XVI

XVI

В 1806 году крестьянином Салтыковым, как уже было сказано, указаны Беклешову московские скопческие соборы Колесникова (Масона), Жигарева и других. В том же году открыты скопческие корабли под самым Петербургом: в городе Павловске, в Графской Славянке, в слободах Покровской и Большой и в посаде Федоровском.

Во главе их стоял живший в Павловске купец Яков Фролов; у него в доме бывали сходбища, называемые «соборами». Назначенная для того большая комната не имела окон, выходивших на улицу; все были обращены во двор и в огород. Пол в той комнате был устлан холстом, в углу висел большой образ в киоте красного дерева, обложенный бронзою; кругом по стенам стояло много стульев. На чердаке устроена была особая комната, в ней висел портрет красивой и богато одетой женщины, которому скопцы и хлысты поклонялись, называя нарисованную на нем своею «матушкой». Следствием не открыто, какая именно женщина была изображена на этом портрете. Впоследствии говорили, что это был портрет богородицы Анны Софоновны Поповой, жившей в Моршанске, но часто приезжавшей в Петербург. В углу комнаты на чердаке дома Якова Фролова нашли ящик с крышкой и в нем высушенные части человеческого тела.

Сбирались на радения еще в двухэтажном доме крестьянина Алексея Фролова, в Покровской слободе Графской Славянки. Там, во время совершения богослужения, скопцы кружились, вертясь на пятках, пели песни, поклонялись портрету «матушки», кланялись в землю «перед своим старшиной, сидевшим на подушках, целовали его руки и одежды». По всей вероятности, это был Кондратий Селиванов, как известно из других сведений, иногда уезжавший из Петербурга на недолгое время. Скопцы мяса не ели, даже и в светлое воскресенье, не пили никаких крепких напитков. Всех было открыто 23 человека, кроме детей. В радениях принимали участие и не оскопленные (то есть хлысты).

Против скопческого корабля в Павловске и Графской Славянке местным начальством были приняты строгие меры, чтобы уничтожить вредную секту. При этом затронуты были скопцы петербургские. Обер-полицеймейстер Эртель встревожился. Но друзья скопцов и на этот раз успели внушить государю, что заблуждение их нисколько не вредно. Последовало высочайшее повеление: «иметь за вновь открытыми скопцами секретный надзор и предупреждать лишь новые оскопления».

В том же 1806 году открыто большое общество скопцов и хлыстов в Симбирской губернии, в городе Алатыре и в селениях Алатырского, Ардатовского и Курмышского уездов.[67]

Центр их был в Алатыре, в доме тамошних купцов братьев Милютиных. Оба Милютина были оскоплены, а сестра их считалась богородицей и пророчицей и называлась «животною книгой». В алатырском корабле хлыстов было гораздо больше, чем скопцов. Они не признавали Кондратья Селиванова за императора Петра III и за сына божия. Впрочем, как обряды их, так и верования были тожественны с другими хлыстами и скопцами. Но все-таки они стояли особняком, называясь «алатырскими людьми божьими», или «милютинскими». Против них также не приказано было принимать строгих мер; придерживаясь прежних высочайших повелений, и на этот раз велено было заботиться лишь о том, чтобы не происходило новых оскоплений.

В том же 1806 году открыты были скопцы в Малоархангельском уезде Орловской губернии. Там, на родине скопчества, «убеление» приняло такие огромные размеры, что орловский губернатор Яковлев энергически настаивал пред высшим правительством на строгости мер относительно скопцов.

Яковлев представил, что скопление взрослых и детей производится с целью избавления их от поступления в военную службу. Мнение неосновательное, но имевшее последствием перемену правительственного взгляда на скопцов. И правительство, и лица, стоявшие во главе правительства, в качестве помещиков, увидели в усиливающейся секте нарушение собственных интересов. Это было поводом к первому строгому отношению русского законодательства к скопчеству. Чтобы разрушить надежды скопцов на избавление от военной службы, велено всех их отдавать в солдаты…

В день Нового 1807 года усердно защищавший скопцов пред государем граф Кочубей оставил портфель министерства внутренних дел, и чрез восемь дней после того новый министр князь Куракин объявил орловскому губернатору следующее высочайшее повеление: «Министр внутренних дел (граф Кочубей) донес мне по представлению вашему о явившихся в Малоархангельском округе скопцах, кои палатой уголовного суда приговорены к наказанию и оставлению при прежнем жительстве. Находя, что таковым наказанием соблазн, от людей сих происходящий, не прекратится, и что, напротив, пример их может вовлечь и других в заблуждение, повелеваю: 1) всех вышепомянутых скопцов, согласно объявленному вам прежде о скопце Егурнове повелению, отдать в военную службу, зачтя помещикам их и селениям в рекрут; 2) в случае открытия впредь скопцов, действительно себя оскопивших, поступать с ними на сем же основании». Об этом высочайшем повелении было объявлено повсеместно «для единообразного по всем губерниям поступления» сенатскими указами 18 февраля 1807 года.

Еще решительнее сказано было в высочайшем повелении, объявленном около того же времени министром юстиции князем Лопухиным одесскому генерал-губернатору герцогу де-Ришелье относительно скопцов, появившихся в Одессе. Велено было: «впредь поступать со скопцами, как с врагами человечества, развратителями нравственности, нарушителями законов духовных и гражданских». Столь важное постановление не было однако же распубликовано и осталось безгласным, хотя впоследствии и делались на него ссылки.

Что было причиной столь быстрой и крутой перемены взгляда правительства на скопцов? Можно предполагать, что виною тому был московский митрополит Платон. Император Александр Павлович поручил ему составить записку о скопцах, и знаменитый Платон дряхлеющею рукой начертал «Разъяснение хлыстовско-скопческого вероучения» в двенадцати главах. Митрополит представил скопцов врагами человечества, развратителями нравственности, нарушителями законов духовных и гражданских. Это его выражения. Под влиянием Платоновой записки и было объявлено высочайшее повеление герцогу де-Ришелье 25 июля 1806 года. Друзья скопцов успели однако вскоре убедить государя, что Платон написал на скопцов сущую напраслину, легковерно поверив дошедшим до него ложным сведениям об их обрядах и верованиях. Дело пошло по-прежнему.

В указе 8 января 1807 года сказано: «а в случае открытия впредь скопцов, действительно себя оскопивших, поступать с ними на сем же основании», то есть отдавать в солдаты. С этим первым общим о скопцах постановлением возникло и недоумение: как понимать выражение всех, действительно себя оскопивших. Всех ли действительно оскопленных, или одних самооскопителей? Если принять первый смысл, нельзя объяснить последующих узаконений; если же второй, то все скопцы, оскопившие себя не своими руками, не подлежат наказанию, чего нельзя согласовать с высочайшим повелением поступать со скопцами, как с «врагами человечества».

В следующем 1808 году, октября 8-го, последовало пояснение: «всех оскопивших себя, кроме тех, кои имеют от роду менее четырнадцати лет, отдавать в военную службу, а оскопившихся малолетних оставлять у помещиков и в селениях до семнадцатилетнего возраста, по прошествии же оного и их туда же отдавать, зачитая помещикам и селениям тех из них, кои окажутся годными к военной службе, за целых, а малорослых и имеющих более тридцати пяти лет — за половину рекрута; старее же пятидесяти лет совсем не зачитать».

Здесь представляется прежняя неясность или двусмысленность в выражениях: «оскопивших себя» и «оскопленных». Но так как оба эти выражения встречаются на этот раз в одном указе, то это и должно было вести к тому, чтобы распутать дело и вывести истинный смысл буквы закона. Взрослых, «оскопивших себя», отдавать в солдаты, малолетних «оскопленных» подвергать тому же, когда они будут на возрасте — таков буквальный смысл, но, конечно, не разум указа. Быть не может, чтобы малолетний подвергался наказанию за то, что прощается взрослому, и, сверх того, за такое преступление, о котором он, по неразумению, не может еще иметь надлежащего понятия. Следовательно, выражение «оскопившие себя» должно принять в том же смысле, как и «оскопленные», или вообще скопцы; другого объяснения допустить нельзя. Это согласно и с выражениями, употреблявшимися в то время в переписке о скопцах. Дела того времени в заголовках надписывались: «о таких-то людях, самовольно себя оскопивших», между тем как из самого дела видно, что они вовсе не сами оскопились, а были оскоплены другими. Приняв правильный смысл, закон все еще оставался несправедливым: ребенок, не будучи в состоянии понять значения оскопления, к которому его уговорили или приневолили, достигнув совершеннолетия, наказывался наравне с изувером, совершающим заведомо и с полным сознанием столь важное преступление! Как бы то ни было, но указом 1808 года повелено: «всех скопцов, не исключая и малолетних, отдавать в солдаты».

Такое распоряжение было, как мы уже заметили, следствием неосновательного мнения, представленного орловским губернатором Яковлевым, будто оскопляют себя и своих детей ради избежания военной службы. Это мнение, впоследствии вновь возникшее (в 1822 году, вследствие донесения курского вице-губернатора), доказывает, что сущность скопческой ереси тогда не была еще достаточно знакома законодателям, и что они, не зная, по всей вероятности, «Разъяснения» митрополита Платона и позабыв высочайшее повеление герцогу де-Ришелье, впали в ошибку.

С отдачей скопцов в солдаты, законодатели доставили им новое средство распространять свою ересь. И действительно, с этого именно времени начинают встречаться оскопленные солдаты сотнями, и не только солдаты, но даже штаб- и обер-офицеры, обращенные в ересь скопцами, разосланными по полкам, портам и гарнизонам. Военно-судных дел о скопцах разом возникло множество. Все открытые по этим делам скопцы из военных отличались твердостью в своих верованиях, решимостью и изуверством. Так, например, штаб-капитан Созонович, сосланный в 1819 году в Соловецкий монастырь, и там успел соблазнить и оскопить до тридцати человек из тамошней инвалидной команды. Замечателен еще следующий факт: пока скопцов не отдавали в солдаты, пока у скопцов не было единомышленников в армии между офицерами, до тех пор при всяком случае они откровенно говорили, кто был их оскопителем. Теперь они стали упорно скрывать об этом. Такое упорство было повсеместно и вызвало 14 марта 1812 года следующее высочайшее повеление, последовавшее по всеподданнейшему докладу министра внутренних дел о скопцах, обнаруженных в Рязанской губернии «объявить тем скопцам, которые будут скрывать, где они оскоплены, что с ними поступят как с ослушниками, а тех, которые чистосердечно признаются, отнюдь не преследовать»

Только в 1816 году правительство обратило внимание на вышеуказанное обстоятельство, и комитет министров нашел, что закон 1807 года не достигает цели, так как скопцы распространяют ересь в полках и гарнизонах, приобретая там новых последователей. Поэтому комитет полагал: отдавать скопцов на службу в Сибирь и в Грузию, а неспособных ссылать в Иркутскую губернию. Император Александр Павлович повелел (4 августа 1816 года) поступать таким образом лишь с главными скопцами и с оскопителями; из чего следует, что с прочими скопцами должно было поступать на основании прежних постановлений, то есть отдавать в солдаты, с оставлением на местах.

Это положение комитета министров опять не могло соответствовать своей цели, заключая ошибку не менее важную, как постановление о рассылке скопцов по полкам. Восточная Сибирь считается скопцами обетованною землей, там, по их верованию, находится их отец-искупитель, оттуда он должен придти для окончательного утверждения своей ереси. Потому скопцы шли в Иркутскую губернию с радостью, говоря, что промысл божий видимо и явно совершается над ними, что отец-искупитель, верный своему обетованию, собирает вокруг себя своих детушек, и проч. Сверх того петербургские скопцы посылали сибирским значительные суммы денег, собственно для распространения скопчества, о чем неоднократно производились дела. Таким образом, Восточная Сибирь сделалась новым гнездом и притоном скопчества, и эта ересь до того начала там распространяться, что правительство впоследствии принуждено было издавать особые постановления относительно оскопляющихся ссыльных поселенцев и даже каторжных.

В 1816 году (27 октября) последовал указ о том, что оскопление, как преступление, близкое к самоубийству, всемилостивейшим манифестом не прощается, ибо еще в 1806 году (июня 25) скопцов повелено признавать врагами человечества, развратителями нравственности, нарушителями законов божьих и гражданских; почему, за подведение скопцов под милостивый манифест, орловской уголовной палате сделан был выговор.

Между тем отец-искупитель преспокойно жил в доме Ненастьева, принимая божеские почести от детушек, посещая «соборы» в домах других петербургских скопцов и близкие к Петербургу корабли Фроловых. С последователями, жившими в местах отдаленных, он вел обширную переписку. Со всех сторон скопцы приходили к нему просить благословения, милости и покрова. Он раздавал им сухарики, кусочки сахара, ладана, восковой свечи. Все это принималось, как великая святыня. Еще большею святыней почитались остатки пищи от стола Селиванова и части его «святых живых мощей»: обрезанные ногти, оставшиеся в гребне волосы, кусочки его одежды. Их завертывали в бумажках и держали у образов, или зашивали в ладонки и носили на кресте вместе с рублями и полтинниками, чеканенными в непродолжительное царствование Петра III. Из монет Петра III особенно уважались так называемые «крестовики», на которых четыре буквы П. вычеканены были крестообразно. С разных сторон привозили в Петербург к Кондратью Селиванову скопческих учителей, наставников, пророков и пророчиц, которых он благословлял на исполнение их должностей, махая на них платком,[68] давал им по тельному кипарисному кресту, по платку (покров) и по нескольку маленьких образков (финифтевых) и сухариков для раздачи «верным-праведным».[69]

Крестьянин Иван Андреянов в своем донесении императору Александру Павловичу говорил: «Когда отец-искупитель новопоставленному скажет, бывало, свою милость и покров, то давал ему обе ручки так же и каждому. А люди божьи, принимая его ручки и платок, крестились, прикладывались к оным и, крестясь, кланялись искупителю в ноги. Служащие же при искупителе давали некоторым с головы его волосы и «Послание отца-искупителя», в котором описаны его страдания». По словам Андреянова, отец-искупитель спрашивал иногда у приходивших: убелен ли такой-то и умеет ли радеть, и когда ему отвечали, что убелен и радеть умеет, то говорил: «Ну, дай господи, детушки: тот у меня и архиерей, кто стоит у моих дверей, тот у меня, отца, и генерал, кто плоть свою не замарал». «Однажды, — продолжал Иван Андреянов, — некая женка принесла искупителю десять копеек медью. Искупитель вынес эти деньги в собрание, положил на стол и сказал: «сия женка принесла мне только десять копеек, но от усердия, и оное мне приятнее прочих, приятнее большого приношения». У искупителя мало молятся богу, только полагают по три поклона в землю, а поклоняются ему или его портрету; но все радеют досыта, поют духовные песни, слушают от пророка слово и расходятся по своим местам; а сходятся в собор искупителя всегда в полдень. Один из пророков, провещавший в мире искупителя, выпел, что в искупителе их господь Саваоф и с ручками и с ножками… Учитель мой (Алексей Иванов) говаривал: «у небесного отца слуги бесплотные, так и у государя-батюшки слуги без плоти (то есть оскопленные); прежние святые беседовали с богом лицом к лицу, так и теперь святые божьи (то есть скопцы) беседуют с богом лицом к лицу»… Восемь лет тому назад (стало быть, в 1816 году) ездили в Петербург к искупителю две девицы-пророчицы, а по возвращении говорили, что перед святыми образами не должно возжигать масла, так как в Питере у искупителя и у хороших людей масла не возжигают перед образами. Они тогда же говорили, что не должно молиться за умерших. Все это по внушению искупителя. Девицам этим искупитель прорек: «Аннушка да Феклушка! Я, отец, растворю для вас соборы, и божьи люди вас примут и угостят, и вы не будете в нужде». Но они теперь, — замечает Иван Андреянов: — от божьих людей прогнаны и не имеют пристанища… Искупитель благосклонно отзывался об отсутствующих его последователях. Он говаривал: «невидящие меня, отца, и верующие в меня преблаженны; иной и со мной да стоит ко мне спиной, а иной и далеко, да близко моего бока». Некоторые приходили к искупителю в веригах и просили позволения носить их; искупитель отвечал: «во иное время носите, а в другое под лавку кладите; мои детушки носят тайные вериги».

Отец-искупитель долго жил в доме Ненастьева. Ненастьевы находились в коротких отношениях с разными лицами из петербургского духовенства, из купечества и даже из образованного общества. Многие из их знакомых хотя и не принадлежали к хлыстовщине, но искали случая увидеть Селиванова и получить от него благословения. Он слыл за святого человека, об нем рассказывали много таинственного, чудесного, поговаривали, что он предсказывает будущее, а этого было достаточно для некоторых, чтобы спешить к Ненастьеву и добиваться свидания с праведником. Нередко в доме Ненастьева появлялись благочестивые монахи и монахини, как петербургские, так и приезжавшие в столицу за сборами. Нередко по нескольку карет, заложенных по тогдашнему обыкновению четвернями и шестернями, стояли на Басковом переулке, у дома Ненастьева. Это набожные петербургские барыни приезжали к праведнику принять благословение, послушать поучений, а может быть, и пророчество услышать. Не все, однако, видали «праведника», но только приводимые кем-либо из семейства Ненастьевых. Селиванов и их оделял сухариками, пряниками, баранками, иногда финифтяными образками, и им давал целовать свои руки и одежду. При этих поклонениях, разумеется, не происходило ничего оказывающего хлыстовско-скопческую ересь. Для усыпления бдительности полиции и чтобы доказать неосновательность слухов, которые не могли же не распространяться о тайном учении и обрядах скопцов, Ненастьевы, а потом Костров и Солодовников, у которых жил Селиванов, приглашали к себе и министра полиции Балашова, и петербургского генерал-губернатора графа Милорадовича, и графа Петра Александровича Толстого, и обер-полицеймейстеров и других. При них совершали они молитвы и слушали поучения, но тогда, конечно, не упоминалось ничего такого, что могло бы показаться предосудительным. Бывали у Селиванова и тогдашние мистики: князь А. Н. Голицын, А. Ф. Лабзин, В. М. Попов и другие, почитавшие его боговдохновенным сосудом. В Михайловском дворце, у Татариновой, совершались те самые обряды, какие совершались по ночам у отца-искупителя.

О собраниях «верных праведных» у своего батюшки-царя израильского имеем свидетельства нескольких очевидцев. Приведем из них три: одно того времени, когда Селиванов жил у Ненастьева, другое — когда он жил у Кострова, третье — когда он имел пребывание уже в своем доме, построенном для него Солодовниковыми.

В сентябре 1846 года, когда в Петербурге и Кронштадте производились розыски скопцов, семидесятилетний отставной фельдфебель Николай Иванов, служивший при маяках, а после отставки живший в Кронштадте, дал весьма любопытные показания о собраниях в доме Ненастьева. Он не был оскоплен, но некоторое время находился в обществе скопцов, от которых вскоре отстал и женился.

Будучи лет тридцати с небольшим, он в 1808 году служил в Ревеле и там познакомился с унтер-офицером морского ведомства Александром Дмитриевым. Этот Дмитриев был оскоплен, и он и жена его принадлежали к скопческой ереси, чего однако не знал тогда Николай Иванов. В 1810 году обоих их перевели из Ревеля: Иванова в Кронштадт, где он с тремя матросами (оскопленными) жил на Толбухине маяке, а Дмитриева в Петербург, в адмиралтейские мастерские.

Зимой, когда службы на маяках не было, Николай Иванов по праздникам езжал в Петербург и посещал ревельского своего знакомца Александра Дмитриева в его квартире. Случились два праздника сряду, он поехал из Толбухина в Петербург и остановился у Дмитриева. «Рано поутру, — сказывал Николай Иванов в следственной комиссии 1846 года: — заметив, что Дмитриев сбирается идти со двора, и узнав, что он идет к заутрене, я просил его взять меня с собою, но он велел мне остаться дома, а сам ушел. Часу в десятом утра пришел ко мне молодой человек в купеческой одежде, совершенно мне незнакомый, назвал меня по имени, говорил, что он меня знает и пригласил идти с собой к обедне.

— Куда же мы пойдем, к спасу на Сенной, что ли? — спросил я его, выходя из дому.

— Да, к спасу,[70]

— ответил молодой человек, и мы пошли.

Но вместо того, чтоб идти в церковь Спаса на Сенной, он привел меня в Староконюшенную улицу (Басков переулок), в дом Ненастьева.

Мы вошли в комнату нижнего этажа. Там сняли с меня бывшее на мне платье и дали надеть халат и туфли. В этой комнате было несколько оскопленных мальчиков разного возраста. По их лицам я принял их за выздоравливающих после тяжкой болезни, не зная, что они излечивались тут от оскопления. Мальчики просили моего вожатого подвести меня к ним. Вожатый сказал: «На что он вам?» Но я сам подошел к мальчикам. Они, посмотрев на меня внимательно, сказали: «Этот будет наш». После того вожатый повел меня вверх по лестнице. Ступив на третью ступень, услыхал я следующие слова, петые нараспев: «Овцы, вы овцы, белые мои!». Я остановился от удивления; но вожатый взял меня под руку и повел далее, сказав: «Какой ты любопытный!»

«Мы пришли в комнату, где нашли: Александра Дмитриева, чиновника Пищулина, до того времени мне неизвестного, и еще одного чиновника, которого я видел в Ревеле. Мы сели на диван, и они стали давать мне наставление, как должно жить на свете, на что я отвечал им, что я и сам понимаю, что хорошо, что худо. Поговорив немного, Пищулин сказал мне:

— Теперь пойдем к «богу», делай, что я буду делать, и молись с крестом.

В ответ на это я показал ему бывший у меня на шее крест; но Пищулин с улыбкой отвечал мне:

— Ты не понял моих слов; крестись на него.

Привели меня в комнату, устланную цельным большим ковром, на нем вытканы были лики ангелов и архангелов. Мне страшно стало ступать на святые изображения, но Пищулин дернул меня и велел идти. Я увидал кровать. Постланные на ней пуховики были в мой рост, над кроватью был полог с кисейными занавесками и золотыми кистями. На постели лежал в пуховиках старик в батистовой рубашке, которого Пищулин и собратья его называли «богом». Они помолились ему, как мы молимся истинному богу. Пищулин стал молиться на коленях и мне велел то же делать.

Бог, указывая на меня, спросил Пищулина:

— Давно ли он желает?

— Уже с год, — отвечал тот.

Тогда бог приказал Пищулину подать себе крест, взял его, поцеловал и мне дал приложиться к кресту и потом поцеловать свою руку. Затем он сказал Пищулину:

— Отведи его к пророку.

Пищулин привел меня в соседнюю комнату, где сидело четыре человека, в том числе и Дмитриев. Кроме них, тут находился еще один человек, он стоял на коленях перед пророком, а пророк, одетый в белую до пят рубашку и стоя, прорекал будущее, но слова его были для меня непонятны. И я, в свою очередь, стал перед пророком на колени, и он обещал мне золотой венец и нетленную ризу. Пророк оканчивал свои пророчества, махая платком и говоря: «Оставайся, бог с тобой и покров мой над тобой». Он велел отвести меня в «собор», и бывшие в комнате повели меня вниз, откуда раздавалось слышанное мною пение.

Комната, в которую мы вступили, была огромной величины; вокруг стены стояли стулья; тут было больше ста человек, в том числе и мои товарищи по маяку, матросы Ефим Сидоров, Аверьян Иванов и Флор Гурьев. Все были в длинных белых рубашках и, напевая, кружились в два ряда. Это они, по их выражению, «ходили кораблем». В малом пространстве, оставшемся середи круга, несколько человек вертелись на одном месте. Меня поставили на стул и заставили, так же, как и у других сидевших на стульях, разостлать на колени платок и подлаживать пению кружившихся, ударяя в такт руками и ногами. Так шло весь день до вечера. Часу в девятом вечера пение и кружение вдруг прекратилось минут на пять. Настала мертвая тишина. Потом запели:

Царство, ты царство,

Духовное царство,

Во тебе во царстве

Благодать великая, —

и после того снова все затихло.

Тут растворились двери, и бог, одетый в короткое зеленое шелковое полукафтанье, тихо вошел в комнату. Его вели под руки два человека, которых называли Иоанном предтечей и Петром апостолом. На них были темные рясы, подпоясанные ремнями. Увидя их, все пали на колени, а бог, махая белым батистовым платком, говорил: «покров мой святой над вами», и прошел на женскую половину.

Женское отделение было в смежной комнате; в стене же, разделявшей обе комнаты, было прорублено низкое, но широкое окно, которое по приходе бога открыли. На этом окне была постлана постель, на которую бог и сел. Предтеча и апостол остались на женской половине у самого ложа бога. Пророчицы начали богу пророчествовать. Засим как женщины, так и мужчины стали кружиться. Бог, пробыв тут с час времени, снова был отведен теми же, что привели его. С уходом его, окно на женскую половину было закрыто, но кружения не прекращались.

Часу в двенадцатом пополуночи кружившиеся стали прыгать все в один раз, так что стены тряслись, и кричать: «Ай дух!». Это навело на меня такой страх, что я хотел выскочить в окно; но меня удержали. Вдруг шумный крик заменился тихим пением: «Царь бог, царь бог». И снова стали кружиться.

Вскоре собор прекратился, все разошлись, а я остался ночевать в том доме, но в особой комнате, вместе с человеком, который меня привел туда. На другой дань повторилось то же самое, и меня отпустили уже на третьи сутки. Я с товарищами отправился в Кронштадт.

В Кронштадте меня привезли в «кронштадтское братское общество», находившееся в Нижней Широкой улице, в доме Родионова, куда я и прежде хаживал, но еще не знал о существовании общества. По приходе нашем общество радушно нас встретило, все стали молиться друг на друга, а прибывшие со мной товарищи сказали: «Батюшка и дух святый и верные праведные кланяются». Тут прочли письмо от Пищулина, в котором было написано, что я был принят в общество.

Я хаживал к ним редко. Однажды меня затащили в общество, мы стали кружиться, но у меня с непривычки закружилась голова, я упал и уронил с собою несколько человек. В этом обществе читывали страдания их бога. Слушая, они заливались слезами, а я, чувствуя ко всему этому омерзение, оставался равнодушным. За то они называли меня истуканом. Однажды я спросил чиновника, которого видел в доме Ненастьева, кто этот старичок, которого они называют богом.

— Это государь, Петр Федорович, — отвечал он.

Бога скопцов я видывал каждый раз, как бывал в Петербурге в их обществе, в домах Ненастьева и Кострова. В сем последнем доме видел я бога, так же, как и впервые, сидевшим на богатой постели. В другом положении я его не видывал. Когда же этот бог бывал на соборе, то на ногах у него были золотом шитые туфли, на которых, как помнится, находились какие-то священные изображения».

Когда Селиванов жил у Ненастьевых, дом их представлялся чем-то вроде странноприимной обители. Скопцы так и называли его. Сюда стекались многочисленные последователи хлыстовско-скопческой ереси со всех концов России. Тут бывали из Иркутска, из Одессы, из Риги, из Алатыря, словом, отовсюду, где была распространена ересь, а распространена она была почти по всем губерниям.[71]

Приходившие на поклонение в Петербург немедленно получали в обители отца-искупителя покой и пищу и были осыпаемы всевозможными ласками приближенных к богу. Под видом заботливости и участия, они старались между тем вызнавать домашние отношения пришедшего, житейские его обстоятельства и пр., а потом, передав все это пророку, к которому посылал обыкновенно Селиванов поклонников, ставили его в возможность сказать при свидании с посетителем несколько слов, которые бы в глазах пришедшего свидетельствовали, что пророк в самом деле обладает даром пророчества. Поклонники с простосердечием и верой падали перед Селивановым на землю и, получа утешение и уверение, что благодать божья всегда с ними пребывает, орошали стопы своего «батюшки» радостными слезами. Снабженный кратким наставлением для жизни и подарком на благословение: бумажным платком, финифтяным образком, сухариком, пряником или кусочком сахара, поклонник отправлялся в свою сторону, чтоб там еще с большим рвением, еще с большим фанатизмом распространять скопческие заблуждения.[72]

Вместо всей этой «святыни», дешево стоившей приближенным Селиванова, они получали от поклонников дары более существенные: деньги текли рекой, и в непродолжительном времени казна «обители» в доме Ненастьева обогатилась до чрезмерности. Очевидцы, из которых многие были живы в сороковых годах, а некоторые, может быть, живы и теперь, уверяют, что сам Селиванов из этих пожертвований ничем не пользовался, зато приближенные его не упускали случая поживиться на счет легковерия ближних и дальних почитателей отца-искупителя. Многие из них нажили значительное состояние. Больше всех Солодовников, бывший чем-то вроде казначея в обители Ненастьева, а впоследствии державший отца-искупителя в своем доме.[73]