Конфуцианское государство

Конфуцианское государство

Семейный уклад, в основу которого были положены морально-этические нормы конфуцианства, последовательно проецировался на всю жизнедеятельность Поднебесной: «сперва управление самим собой, затем управление своей семьей, затем управление государством, а затем управление Вселенной». Академик В. Алексеев прокомментировал это изречение Учителя так: «Углубляясь в изучение древних откровений, подражая идеальным людям древности, человек выпрямляет свою природу, уничтожает все отклонения в самом себе, потом в своей семье, становится пригодным к управлению народом, руководит им и совершенствует государство. Получается прямая линия, ведущая к счастью на земле».

Государство — семья, император — ее глава. Императору надлежит относиться к народу, как отцу к своим детям. А «любовь подданных к императору равносильна любви последнего к своим родителям». Кроме того, будучи членами «большой семьи», подданные должны помнить, что избранник Неба владеет всей землей, как семейным наделом. «Нет земли, которая бы не принадлежала императору; тот, кто ест плоды этой земли, — подданный императора», — объявлялось в одном из императорских эдиктов. А в конфуцианской «Книге песен» («Шуцзин») по этому поводу говорится так:

Широко кругом простирается небо вдали,

Но нету под небом ни пяди нецарской земли.

На всем берегу, что кругом омывают моря, —

Повсюду на этой земле только слуги царя.

Китайский император — персонаж уникальный в истории человечества. Ни у одного правителя в мире не было столько и таких титулов, как у императоров Поднебесной.

Тянь-цзы — Сын Неба, Дан-цзинь фо-е — Будда наших дней, Чжу-цзы — Владыка, Ваньсуй-е — Десятитысячелетний властелин, Шэнь-хуан — Святой император, Шэнь-чжу — Августейший владыка, Хуан-ди — Великий император, Богдыхан — Премудрый правитель.

У каждого китайского императора было три имени: данное при рождении, династийное и храмовое.

Имя, которым его, как всех смертных, нарекали при рождении, строжайше запрещалось произносить и писать, как только он занимал престол. С этого дня его именовали по девизу его правления. Так, в 18511862 годах на престоле восседал император Сяньфын — Всеобщее изобилие. Таков был девиз его правления, а наречен он был И Чжу. Но об этом ни он сам, ни кто-либо еще не имел право под страхом казни ни упоминать ни писать.

Или другой пример. В 18751908 годах на престоле был император Гуансюй — Блестящий наследник. Это опять же — девиз, под которым правил Цзай Тянь. Таким было его запрещенное настоящее имя.

Третье, храмовое, имя появлялось после смерти императора. Под этим именем он входил в династийную историю Поднебесной. Храмовыми были такие имена, как Шэньцзин — Священный предок или Тайцзу — Великий патриарх.

Отличительной чертой императорской власти в Китае было и то, что летосчисление велось каждый раз заново со дня воцарения на престол очередного Сына Неба. В официальных бумагах это выглядело так: «В первый год правления Тунчжи…», то бишь в 1862 году.

У Сынов Неба не было сомнений в том, что вокруг Срединного государства, со всех четырех сторон, расположены земли варваров. Поэтому они не унижали себя поездками за границу и всю жизнь, с первого до последнего дня, проводили во дворце, который представлял собой государство в государстве — со своими законами и судом, своими театрами и многочисленным управленческим аппаратом. В нем трудились тысячи чиновников, охранников, обслуживающий персонал. Во дворце бесперебойно действовала система жизнеобеспечения.

Сыны Неба покидали территорию дворца только в дни жертвоприношений и посещения могил предков. Но и в эти дни простые китайцы лишались возможности хотя бы издалека лицезреть своего повелителя. Народ заблаговременно удалялся с тех улиц, по которым следовал императорский кортеж. Вот как описал выезд маньчжурского императора Даогуана автор книги «Путешествие в Китай» (1853 г.) Е. Ковалевский: «Когда хуан-шан (так называют китайцы императора в разговоре между собой) проезжает по улицам Пекина что, впрочем, редко случается, — с них все сметают: прежде всего народ, потом грязь и всякий мусор; убирают балаганы и лавчонки со всяким хламом, прогоняют собак и свиней. Все переулки занавешиваются. Дорогу посыпают желтым песком. Прежде император всегда ездил верхом; теперь иногда показывается на носилках. Сидит он неподвижно, ровно, не поведет глазом, не повернет головой во всю дорогу, и потому-то любопытные иногда решаются взглянуть сквозь щель ворот или окна на Сына Неба в полной уверенности, что их не заметят. В числе этих любопытных были и мы. Толпы солдат, слуг и всякого рода чиновников, всего до тысячи человек, сопровождали его, и это оживляло улицу, на которой воцарялась тишина могильная после всегдашнего гама и шума, господствующих на улицах Пекина».

Император — наместник Неба на земле считался личностью божественной. Он выступал единственным посредником между народом и Небом. Никто иной не имел права напрямую обращаться к Небу с какой-либо просьбой или посланием. Таким образом, и ответственность за то, как идут дела в «большой семье», ответственность за все свои деяния Сын Неба держал только перед Небом.

Правда, с незапамятных времен в Срединном государстве действовал институт цензоров, которые были наделены помимо прочего правом высказывать порицания за недостойное поведения или деяние членам императорского дома, включая и самого Сына Неба. Но это вовсе не означало, что император нес какую-то материализованную ответственность перед ними. Порицания цензоров в его адрес воспринимались лишь как моральная оценка его деятельности, но отнюдь не как правовое основание привлечь его к ответу.

О том, какую ответственность возлагало Небо на своего наместника, говорилось, в частности, в философском трактате «Мо-цзы» (ок. 479400 гг. до н. э.): «Небо любит справедливость и ненавидит несправедливость. Таким образом, если вести народ Поднебесной на свершение справедливых дел — значит, делать то, что любит Небо. Если я делаю для Неба то, что оно любит, то и Небо также делает для меня то, что я люблю.

Небо не хочет, чтобы большое государство нападало на малое, сильная большая семья притесняла слабую маленькую семью, чтобы сильный обижал слабого, хитрый обманывал наивного, знатный кичился перед незнатным. Это все то, что противно воле Неба.

Небо желает, чтобы люди помогали друг другу, чтобы знающий учил незнающего, делили бы имущество друг с другом. Небо также желает, чтобы верхи проявляли усердие в управлении страной, чтобы в Поднебесной царил порядок, а низы были усердны в делах».

Дабы достичь всего этого императору предлагалось, в частности, в трактате «Цзя-юй», свои отношения с подданными уподоблять отношениям между всадником и лошадью. «Всадник — это император, наделенный Небом мудростью, а лошадь — это народ, неспособный к самостоятельным поступкам. Всадник управляет лошадью не непосредственно, а с помощью уздечки и вожжей». И далее: «Древнее правление было таково. Сын Неба считал придворных сановников своими руками, добродетель и закон уздечкой, чиновников — вожжами, уголовные наказания — кнутом, стимулом. Чтобы хорошо управлять лошадьми, нужно правильно их взнуздать, нужно ровно держать вожжи и прибегать к стимулу, следует соразмерить силы лошадей и наблюдать за их синхронным бегом. При этих условиях правителю можно не издавать ни единого звука, совсем не хлопать вожжами и не подхлестывать стимулом — лошади сами собой побегут».

При таком правлении предполагалось, что правитель и подданные строго придерживаются буквы и духа установленных Небом морально-этических норм, а это гарантирует торжество справедливости.

Такой подход предполагал также, что Сын Неба более чем кто-либо, отвечает за обеспечение порядка и благополучия в Поднебесной и даже за все проявления стихии, ибо засуха, наводнения и прочие стихийные бедствия воспринимались в народе как проявление воли Неба. И нужно сказать, что императоры принимали на себя эту ответственность или хотя бы заявляли об этом.

В 1832 году в связи с сильнейшей засухой, постигшей многие районы Поднебесной, император Даогуан обратился к Небу с мольбой: «О царственное Небо! Если бы Поднебесная не была поражена чрезвычайными событиями, я бы не осмелился обратиться к тебе с молитвой в не указанное время. Но в этом году необыкновенная засуха. Лето прошло, и ни капли дождя не выпало. Не только страдает земледелие и люди терпят страшные бедствия, но даже звери и насекомые, травы и деревья почти перестают жить… Лето прошло и наступила, осень. Ждать дальше положительно невозможно. Ударяя челом, умоляю тебя, царственное Небо, поспеши ниспослать милостивое избавление — скорым ниспосланием благодатного дождя поспеши спасти жизнь народа и до некоторой степени искупи мои несправедливости! О царственное Небо, снизойди! О царственное Небо, будь милостиво! Я невыразимо огорчен, смущен, испуган, о чем почтительно докладываю».

Если же Небо не откликалось на мольбы, это расценивалось как проявление недовольства Неба тем, как император ведет дела во вверенной ему Поднебесной. Не случайно Даогуан просит у Неба «до некоторой степени искупи мои несправедливости». Особым признаком того, что Небо сильно прогневано на правителя, и значит, предстоит скорая смена власти, смена династии, служили сильные, разрушительные землетрясения или невиданные по масштабам наводнения. И в народе всегда за этим следили, всегда свято верили и, похоже, продолжают верить.

Так, в июле 1976 года в ста пятидесяти километрах от Пекина произошло одно из самых крупных в истории человечества землетрясений. Был полностью погребен под землей шахтерский город Таншань с почти миллионным населением. В китайской столице, а за ней и по всей стране сразу же поползли слухи о предстоящей смене династии, о том, что дни «великого кормчего» и созданного им режима сочтены. Не промолчала об этом и пресса. Официальная же власть отреагировала предупреждением о вреде всякого рода примет и суеверий. Правда, незамедлительно были отменены уже запланированные и даже объявленные встречи Мао Цзэдуна с «высокими иностранными гостями». Было принято также решение о том, что впредь «великий кормчий» не будет принимать иностранных гостей. А через полтора месяца после землетрясения, 9 сентября 1976 года, Мао Цзэдун скончался. Еще через месяц были отрешены от власти его ближайшие сподвижники, которых народ окрестил «бандой четырех».

Таковы факты, от которых никуда не уйдешь и которые предполагают, что Председателя КПK Мао Цзэдуна следует считать последним правителем Поднебесной, понесшим кару Неба за свою неспособность достойно вести государственные дела.

А первым в этом списке был правитель государства Ся (XIII век до н. э.). Так, по крайней мере, утверждается в древнем конфуцианском труде «Шуцзин» «Книге преданий». В ней приведено обращение основателя династии Инь (XIII в. до н. э.), в котором говорится, что правитель государства Ся не обладал высшей добродетелью дэ, и совершил множество преступных деяний, за что и был низвергнут по велению Верховного Владыки — Неба.

Укоренившись в жизни чжунхуа на семейном уровне, морально-этические нормы конфуцианского учения стали затем основным инструментарием в обустройстве всего общества, в структурировании государственной власти, Они четко определили взаимоотношения не только между Сыном Неба и его народом, но и между местными чиновниками и жителями вверенных им территорий. Не случайно в народе поговаривали, что губернаторы провинций и начальники уездов — это родители своих подопечных.

Наконец, конфуцианство досконально прописало меру полномочий и ответственности между выше- и нижестоящими чиновниками. Каждый из них знал свое место, полагавшуюся ему, строго определенную роль и был готов выполнить все указания и инструкции от вышестоящего блюстителя ли — ритуала, церемониала, правил. Каждый руководствовался наставлением Учителя: «Взаимоотношения между старшим и младшим подобны отношениям между ветром и травой: трава должна склониться, если подует ветер».

Как справедливо заметил в 1873 году известный российский востоковед В. П. Васильев, «внедрение в сознание китайца различных церемоний избавляло от столкновений, ссор, брани, преступлений, так что благодаря церемониалу, который существовал тысячелетия и усваивался каждым китайцем почти с рождения, трудно было вывести его из терпения».

По существу, ту же самую мысль высказал в начале XX века английский синолог Г. Д. Джайлс: «Китайские философы в своих сочинениях открыто признавали, что церемонии, приветствия, поклоны, принципы старшинства и правила, соблюдаемые на улице, не имеют никакой действительной стоимости, если смотреть на них вне тех условий, с которыми они обыкновенно ассоциированы; вместе с тем они доказывают, что без такого условного обуздания в результате ничего, кроме беспорядка, не было бы».

Все тот же церемониал требовал от каждого китайца неукоснительно блюсти не только дома, но и на службе установленный предками порядок — один за всех и все за одного по части ответственности за порученное дело. «Принцип коллективной ответственности, разработанный в ту (древнюю. А. Ж.) эпоху, — писал известный синолог Кучера, — в дальнейшем лег в основу всего китайского правопорядка. По мере развития китайского общества в целом и детализации правовых предписаний происходит законодательная фиксация этого принципа и круга лиц, которые должны были нести коллективную ответственность».

О том, как на протяжении веков действовала в императорском Китае система правопорядка, подробно и красноречиво рассказывает англичанин Джон Макгован в своей книге «Китайцы у себя дома». Эпизод относится к середине XIX века.

«В Китае и города и уезды подразделяются на участки, и во главе каждого из них стоит дибао

В обязанности дибао входит доносить своему непосредственному начальству обо всем, что происходит в его околотке. При этом власти требуют, чтобы он знал обо всем заранее…

Даже если дибао никоим образом не мог предвидеть события и его предупредить, все равно его ожидает наказание, так как по китайским понятиям он должен быть вездесущ и все знать. Издревле укоренившаяся в китайские головы теория, что власти ответственны за всех своих подчиненных, исключает всякие извинения и оправдания, которые обыкновенно проводятся на Западе.

…В пустом доме одного из самых глухих кварталов города шла азартная игра между двумя китайцами. Во время игры возникла ссора, перешедшая в драку, и один из игравших был смертельно ранен. Дело было около двух часов ночи, когда было совершенно темно и весь город спал. Дибао был в это время у себя дома и тоже спал, ничего, конечно, не подозревая о происшедшей трагедии. Когда случай раскрылся, ему было предъявлено обвинение в небрежности по службе. На все его протесты и заявления, что он не мог знать наперед, где и когда должна была произойти драка, начальство с усмешкой заметило ему: «Все это хорошо, но вам следовало бы знать». «Но как же я мог знать», — скромно возразил дибао. «Это ваше дело, — был ответ начальства. Околоток находится в вашем ведении, и вы ответственны за все происходящее в нем». После этого замечания по приказанию мандарина дибао был повален на землю и два палача, давно уже ждавшие этого момента своим жадными глазами принялись учить его бамбуковыми палками, как в будущее время управлять вверенным ему околотком; около недели после этого бедняга не мог ни лечь ни сесть».

Подобно дибао начальник уезда или глава провинции несли свою долю ответственности за все, что происходит на вверенной им территории. Где-то шайка грабителей напала на сельскую закладную лавку и убила работников лавки, пытавшихся защитить имущество своего хозяина. Или жители двух давно враждовавших деревень, вооружившись дрекольями и ножами, пошли стенка на стенку, в результате чего с обеих сторон были убитые и раненые… Подобные прискорбные происшествия, по традиционному китайскому представлению, приписывались не столько дурным страстям и преступным намерениям тех, кто эти деяния совершил, сколько дурным, некомпетентным методам управления. В этих происшествиях усматривались прежде всего дефекты в деятельности уездного и провинциального правителя, а также их морально-нравственная ущербность.

По китайской традиции, если чиновник, прежде всего высокопоставленный, в своих повседневных делах руководствуется благими побуждениями и ведет образцовую по степени благородства жизнь, то на вверенной ему территории, а значит, и во всей Поднебесной никогда не случится убийств, грабежей и прочих безнравственных проступков. Наоборот, «повсеместно будут проявляться высокие инстинкты, заложенные в душу каждого человека». И эта традиция соблюдалась. Исключений ни для кого не делалось.

В 1869 году из Пекина в южные районы Поднебесной отправился главноуправляющий императорским дворцом (была и такая должность) Ань Дэхай. Ему надлежало на шелкоткацких мануфактурах провинции Гуандун отобрать шелка для самой вдовствующей императрицы Цы Си. Помимо официально положенной ему свиты Ань Дэхай прихватил с собой певичек, дабы те ублажали его во время долгой поездки.

Останавливаясь по пути на отдых и ночлег, не в меру сластолюбивый сановник требовал от местных чиновников устраивать в его честь шикарные застолья и преподносить дорогие подарки, а также присутствовать на выступлениях его певичек.

Начальник одного из уездов, возмутившись откровенной наглостью придворного, по требовал объяснить, на каком основании тот везет с собой певичек, если едет за шелками для императрицы. У Ань Дэхая, естественно, вразумительных доводов на этот счет не нашлось. Тогда начальник уезда доложил об этом губернатору провинции Шаньдун Дин Баочжэню, а тот срочно направил с гонцом донесение в Пекин.

Когда гонец в присутствии придворных сановников довел донесение до Цы Си, та не осмелилась взять под защиту своего любимчика Ань Дэхая и приказала подвергнуть его наказанию, соответствующему его проступку. Получив официальный указ из императорского дворца, Дин Баочжэнь, слывший ревностным хранителем конфуцианских канонов, решил, что «соответствующей проступку» мерой наказания станет казнь Ань Дэхая. Обнаженный труп казненного был выставлен на всеобщее обозрение.

При всех изъянах такой жесткий и даже жестокий спрос с чиновников, всех без исключения, за порученное им дело, а также за их публичное поведение позволял поддерживать в Поднебесной атмосферу законопослушания, должного порядка и стабильности, сохранять мир и спокойствие в обществе, демонстрировать народу справедливость и неотвратимость возмездия за любое отступление от норм конфуцианской морали, не говоря уже об уголовных преступлениях.

Конфуцианство подарило Китаю да и всему миру сословие бюрократов — шэныпи.

В Поднебесной бюрократами-чиновниками хотели стать если не все, то подавляющее большинство. И главное, никому, даже простолюдину, не возбранялось получить нужные знания и попытаться сдать экзамен на ученую степень, что гарантировало зачисление на ту или иную чиновничью, а значит, хлебную, должность и открывало перспективы для дальнейшего карьерного роста.

Система государственных экзаменов была введена в Китае более двух тысячелетий назад. Она была трехступенчатой.

Первый экзамен проводился на уездном уровне. Успешно выдержавшим его присваивалось низшее ученое звание — сюцай. Со временем сюцаями стали называть даже тех, кто «грыз гранит науки», но не сподобился или силенок не хватило сдать экзамен. Однако и такие люди пользовались почетом и уважением за свою образованность. Как говорил мудрец древности Мэн-цзы: «Кто занимается умственным трудом управляет остальными, а кто обращает в труд свою силу управляется другими».

Выше сюцай было второе ученое звание — цзюйжэнь. Его можно было получить лишь после успешной сдачи государственных экзаменов, которые устраивались в главных городах провинций. Естественно, у обладателя этого звания дальнейшая карьера выглядела предпочтительнее, чем у сюцай.

Наконец, третье, высшее, ученое звание цзиньши присваивалось после успешной сдачи экзаменов в столице Срединного государства. Цзиньши, как правило, сразу же после экзаменов получали назначение на ответственные государственные посты с высоким жалованьем и множеством привилегий.

Правда, никакие привилегии чиновников-шеньши не передавались по наследству.

Выдержать все три экзамена удавалось лишь тому, кто назубок знал все премудрости конфуцианского учения, от корки до корки, а это далеко не каждому было под силу. Учеба не только обходилась в копеечку, но и физически изматывала абитуриентов до предела. Порой на экзамены приходили не жизнерадостные, здоровые юноши, а самые настоящие «книжные черви», в которых непонятно каким образом теплилась человеческая жизнь.

Тем не менее практически каждая китайская семья, какой бы бедной она ни была, да и вся родня, весь клан стремились изо всех сил дать своим детям образование и возможность попытать счастья на государственных экзаменах. Это считалось делом чести и достоинства, не говоря уже о перспективе обеспечить таким путем материальное благополучие всего рода. Поэтому среди многочисленных родственников, близких и дальних, а подчас и просто друзей, непременно находился благодетель, который материально поддерживал мальчугана, проявившего тягу к знаниям.

В частности, Чжоу Эньлай смог окончить сначала начальную, а затем среднюю школу благодаря материальной помощи своего дяди по отцу. Затем ему опять-таки повезло — богатая семья школьного друга спонсировала его поездку в Японию для учебы в университете.

Для большинства китайцев учеба была единственным путем выбиться в люди. Но двигаясь по этому пути, каждый впитывал в себя только конфуцианскую премудрость, проникался ею, постигал ее до тонкостей и, естественно, следовал ей всю оставшуюся жизнь, поскольку она была для него единственной истиной.