такой красоты я не могла себе представить!»

Тогда я повела Симону Синьоре в Благовещенский собор, где сохранился один из древнейших русских иконостасов, в среднем ярусе которого — семь икон кисти Андрея Рублева. Симона внимательно рассматривала великолепную роспись стен, выполненную в самом начале XVI в. знаменитым мастером средневековой Руси Феодосием и восстановленную в наше время художниками Палеха. Гостью изумила отделка пола собора — уникальная многоцветная палитра уральской яшмы. Мы долго беседовали в тиши собора, затем прошли на галерею и постояли на том месте, где духовник указал молиться Ивану Грозному, не переступая порога храма. Эта епитимья была наложена на него за многократные нарушения церковных канонов, прежде всего — за многоженство. Из прохладного полумрака мы вышли на площадь, где Ив Монтан весело разговаривал со своими музыкантами, и направились к Царь-пушке…

В январе 1974 г. Кремлевский музей В.И. Ленина посетил председатель комиссии по иностранным делам ФРГ господин Герхард Шредер с супругой.

Сопровождали семью посольские работники двух стран. Все слушали очень внимательно, экскурсия длилась около часа. Господин Герхард Шредер спросил: «Как хорошо знал Ленин немецкий язык?»

Я ответила: «С детства». Потом добавила слова Ленина из письма к матери: «…плохую только очень по части языка: разговорную немецкую речь понимаю несравненно хуже французской. Немцы произносят так непривычно, что я не разбираю слов, даже в публичной речи…»[27] Господин Шредер рассмеялся…

По окончании экскурсии высокий гость обратился ко мне с необычной просьбой: «Я прошу позволить мне одному остаться в рабочем кабинете Ленина на 1–2 минуты». Просьба была удовлетворена.

Покидая музей, Г. Щредер сказал: «Это посещение произвело неизгладимое впечатление на нас…»