1. «Свержение татарского ига»: черная магия и её разоблачение

1. «Свержение татарского ига»: черная магия и её разоблачение

Уже нам некамо ся дети, волею и неволею стати противу; да не посрамим земле Руские, но ляжем костьми, мертвый бо срама не имам.

Святослав Храбрый по Повести временных лет

Общий итог всех трех изложенных выше историй прост до неприличия: в нашей реальности самостоятельное Российское государство, включившее в свой состав и Смоленск, и Тверь, и Новгород Великий, было создано вокруг Москвы. Причем самостоятельное бытие единого Русского государства — России — состоялось лишь в середине XVI в., в процессе обретения независимости от распадающегося государства Джучидов. Причем этот процесс обретения независимости от Куликовской битвы 1380-го и до «стояния на Угре» 1480-го составляет, по сути, основное оправдание и основной смысл существования в Средние века на заметной части Восточной Европы единого государства с центром в Москве. А значит, разбирая историю и значение альтернативных проектов Русских государств, мы никак не сможем обойти стороной вопрос об этом «свержении татарского ига» в исполнении Москвы.

Грандиозное значение рождения России для нашего национального самосознания закономерным образом породило критическую массу мифов разной степени «сусальности» и пакостности. После творений Карамзина и Гумилева, Рапова и Штепы, Каргалова, Деружинского и многих, многих иных неясны оказались ответы даже самые простые и важные вопросы. Было ли «свергнуто татарское иго»? Кто и когда «сверг» это иго? Нужно ли было это «иго» свергать? И неужели нельзя было это сделать раньше и без этой ужасной Москвы? Перед вами — попытка сформулировать относительно очевидную и простую схему ответов на эти вопросы.

И чтобы быть услышанным в густом лесу идей, объяснений и концепций, разумнее всего сперва сформулировать основные положения современной мифологии и контрмифологии «свержения ига», а затем торжественно большую часть таких мифов развалить.

Миф № 1. «Стояние на Угре» положило конец монголо-татарскому игу

Завершение исторического этапа, условно названного «татаро-монгольским игом», — это процесс, а не событие. Это не результат «озарения» гениального полководца, это не результат «коварного плана» в исполнении великомудрого политика (хотя и полководцы, и политики сыграли свою роль). Это — итог огромного страшного труда всей страны в течение многих лет. Однако, обращаясь к источникам, вполне можно выявить основные вехи этого процесса, выявить ключевые события, что продемонстрировали оформившиеся изменения военно-политических отношений в системе Москва — Орда.

1459 г. «Того же лета татарове Сиди Ахметевы, похваляся, на Русь пошли. И князь велики Василеи отпусти противу их к берегу сына своего великого князя Ивана со многими силами. Пришедшим же татаром к берегу, и не перепусти их князь велики, но отбися от них, они же побегоша….» [ПСРЛ. Т. 25. С. 276; Вологодско-Пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26].

Вычленяем ключевые слова: поход татар, «похваляся», великий князь Иван… и Берег, то есть берег Оки. Двигаемся далее. Пропускаем несколько малых татарских походов, завершившихся безрезультатно.

И вот где-то в конце июля 1472 г. «злочестивый царь Ординский Ахмут подвижеся на Русскую землю со многими силами». Иван III, ставший к тому моменту уже единовластным правителем, «слышавшее же то… посла воевод своих к Берегу… князя Данила да князя Ивана Стригу». Ахмат в тот раз удачно обошел место основной концентрации русских сил на Берегу, но потерял драгоценное время на осаду героического Алексина и упустил возможность для прорыва русской обороны по Оке. В этот раз основные силы русских продемонстрировали, что скоростью перемещения они не уступают ордынцам: практически за сутки к бродам у Алексина подошли сильные полки Василия Михайловича Удалого и Юрия Дмитровского, практически исключив возможность переправы через серьезную водную преграду. Завершилась же эпопея со стоянием на Оке-1472 весьма характерным эпизодом: запущенная дезинформация о готовящемся ударе касимовских татар по обозам ханского войска заставила потерявшего инициативу Ахмата спешно отступить [Московский летописный свод конца XV в. ПСРЛ. Т. 25, С. 297; Типографская летопись. ПСРЛ. Т. 24, С. 129–193; Ермолинская летопись. ПСРЛ. Т. 23. С. 160–161].

Как все знакомо, не правда ли? Снова разведка вовремя «вскрывает» планы противника, в степи работают «сторожа» и оперативная разведка, снова вооруженные силы под командованием лучших полководцев Москвы, демонстрируя завидную оперативность, успевают занять оборону по удобному природному рубежу, снова нерешительные телодвижения противников, снова очевидцы отмечают отличную организацию и вооружение русских армий («железный» строй которых «якоже море колеблющееся, или озеро синющееся»). Относительно новым словом стал масштаб похода и масштаб русской обороны: анализ, проведенный Ю. Г. Алексеевым, позволил ученому оценить развернутые в тот год силы в 15–20 тысяч конницы и более 60 тысяч пешего ополчения. Размах проделанной работы впечатляет, и не случайно именно со стоянием-1472 ассоциируют обычно прекращение выплаты дани в Орду [Горский А. А. Москва и Орда. М., 2003. С. 186–187].

Таким образом, «стояние на Угре» от 1480 г. стало лишь ТРЕТЬИМ эпизодом в череде однотипных попыток одного только Ахмата пробить московскую оборону. Не буду утомлять вас пока подробным изложением канвы событий. Желающие могут напрямую обратиться к «Повести о стоянии на реке Угре» (Софийская вторая летопись) и разбору мифа № 3.

Но подчеркну: если один раз можно говорить о счастливом случае (или Божьем промысле), что спас вдруг «трусливых московитов», то три однотипных случая заставляют искать некую общую глобальную причину, вдруг превратившую центральные области Московского княжества в запретную зону для татарских набегов.

И причина эта уже фактически названа: создание сильного и многочисленного войска плюс выбор разумной в данных обстоятельствах стратегии обороны по «Берегу».

Причем оборонительная стратегия «стояния на реках» была органично дополнена стратегией опустошительных рейдов в глубь территории противника. Особо важную роль эта стратегия «встречного пала» сыграла в схватке на восточных границах Москвы, лишенных удобных оборонительных рубежей, но предоставляющих прекрасную возможность для действий наступательных.

Если во время нашей первой Смуты инициатива здесь ожидаемо принадлежала новорожденному Казанскому ханству, то со временем ситуация стала меняться. В 1439 г. Улу-Мухаммедом, первым ханом казанским, был свершен поход на Москву «со многими силами». В 1444 г. он же идет на Нижний Новгород и Муром. В 1445 г. отряды сыновей Улу-Мухаммеда — Махмутека и Якуба — разгромили у Суздаля войско великого князя Московского Василия II, взяли его в плен и доставили в Курмыш, где продержали почти два месяца, и отпустили его с условием выплаты большого выкупа (по разным сведениям, от 25 тысяч до 200 тысяч рублей). В 1446–1447 гг. ханом Махмутеком были совершены два похода на Русь. В 1462 г. татары и марийцы совершили поход на Устюжский уезд. В 1467 г. Ибрагим Казанский совершил нападение на Галич. В набеге участвовали и луговые марийцы. Но с этого же 1467 г. начинается череда масштабных московских походов на Казань, сочетавшихся с разорительными «лесными» и «речными» рейдами. Так, 6 декабря 1467 г. «князь велики Иван послал на Черемису князя Семена Романовича, а с ним многых детей боярьских, дворъ свои, и совокупившеся вси поидоша из Галича на Николин день декабря 6, и поидоша лесы без пути, а зима была велми студена… и повоеваша всю ту землю, а досталь пожгоша, а до Казани один день не доходили и, возвратишеся, приидоша к великому князю все поздорову» [Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 12. С. 118–119].

«Князь урус, рыжий, как лис», стал частым незваным гостем на землях Казанского ханства. Заработала машина войны… Именно создание этой рационально используемой военной машины и стало во второй половине XV в. завершением той специфической системы русско-ордынских отношений, что историки называют «татаро-монгольским игом». Теперь Москва и Орда поменялись ролями: Москва стала практически недоступной для военного воздействия из степи, сохранив за собой возможность регулярно разорять земли противника. И именно этот процесс изменения военного статус-кво можно назвать «освобождением от татаро-монгольского ига», а никак не локальные степные схватки и даже не изменение политических конфигураций на просторах Степи.

Миф № 2. Да ничего особенного в 1480 г. не случилось. Постояли — и разбежались

Разоблачая миф № 1, не стоит впадать в крайности и отрицать значение так запомнившегося нашим предкам 1480 г. Да, в этот год не произошло освобождения от «ига». Зато в этот год формирование эффективной защиты от воздействий Степи вполне могло быть приостановлено. И чтобы увидеть, насколько реальна была такая опасность, обязательно нужно отойти от берегов Угры и представить себе весь клубок восточноевропейской политики того времени.

И вот тогда мы с удивлением увидим, что как раз летом 1480 г. формирующаяся Россия была на грани очередной тяжелой смуты. И что естественно, именно возникновение нового государства и спровоцировало эту смуту: «А нынеча [князь великий Иван] и зде силу чинит… уже ни за бояре почел братью свою; а духовные отца своего забыл… ни докончания, на чем кончали после отца своего».

Так жаловался Андрею Углицкому на сурового старшего брата удельный князь Борис Волоцкий. И жалобами дело не ограничивалось. В феврале 1480 г. Андрей и Борис подняли самый настоящий мятеж. Загоняя коней, великий князь успел вернуться из своей непростой новгородской поездки и занять столицу, а мятежники «поидоша изо Ржевы со княинями и детми, и бояре их и дети боярские лучшие и с женами… вверх по Волге к новгородским волостем» [Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. 6. С. 222].

От Селигера же этот странный обоз вышел к Великим Лукам, к границе с Литвой, которая еще с 1470 г. вела активные переговоры по созданию наступательного союза с Большой Ордой [см. рассказы о миссии Кирея в ПСРЛ. Т. 25. С. 292 и далее].

Так на сцене появился новый (и очень важный) персонаж: из Великих Лук мятежники отправили послов к королю польскому и великому князю Литовскому Казимиру IV. О результате посольства можно судить по тому, что семьи Андрея и Бориса оказались в литовском Витебске. И в сложившейся ситуации, когда на литовской границе стояли довольно сильные мятежные дружины, когда внутренние мятежники совершенно явно могли рассчитывать на поддержку могущественного западного соседа, когда «все людие быша в страсе велице от братии его (Ивана III), все грады быша во осадех» «того же лета злоименитый царь Ахмат Большия орды по совету братьи великого князя, князя Андрея и Бориса, поиде на православное христьянство, на Русь» [Московский летописный свод конца XV в. ПСРЛ. Т. 25. С. 326 и далее].

Стояние на реке Угре войск Ивана III и хана Ахмата в 1480 г. Лицевой летописный свод

Поражение московского войска на Оке или Угре (равно как и прорыв Ахмата в центральные русские области) могло стать, как в 1445 г., началом полномасштабной внутренней смуты. Крупное сражение могло подорвать военные силы Москвы и оставить её беззащитной перед возможным наступлением Литвы. Опасность угрожала Москве с трех сторон. На южном направлении грозовой тучей нависала Большая Орда Ахмат-хана, при описании которой впервые со времен Куликовской битвы летописцы вспомнили запретное имя Батыя. Удельные князья могли в любой момент подойти из Великих Лук. Королю Казимиру принадлежала Вязьма, и его войска могли достичь Москвы за несколько дней. А ведь этим же летом ливонцы пытались взять Изборск и Псков… И лишь целая серия удачных «непрямых действий» помогла Ивану Великому переломить ситуацию. Вернувшись 30 сентября от Угры, куда переместился центр противостояния, Иван сумел решить главную задачу — договорился с братьями, обменяв Можайск на выступление их дружин к Угре, чем кардинально изменил ситуацию на «политической доске». Псковичи отбились от отрядов магистра фон дер Борха, а Ахмат отправился в свои степи, навстречу своей смерти. Россия выстояла.

Так не будем поддаваться на усилия мифотворцев, сводящих всю страшную паутину событий 1480 г. к лишь одному (пусть важному) узлу — «стоянию» на малой речке Угре.

Миф № 3. Истерика власти: «Топтание басмы» и «трусливое бегство»

Характерным примером «сусальной»/«черной» редукции всей сложной и масштабной борьбы за самостоятельность России к ярким/мерзким поступкам ключевых исторических персонажей являются мифы о «героическом» топтании ханской басмы Иваном Великим и о его же «трусливом» бегстве от наступающих войск Ахмата. Действительно, ну не может же «дорогая моя столица» «златоглавая» Москва (она же — «зверь ненасытный, нерезиновый», «чудище стозевно и стоглаво») добиться самого значимого своего успеха по результатам долгой, тяжелой, трудной, рутинной работы. Где же подвиг, где злодейство?

Но героическая/«черная» мифология, некритически воспринятая писателями и художниками (вид мифа выбирается в соответствии с общими жизненными убеждениями), возникла не на пустом месте.

Так, героический миф стоит на вот таком основании.

«Царь же Ахмат восприят царство Златыя Орды по отце своем Зелетисалтане царе и посла к великому князю Ивану к Москве послы своя, по старому обычаю отец своих, с басмою, просити дани и оброков за прошлая лета. Великий же князь ни мало не убояся страха царева, но, приим басму, лице его, и плевав на ню, и излама ея, на землю поверже и потоптан ногама своима, а гордых послов его изобити всех повеле… единого же отпусти жива, носящее весть ко царю, глаголя: «да яко же сотворих послом твоим, тако же имам тобе сотворити»…» [История о Казанском Царстве (Казанский летописец). ПСРЛ. Т. 19. С. 200].

Беда в том, что подобное сообщение носит уникальный характер и противоречит целому ряду других источников. Нет оснований полагать, что Иван, занятый новгородскими делами и разборками с братьями, вдруг решился на такой героический и глупый шаг в самый неподходящий для себя момент. И тем более сложно согласовать это сообщение об убийстве послов с достоверными сведениями о сложных переговорах между Ахматом и Иваном летом и осенью 1480 г. Наконец, стоит отметить, что ханская басма (пайцза) не имела (насколько нам известно) изображений ханского лица. Таким образом, верить этому сообщению Казанского летописца можно лишь при очень большом желании и с широко закрытыми глазами.

Чуть лучше обстоит дело с основами «злодейской» легенды. Софийско-Львовская летопись и опубликованный в XX в. «независимый летописный свод» прямо говорят об ужасе, напавшем на государя, о намерении бежать «к Океану морю», и при этом рисуют увлекательную картину действий гражданского общества, когда младший великий князь Иван Иванович, митрополит, епископ Вассиан и даже простые граждане Москвы в едином порыве защищают Родину от трусости и предательства высшей власти: «И яко бысть на посаде у града Москвы, ту же граждане ношахуся въ городъ въ осаду, узр?ша князя великого и стужиша, начаша князю великому, обестужився, глаголати и изв?ты класти, ркуще: «Егда ты, государь князь великый, надъ нами княжишь в кротости и в тихости, тогда насъ много въ безл?пице продаешь. А нынеча, самъ разгн?вивъ царя, выхода ему не плативъ, насъ выдаешь царю и татаромъ…» [Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. 6. С. 230–231; см. также: ПСРЛ. Т. 20. С. 345–346; Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7. С. 433–435].

Популярность этой картины, очаровавшей даже Н. М. Карамзина, стоит того, чтобы попытаться подробнее с ней разобраться. Начать нужно с того, что попытки привязать «изветы», обвиняющие Ивана III в трусости, к общим рассуждениям о характере этого правителя лишены оснований. Да, Иван Великий был вдохновителем и организатором целого ряда масштабных военных походов, при этом лично довольно редко управлял войсками. Но когда перед молодым тогда еще наследником встала реальная задача по отражению Орды от Берега в 1459-м, то никаких признаков трусости мы найти не можем. В 1472 г. тот же самый Ахмат пробовал на прочность русскую оборону, и в критический момент всего противостояния, когда в Москве получили информацию об обходном маневре ордынцев и выходе их сил к слабо защищенному участку Берега у Алексина, великий князь «не вкусив ничто же, поиде вборзе к Коломне, а сыну… повеле в Ростов» [ПСРЛ. Т. 25. С. 297]. В Коломне, в непосредственной близости от театра боевых действий, и нашли князя псковские послы, что позволило нам проверить и подтвердить точность сообщений официозного Московского летописного свода [ПСРЛ. Т. 5, вып. 2. С. 188]. Снова мы не видим никаких признаков патологической трусости.

Да и позднее в случае нужды великий князь не боялся, скажем, лично участвовать в борьбе с жестокими московскими пожарами, хотя вероятность получить горящим бревном по венценосной голове была ничуть не меньше, чем вероятность попасть под шальную татарскую стрелу. К тому же бревно не знает ничего о выкупе за княжескую особу, тогда как на поле битвы в то время великий князь рисковал обычно лишь государственной казной, потребной для возможного выкупа. Таким образом, никаких однозначных выводов о какой-то исключительной личной храбрости/трусости Ивана Великого, по имеющимся у нас объективным данным, сделать нельзя, обращение к прецедентам никак не помогает решить нашу основную проблему.

Далее следует отметить, что ни московские, ни «независимые» летописцы, ни достопочтенный епископ Вассиан, на ярком и образном послании которого к великому князю многие строят далекоидущие теории, не располагали качественными машинками для чтения княжеских мыслей. А вот собственные политические и идеологические интересы у летописцев и стоящих за ними полуоппозиционных и совершенно оппозиционных групп были точно. Кстати, сам факт длительного существования легальных оппозиционных партий внутри явной автократии Ивана Великого сам по себе производит сильное впечатление. В частности, высокий моральный облик наследника престола Ивана Ивановича в изображении обсуждаемого текста может быть следствием временного триумфа партии сторонников его сына — Дмитрия Ивановича — в конце XV в. Ну а непрезентабельное изображение самого великого князя вполне может быть расплатой за стабильно напряженные отношения Ивана Великого с высшими иерархами Русской церкви. В любом случае, стоит очень осторожно относиться к столь любимой многими вольной интерпретации текстов «независимых» летописных сводов, что весьма опрометчиво полагаются вдруг истиной в последней инстанции.

Надежную информацию в нашем случае могут дать только анализ реальных поступков Ивана Великого и сопоставление источников. И мы сразу увидим, что и на этот раз, «слышав» о выдвижении армии Ахмата, великий князь оперативно «нача отпускати к Оце на Брег своих воевод с силой», а после прояснения оперативной ситуации «Иван Васильевич… поиде сам противу ему [Ахмату] к Коломне 23 июля в неделю» [ПСРЛ. Т. 18. С. 267]. Само это перемещение великокняжеской ставки на юг уже может служить достаточным аргументом против рассуждений о «трусливом бегстве». И далее в течение всего лета можно увидеть лишь разумные рокировки русских войск вдоль Берега, отвечающие на поступающую информацию о перемещениях Ахмата. Осуществленный в августе — сентябре маневр Ахмата по обходу русских позиций на Оке резко обострил ситуацию. Однако возвращение Ивана Васильевича в Москву 30 сентября совершенно явно связано с напряженным заключительным этапом переговоров с мятежными братьями, проведением «малого собора» с матерью, митрополитом и ведущими боярами, а также с контролем за проведением подготовки к осадному положению столицы [ПСРЛ. Т. 25. С. 321; т. 24. С. 199].

И вот здесь начинается ключевое расхождение между официальными и «независимыми» источниками: по сообщению Московского летописного свода, великий князь выехал из столицы в действующую армию 3 октября, как раз перед ключевыми сражениями на угорских переправах, а вот «независимые» летописцы сообщают о двухнедельном бессмысленном сидении в подмосковном селе, что действительно весьма походит на проявление истерики. Вот только еще один «независимый» источник — Владимирский летописец — указывает на прибытие великого князя к Угре 11 октября, что фактически подтверждает официальную версию о кратковременном пребывании Ивана Васильевича в Москве [ПСРЛ. Т. 30. С. 137]. Парадоксальным образом подтверждает версию раннего отъезда великого князя из Москвы и краеугольный камень «мифа о предательской власти» — «Послание на Угру» архиепископа Вассиана Рыло. Из этого замечательного памятника отечественной публицистики, демонстрирующего чрезвычайно высокий уровень «свободы слова» в XV в., видно, что известия о первых боях на Угре 8–11 октября получены ПОСЛЕ отъезда великого князя из Москвы. Ну а к моменту написания «Послания» Иван III успел не только доехать до театра боевых действий, но и провести там переговоры. Далее, положение ставки великого князя после возвращения из Москвы у Кременца — на запасном оборонительном рубеже за Угрой и в двух переходах от направления возможного литовского удара от Вязьмы — также не свидетельствует в пользу подготовки великим князем скорого бегства. После боев у Опакова на Угру упали ранние и сильные морозы, сковавшие реки льдом и существенно изменившие стратегическую ситуацию. Этим изменением ситуации и можно объяснить предполагаемое перемещение основных русских сил на один конный переход к Боровску [ПСРЛ. Т. 24. С. 200; т. 26. С. 273]. Но на этом многомесячное «стояние» на Оке и Угре, по сути, уже завершилось — «от Угры царь Ахмут побежал месяца ноября в 10 день». Кризис 1480 г. завершился великим и практически бескровным триумфом Русского государства. А анализ передвижений Ивана III вполне позволяет обойтись при объяснении лишь соображениями «оперативной необходимости», не прибегая к психологическим изыскам. Таким образом, я снова вынужден констатировать: верить в «трусливого московита» можно, только если очень хочется в это верить.

Миф № 4. «Крымское рабство» и «наследие Золотой Орды»

Странная группа мифов связана с гиперболизацией роли Крыма в войнах 1460–1480-х и каким-то нездоровым интересом к московско-крымскими отношениями. В наиболее одиозных вариантах «крымской мифологии» «иго» продолжают аж до начала XVIII в. И эта масштабность вымысла заслуживает ответа.

Начнем с того, что отметим действительно важную роль Крымского ханства в построениях московской политики: союз с Крымом определенно мыслился в Кремле как противовес союзу Великого княжества Литовского и Большой Орды [Сб. РИО. Т. 41, № 5. С. 19–20]. И в 1480 г. крымский хан Менгли-Гирей действительно провел малую демонстрацию силы против короля Казимира: «Тогда бо воева Минли Гиреи царь Крымскыи королеву землю Подольскую, служа великому князю» [ПСРЛ. Т. XXV. С. 327–328]. Однако масштаб и значение этой акции не стоит преувеличивать — именно в октябре 1480-го в Вильно начался очередной раунд переговоров Менгли-Гирея с Казимиром. В результате крымцы, выходившие в набег на Подолию, вернулись с полдороги, а князь Аминак, продолживший рейд на свой страх и риск, потом письменно извинялся перед Казимиром [Литовская метрика. Русская историческая библиотека. Т. 27, стлб. 332–336].

В это же время собственно Батыев Юрт разоряли, отвлекая Ахмата от Угры, видимо, совсем другие люди. Это делал (если верить, конечно, Казанском летописцу) отправленный великим князем по Волге большой отряд Василия Ивановича Ноздроватого Звенигородского и Нур-Довлата Городецкого: «И прибегоша вестницы к царю Ахмату, яко Русь орду его розплениша. И скоро в том часе царь от реки Угры назад обратися бежати, никоея пакости земли наша не учинив» [История о Казанском царстве (Казанский летописец). ПСРЛ. Т. 19. С. 203].

И убили Ахмата, окончательно выведя Большую Орду из большой игры, отнюдь не крымчаки, а ногаи: «И приидоша ногаи… по московском воинстве и тии тако же остатки ордынския погубиша и юрт царев разориша… Ту же и самого царя уби шурин его Янъгурчеи мурза… И тако скончашася царие Ординстии, и таковым Божиим промыслом погибе царство и власть великия орды Златыя…» [История о Казанском царстве (Казанский летописец). ПСРЛ. Т. 19. http://hbar.phys.msu.ru/gorm/chrons/kazan.htm].

Ну а Менгли-Гирей? Этот «хозяин» Ивана III не контролировал не то что далекую и могущественную Москву, но даже Крымский полуостров и прилегающие степи. Так, Менгли-Гирея дважды вообще изгоняли из Крыма на немалый срок. В 1475 г. это сделал наш старый знакомый Ахмат. Вернуться же Менгли-Гирей смог лишь в конце 1478 г., опираясь на поддержку Мухаммеда II Завоевателя. Но в 1485 г. братья Ахматовичи сумели захватить Крым. Как признавался сам Менгли-Гирей в письме Ивану: «В ту пору пришла на нас скорбь велика, и мы тогды… свои есмя животы пометали…» А вообще же затяжная война Крымской Орды с остатками Орды Большой продолжалась вплоть до 1502 г. Вот только дико полагать, что хоть от кого-то из изнуренных борьбой соперников могла зависеть Москва, которая, кстати, посылала летучие отряды на Волжскую Орду, о чем регулярно извещала крымского союзника.

Неудивительно, что за это время тон писем Ивана в Крым резко изменился. Если в первых грамотах Иван называет адресата «вольным царем», подобно ханам Золотой Орды, то позднее — всего лишь «вольным человеком». Почувствовав свою силу, Иван не раболепствует не то что перед Менгли-Гиреем, но даже и перед перед его сюзереном, султаном Баязидом. Вот выдержка из наказа к отправленному в Стамбул послу Плещееву: «Первое, пришед, поклон правити стоя, а на колени не садитися…» [все цит. по: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымскою и Ногайскою ордами и с Турцией. Т. 1]. Но даже в ранних осторожных шертных грамотах московский великий князь и крымский хан названы «братьями», что подчеркивает их равный статус.

Ну и стоит сказать несколько слов о поминках для хана и ханских ярлыках, раз уж этот вопрос так беспокоит в наше время всю прогрессивную общественность. Для начала неплохо бы помнить, что поминки и дары (весьма богатые) присылал и Менгли-Гирей Ивану. Чего стоят только дискос и потир Софийского храма. Нужно ли из этого факта делать глобальный вывод о зависимости Крыма от Москвы? Вопрос риторический. Важнее подчеркнуть, что необходимость задабривать и подкупать опасного соседа, способного вывести в поле немало легковооруженных всадников, осознавали практически все государства Восточной Европы. Так, известно о следующих ярлыках, полученных правителями Великого княжества Литовского в XIV–XVI вв.: ярлык Абдуллы (Мамая) Ольгерду (1362); ярлык Тохтамыша Ягайле (1392–1393); ярлык Тохтамыша Витовту (1397–1398); ярлык Хаджи-Гирея Витовту; ярлык Улуг-Мухаммеда Свидригайле (1431); ярлык Хаджи-Гирея Сигизмунду Кейстутьевичу; ярлык Хаджи-Гирея Казимиру (1461); ярлык Нур-Девлета Казимиру (1466); ярлык Менгли-Гирея Казимиру (1472); ярлык Менгли-Гирея Сигизмунду I (1507); ярлыки Менгли-Гирея Сигизмунду I (1514); ярлык Мухаммед-Гирея Сигизмунду I (1520); ярлык Сагип-Гирея Сигизмунду I (1535); ярлык Сагип-Гирея Сигизмунду I (1540); ярлык Девлет-Гирея Сигизмунду II (1560).

Более чем достаточно информации о богатых выплатах правителей Великого княжества Литовского и позднее Речи Посполитой крымским ханам [см.: Русина О. Украіна під татарами i Литвою. С. 69 и далее]. Будем ли мы говорить о зависимости Великого княжества Литовского и Речи Посполитой от Крымского ханства? Я бы был в этом вопросе крайне осторожным. Поминки не означают еще зависимости внешней и внутренней политики государства от воли иноземного владыки, как, например, выплаченный Францией или Германией выкуп сомалийским пиратам не делает эти европейские государства вассалами африканских разбойников. Таким образом, расхожие утверждения о «зависимости» Москвы от Крыма и о какой-то невероятной роли Менгли-Гирея в нашей истории следует считать очередным примером утомившего мифотворчества.

Аналогичным образом стоит отвергнуть и представления о немедленном превращении Москвы в наследницу Золотой Орды в глазах хоть москвичей, хоть степняков. Правители первых никогда не претендовали на родство с Чингизидами, без чего не могло быть и речи о претензиях на вступление в «права наследования». Вторые — хотя бы те же крымчаки — яростно рубились с «московскими родственниками» в 1507, 1511, 1512, 1515, 1516, 1521, 1527, 1533, 1534, 1535, 1541, 1542, 1544, 1547, 1548, 1550, 1551, 1552, 1555, 1559, 1563, 1567, 1569, 1570, 1571 (сожжение Москвы), 1572 (битва на Молодях), 1573, 1584, 1585, 1591, 1592, 1594, 1596 г. А я ведь еще не упомянул более десяти крымских набегов в XVII в. Как видим, ни братской любовью москвичей и крымчаков, ни даже мирным сосуществованием вассала и сюзерена тут не пахнет.

А значит, разобравшись с основными мифами о «свержении ордынского ига», можно перейти к описанию реальных механизмов этого свержения.