ХIII

ХIII

Еще в Сибири Кондратий Селиванов сказал своим детушкам, пришедшим к нему на поклонение из Сосновки: «когда вы чан слез наплачете, тогда отец мой небесный меня к вам отпустит; теперь еще не время, я должен исполнить приказ отца моего небесного». Это было не ранее восьмидесятых годов прошлого столетия.

Чан слез не был наплакан, как Селиванов другим ученикам, приходившим к нему в Иркутск, по словам одной скопческой песни, сказал:

Буду, буду я в Москву,

Разгоню вашу тоску;

Буду в Питере во граде,

Утвержу вас во ограде.

Мне в столицах поселиться,

Чтобы с вами веселиться

На святых божьих кругах,

Во столичных во трудах.

Веруя в непреложность обещаний отца-искупителя, стаями поднялись белые голуби из сел, из деревень и провинциальных городов во сретение грядущему

Из восточныя страны

Из Иркутския.

Они селились в Москве, а еще больше в Петербурге, стали заниматься торговлей, преимущественно золотыми и серебряными вещами, и разменом денег. При строгой бережливости, при скромном образе жизни скопцы скоро разбогатели, и некоторые из них сделались значительными столичными капиталистами.

В Москву белые голуби переселились преимущественно из Тульской и Орловской губерний, а в Петербург из Сосновки, Моршанска и других мест Тамбовской губернии.

В Москве белые голуби нашли готовые корабли. Обнаруженная в царствовании Анны Ивановны и Елизаветы Петровны хлыстовщина (квакерская ересь) не была искоренена. У Сухаревой башни продолжал существовать дом божий, основанный христом Иваном Тимофеевичем; в Ивановском и других монастырях оставались последовательницы учения людей божьих.

Сначала купец, потом капитан, Иван Максимович Лугинин (на Тульском заводе которого скопили Кондратий Селиванов вместе с Андреем юродивым) из своего московского дома сделал скопческую «сионскую горницу». Здесь белые голуби собирались для совершения радений, здесь производились и оскопления. Приказчик Лугинина считался главою московских белых голубей. Сам Лугинин подозревался в принадлежности к скопческой секте, и не без основания. Действительно, он был «скопец неоскопленный», то есть хлыст. Весь дом его был наполнен хлыстами и скопцами. Чтобы избавиться от подозрения, капитан Лугинин открыто содержал любовницу, которую знала вся Москва. Хитрость удалась: она избавила его от преследований главнокомандующего в Москве фельдмаршала князя Прозоровского.

Способ, употребленный коноводом московских скопцов капитаном Лугининым с целью отвести глаза фельдмаршала, зорко смотревшего за мартинистами и другими тайными обществами в Москве, послужил уроком «неоскопленным скопцам» позднейшего времени. Главными распорядителями скопческого братства нередко бывали и теперь бывают не подвергнувшиеся уродованию. Их иногда называли «духовными скопцами». В случае открытия скопческого корабля эти люди, чтобы отвлечь от себя подозрение, ссылались на то, что имели любовниц; являлись женщины и не по одной, а по две и по три, признававшиеся в связи с руководителем скопческого корабля; являлись даже дети, рожденные будто бы от незаконной их связи. Другие венчались в церквах и «для видимости» жили в одном доме со своими женами да кроме того держали по квартирам на своем содержании женщин единственно ради отвлечения от себя подозрений правительства. Это самая обыкновенная уловка неоскопленных скопцов.

Разыскивая в 1792 году в Москве мартинистов, князь Прозоровский узнал о скопческом корабле Лугинина. Собрав сведения, впрочем, весьма поверхностные, он написал ко всесильному тогда Платону Александровичу Зубову, прося его доложить императрице и просить ее разрешения, как поступить: «приказать ли следствие произвесть, или в тайной экспедиции, и что с виновными в том делать, так как в законах о сем точного нет положения». Зубов не отвечал. По крайней мере ответа его князю Прозоровскому в деле не сохранилось.

Кроме дома Лугинина, московские скопцы в конце прошлого и в начале нынешнего столетия собирались в следующих домах:

1. Купца Федора Евсеевича Колесникова, жившего с братом своим, тоже скопцом, в собственном доме, в Мещанской части, в приходе Троицы, что в Троицком.

2. Купца Василья Жигарева, жившего в Рогожской части на Таганской улице, у которого все находившиеся в услужении были оскоплены.

3. Купца Андрея Тимофеева, жившего за Серпуховскими воротами.

4. Отставного солдата Александра Иванова, жившего в подмосковном селе Черкизове.

Во всех этих домах производились оскопления, почему названные домохозяева и назывались в среде белых голубей «мастерами». У Колесникова была главная моленная. Она была устроена под полом, и дневного света в ней никогда не бывало. Над этой моленной устроен был горн, или большая печь, в которой раскаляли скопческий нож, называемый «булатным мечом»; в ней же сжигали тела тех, которые, не перенеся оскопления, умирали. Колесников был очень богатый купец, он торговал преимущественно пушным товаром. Его знали наследник престола Павел Петрович и Мария Федоровна, знала и сама императрица. Находился ли он в каких-либо сношениях с мартинистами, не знаем, но князь Прозоровский в 1792 году доносил, что он из числа масонов и придерживается правилам, близким к масонству. Екатерина поэтому и называла Колесникова масоном. Название это так и осталось за ним. Впоследствии его даже в официальных бумагах называли Масоновым. Выше было сказано, что этот Колесников ездил в Сибирь и, возвратясь оттуда, сказал Павлу Петровичу, уже императору, о Селиванове, которого называют Петром III. Сказано было и о том, как Колесников попал в Шлиссельбургскую крепость. По освобождении он поселился в Москве и жил в ней безвыездно, с каждым годом наполняя сбой корабль новыми «убеленными», для чего прибегал даже к насилиям.[57]

В Риге скопческий корабль, основанный Александром Шиловым во время заключения его в Динаминдской крепости, состоял преимущественно из солдат местного гарнизона и квартировавших в городе войск. Он собирался в доме скопца чиновника 14 класса Михаила Антоновича Пищулина. Этот Пищулин, служивший в рижской полиции надсмотрщиком за дорогами и мостами, по переводе Шилова в Шлиссельбург, сделался кормщиком рижского корабля. Дом Пищулина находился в Московском форштате, на Каменной улице, у Каменного столба. Кроме его в Риге скопцы собирались в доме тамошнего купца Ивана Васильевича Мацкова, на улице Романовке, и у богатых мещан: Емельяна Пахомова и Якова Яковлева.

Это были самые большие скопческие корабли того времени, но главнейший находился в Петербурге. Он образовался в последних годах прошлого столетия, преимущественно из сосновских и моршанских выходцев. Петербургский корабль особенно усилился с 1797 года, когда скопцы, заключенные в крепостях и сосланные в Сибирь, по повелению императора Павла Петровича получили свободу, кроме повредившихся в рассудке. Они собрались в Петербурге, ожидая обетованного пришествия отца-искупителя. Искупитель, как мы знаем, не замедлил.

Во главе петербургского корабля стояли Сидор Яковлевич Ненастьев и брат его Иван. Не знаем, откуда они родом, но в начале нынешнего столетия принадлежали они к купеческому сословию Выборгской губернии, тогда входившей еще в состав империи. Сидор Ненастьев, его жена, особенно же дочь его, девица Вера Сидоровна, были люди благочестивые и чрезвычайно набожные, усиленно искавшие духовного света, возрождения и спасения и дошедшие до хлыстовщины. Семейство Ненастьевых дошло и до скопчества. Не знаем наверное, был ли убелен Сидор Яковлевич, но в его доме происходили радения с участием белых голубей, в его доме долго жил Кондратий Селиванов, в его доме производились оскопления. «Благочестивое» семейство Ненастьевых находилось в близких сношениях с набожными монахами Александро-Невской лавры, Зеленецкого и других монастырей, где также появилась хлыстовщина и даже скопчество. Имело это семейство короткие знакомства и с набожными людьми высшего сословия. Вера Сидоровна впоследствии сделалась пророчицей в хлыстовском корабле, образовавшемся в Михайловском дворце, что ныне Инженерный замок. Самый корабль г-жи Татариновой, по свидетельству г. Сушкова, писавшего по словам Филарета, митрополита московского, произошел из корабля Ненастьевых.

Корабль Ненастьевых находился в собственном доме Сидора Яковлевича в Староконюшенной улице (ныне Басков переулок) близ артиллерийских казарм. После Ненастьевых дом этот принадлежал Брилину. Кому теперь принадлежит, не знаем.

Скопческий корабль в Петербурге собирался еще в доме купца из белых голубей Андрея Ивановича Кострова. Костров был женат (для вида) на Афросинье Софоновне, меньшой дочери «Андрея Первозванного» (так скопцы величали первооскопившегося сосновского крестьянина Софона Авдеева Попова, по освобождении из заточения сделавшегося иноком православного Зеленецкого монастыря). На ее имя и дом был записан. Он петербургскими хлыстами и скопцами назывался «Рождественским монастырем». Сюда нередко приезжала из Моршанска переселившаяся туда после ссылки отца старшая сестра ее Анна Софоновна, считавшаяся богородицей.

Кроме того, в Петербурге бывали собрания людей божьих и белых голубей в домах Алексея Даниловича Огородникова, Красниковых, Артамонова и Добрецова. Все они сами были скопцы.

В то время скопцов, только известных крестьянину Салтыкову в Москве, Петербурге и Риге, было тысяч до пяти. А сколько было ему неизвестных? Сколько было их по другим местам: в Кронштадте, в Тамбовской губернии, в Орловской, в Тульской, в Калужской и в других?