Испытание

Испытание

Моя самооценка снова оказалась завышенной. Наступило испытание.

По всей стране на производственном фронте возникло движение "большого скачка". Тюремное начальство предложило сделать наш учебный процесс более интенсивным, с тем чтобы мы поспевали за реальной ситуацией в стране. Было принято решение провести проверку нашей сознательности и устранить препятствия, которые могут возникнуть на этом пути. На общем собрании каждый должен был рассказать, какие изменения произошли в его сознании и в чем он еще плохо разбирается. В этом случае другие смогут помочь ему проанализировать ситуацию и разобраться в непонятных вопросах. Когда очередь дошла до меня, возникли проблемы.

Я рассказал о своих прошлых взглядах, рассказал, какие изменения в них произошли. Когда стали высказываться, кто-то меня спросил:

— Твои отношения с японцами были не менее тесными, чем у нас, почему ты о них ничего не сказал? Какие ты испытываешь к ним чувства?

— Я к японцам испытываю лишь ненависть, ни о каких других чувствах говорить не приходится. У меня совсем другая ситуация.

Мои слова вызвали у многих негодование. Кто-то сказал: "Почему ты ведешь себя так нескромно? Продолжаешь думать, что ты на голову выше всех?" Другой заметил: "Ты что, теперь стал лучше всех?" Стали приводить разные примеры: в Японии я писал стихи, помогал императрице подниматься по ступенькам и т. п. Все это якобы свидетельствует о том, что я более всех был благодарен японцам, а сейчас не хочу этого признавать. Я ответил, что в прошлом никаких чувств к японцам я не испытывал, это был голый расчет. Никакого пренебрежения к присутствующим у меня нет, я просто говорю, что думаю. Такое объяснение людей не устроило. Позднее, когда я стал рассказывать о страхе при побеге из Далицзыгоу, меня спросили:

— Японцы, провожая тебя в Токио, выделили на это триста миллионов иен. Разве ты не благодарен за это японцам?

— Триста миллионов? — переспросил я с удивлением. — Ни о каких трехстах миллионах я не знаю!

На самом деле из данной ситуации не стоило делать проблемы. Японская Квантунская армия извлекла последний резерв из казны Маньчжоу-Го и объявила о том, что эти деньги отправляются в Японию вместе с "императором Маньчжоу-Го". Я этих денег вообще не видел, люди об этом знали и не относили данный факт к моим преступлениям. Просто присутствующие хотели знать, что я тогда при этом испытывал. Если бы я стал спокойно вспоминать или расспрашивать кого-нибудь, я, возможно, мог бы и вспомнить, но я поступил иначе. Я весьма самоуверенно и твердо заявил, что вообще про это ничего не знаю!

— Не знаешь? — послышалось из зала от тех, кто был в курсе дела. — Это провернули Чжан Цзинхуэй и Такэбэ Рокуцзо. Чжан Цзинхуэй недавно умер, так теперь с тебя и взятки гладки?

Кто-то спросил:

— Ты разве не упомянул об этом, когда писал признание?

Я ответил, что нет. Они удивились еще больше:

— Кто же об этом не знает! Это же не триста или три тысячи, это триста миллионов!

Вечером, возвращаясь к мысли о деньгах, я вспомнил, что действительно в Тайлицзыгоу Си Ся мне говорил, что Квантунские войска забрали из банка Маньчжоу-Го все золото под предлогом того, что оно понадобится для моего проживания в Японии. Наверняка это те самые триста миллионов иен и есть. Я в то время боялся за свою жизнь и потому не обратил особого внимания на то, что он сказал. На следующий день я стал расспрашивать людей, и выяснилось, что такой факт в самом деле имел место. Теперь на собрании группы я обо всем рассказал.

— Зачем же ты раньше скрывал? — одновременно спросили меня несколько человек.

— Кто скрывал? Я просто забыл!

— И сейчас не помнишь?

— А теперь вспомнил.

— А почему раньше не мог вспомнить?

— Забыл и забыл! Бывает ведь, что что-то забываешь?

Эта фраза вызвала бурную дискуссию, с которой было трудно справиться: "То, что было давно, помнишь, а то, что произошло недавно, забыл. Очень странно"; "Явно трусил, вот и не посмел написать"; "Боишься признать свои ошибки, какое же тут перевоспитание?"; "Никто тебе не верит. Правительство больше на твою удочку не попадется"; "Любишь хитрить, врунишка!"

Чем больше я спорил, тем меньше мне верили. Все думали, что я настаиваю на своих ошибках и продолжаю врать. Если это дойдет до руководства тюрьмы и люди все подтвердят, разве будет мне впредь верить начальство? При этой мысли голова у меня пошла кругом. Возник страх. Как говорится, "мать верит в мудрость сына, но если у троих есть в этом сомнения, то и любящая мать перестанет верить". Поразмыслив над всем, я понял, что повторяется моя застарелая болезнь — лишь бы пронесло сейчас, а для этого можно поступиться любыми принципами. Вот признаю свои ошибки, и пронесет, верно? Ладно, признаюсь: я не признавался в этом раньше, потому что опасался санкций правительства. Дело про триста миллионов я и в самом деле забыл, но оно заставило меня вспомнить многое.

Больше никто в нашей группе не проявлял интереса к моему вопросу. Но я сам никак не мог выкинуть его из головы. Чем больше я об этом думал, тем тревожнее мне становилось. Совершенно очевидно, что забыл, а получилось, что скрывал. Я боялся, что правительство посчитает меня нечестным человеком. И эта мысль стала меня угнетать.

Прежде я страдал подозрительностью. Каждый поступок работника тюрьмы рассматривался как подвох. Меня все время пугала смертная казнь. Сейчас я понимал, что власти не только не хотят моей смерти, а, наоборот, всячески стремятся мне помочь стать достойным человеком, и я в это было поверил. А тут опять страдай. И чем больше ко мне проявлялась забота, тем больше я терзался.

Как-то надзиратель сказал мне, что начальник тюрьмы хочет со мной поговорить. Поначалу я подумал, что это наверняка про дело о миллионах. Я предполагал, что начальник будет рассержен тем, что при таком со мной добром обращении я продолжаю что-то там скрывать. Как себя вести в такой ситуации? Вместе с тем было и другое предположение: начальник выскажет удовлетворение по поводу того, что я покаялся, признал свою ошибку. Может, еще и похвалит. Уж лучше бы он меня отругал. Теряясь в догадках, я вошел в кабинет и тогда только понял, что разговор пойдет совсем о другом.

Старый начальник тюрьмы уже много дней не появлялся. На этот раз его сопровождал еще какой-то чин. Расспросив меня об учебе и работе, они стали интересоваться тем, как у меня обстоят дела с борьбой против "четырех зол".

Начальник сказал, что, как он слышал, у меня наметился прогресс в уничтожении мух, и я выполнил задание. А каковы успехи в уничтожении крыс? Я сказал, что пока еще плана нет, но что в группе каждый из нас уничтожит по крайней мере по одной крысе.

— Маловато! Сейчас даже младшие школьники и те обязуются убить по одной.

— Будем стараться убить по две, — сказал я серьезно.

Тут в разговор вступил начальник, сказав, что нормы он определять не будет, но чтобы я старался. Потом сказали, что я могу возвращаться.

От этой встречи у меня на душе остался некий осадок. Не потому, что нужно было ловить крыс и заняться незнакомым мне делом. Просто этот разговор навел меня на множество мыслей. Я вспомнил, как недавно после кампании по уничтожению мух начальство специально проверяло мои намерения. Вспомнил я и поддержку со стороны руководства, когда я научился стирать. Каждый раз в таких случаях ко мне проявлялось внимание, не иначе как желая помочь мне "стать человеком". А я снова обманул людей. Поймай я хоть сто крыс, вряд ли это могло бы уменьшить цену моих ошибок.

Только что сменившийся надзиратель Цзян, заметив, что я слоняюсь по клубу без дела, поинтересовался, не придумал ли я способа, как ловить крыс. Он еще сказал, что может мне помочь смастерить мышеловку. Откровенно говоря, я не только не знал, как их ловить, я даже не знал, где расположены их норы. Пока я учился у него сооружать ловушки для крыс, на меня снова что-то нашло.

В процессе работы мы разговорились. Надзиратель Цзян стал вспоминать свои детские годы, и я случайно узнал о трагической судьбе его семьи. Кто мог подумать, что этот спокойный и выдержанный молодой человек так сильно пострадал во времена маньчжурского правления. Это была типичная жертва политики "укрупнения деревень". После трех таких кампаний все, что у них осталось, это единственное одеяло, под которым вся семья укрывалась от холода. В конце концов все заболели тифом. Из восьми братьев в живых остался он один. Одежды не было, хоронить их пришлось голыми.

Рассказ его оборвался, так как крысоловка была готова. Пошли искать нору. Я шел молча и думал, как человек, испытавший столько на своем коротком веку, может спокойно искать со мной крысиную нору? Таких надзирателей и прочих работников здесь было много. А как у них сложилась судьба? Потом я не вытерпел и спросил:

— А надсмотрщики Ван и Лю тоже пострадали во времена Маньчжоу-Го?

— А кто не пострадал? Вана трижды хватали и отправляли на тяжелые работы, а Лю, поняв, что деваться некуда, ушел в Объединенную армию сопротивления японцам.

Все было понятно. Практически все жители северо-восточных районов Китая так или иначе пострадали во времена правления марионеточного правительства.

Следуя указаниям надзирателя, я и впрямь выполнил задание, даже перевыполнил его в два раза. Оба надзирателя, прослышав, что я поймал крысу, прибежали посмотреть на мой "трофей", будто случилось чудо. Они всячески меня расхваливали, а мне было не по себе.

Я как всегда ежедневно приходил на работу в амбулаторию. Как всегда подметал пол, измерял пациентам давление, делал процедуры, изучал народную медицину. А тот небольшого роста японец каждый день все благодарил меня и кланялся. Но я перестал слышать его слова, "Введение в народную медицину" стало даваться мне с трудом, давление нередко приходилось перемеривать. В письмах сестра и ее муж рассказывали о своих успехах, желали мне скорее стать на путь истинный, чтобы оказаться вместе и радоваться жизни. Все эти слова я теперь воспринимал как осуждение.

Наступила осень. Мы, как и в прежние времена, ударно изготавливали угольные брикеты. Заместитель начальника тюрьмы и другие кадровые работники готовили для теплиц топливо к зиме. Я изо всех сил таскал уголь и старался, чтобы начальство меня не заметило и не стало хвалить. Уж лучше бы распекали.

Однажды, когда нужно было кому-то сделать процедуру, я немного опоздал. Меня уже ждали двое пациентов, и среди них тот японец, который вечно кланялся. Он всегда приходил первым, поэтому я предложил пройти процедуру сначала ему, но неожиданно он сделал жест рукой и сказал:

— Прошу вас, я не спешу.

— В порядке очереди, идите вы сначала, — сказал бывший преступник из клики Чан Кайши.

— Не церемоньтесь, я не спешу, я могу и посидеть. — И он добавил в качестве объяснения: — Меня отпускают по амнистии.

Я не впервые слышал, как он так хорошо говорит по-китайски. Прилаживая больному аппаратуру, я несколько раз бросил взгляд на японца. Он как-то очень серьезно смотрел на стену напротив себя. Затем он перевел взгляд на потолок.

— В этой комнате раньше проводились допросы, — сказал он тихо, непонятно к кому обращаясь. — Сколько китайских патриотов было здесь казнено!

Спустя некоторое время он показал на потолок и сказал:

— Тогда здесь висели железные цепи. На стенках кровь. — Он обвел глазами стены, и взгляд его остановился на стеклянном шкафу. Помолчав, он сказал: — Когда китайские господа ремонтировали эту комнату, мы думали, что тут снова будет комната пыток, и теперь нам самим придется держать ответ. А потом появились доктора в белых халатах, и мы снова подумали, что над нами будут проводиться опыты. А получилось так, что нас здесь лечат…

К его горлу подступил комок.

Первый больной ушел. Я предложил японцу сделать процедуру.

— Не нужно. Я пришел посмотреть на эту комнату. Я не встретил доктора Вэня, передайте, пожалуйста, что я лично не имею никакого морального права выражать ему благодарность, но хочу это сделать от имени моей матери. Спасибо вам, доктор.

— Я не доктор, я — Пу И.

Не знаю, расслышал ли он, что я сказал. Он поклонился и вышел из комнаты.

Я чувствовал, что больше не смогу сдержаться. Как бы трудно ни было моему начальству понять меня, но я должен был выложить все начистоту.

Именно в это время прибыл начальник тюрьмы и захотел со мной поговорить.

Я открыл дверь в приемную. За столом сидел знакомый мне седой человек. Он рассматривал какие-то документы. Через некоторое время он захлопнул папку и поднял голову:

— Я полистал записи вашей бригады. Что? Есть какие-либо проблемы, мысли какие?

В самый критический момент я снова заколебался. Увидев папку с материалами, я вспомнил все, что говорили на собрании группы. Я все думал: вот скажу я ему все, а он все равно не поверит. Какой смысл тогда говорить правду? С другой стороны, снова обманывать?

— Расскажи, как прошло собрание группы.

— Очень хорошо, — сказал я. — Были подведены итоги по идеологическому перевоспитанию и сделаны правильные выводы.

— Да? — начальник поднял брови. — Расскажи поподробнее, хорошо?

Мне показалось, что я даже перестал нормально дышать.

— Это действительно так, — сказал я. — Говорили, что я в прошлом чего-то боялся, это совершенно верно. Вот только отдельные примеры…

— Прочему не продолжаешь? Ты знаешь, я бы хотел побольше узнать, о чем ты думаешь.

Я почувствовал, что молчать больше не могу. И я на одном дыхании рассказал обо всем, что было. Сердце нещадно билось. Начальник внимательно слушал меня. Когда я закончил, он сказал:

— Что тут было скрывать? А о чем ты думал?

— Я боялся, что все скажут…

— Что бояться, если ты говоришь правду? — Лицо начальника было серьезным. — Разве правительство не может провести расследование, не сможет разобраться, что к чему? Ты еще не совсем понимаешь, что для того, чтобы стать настоящим человеком, нужно мужество. Мужество говорить правду.

Я заплакал. Я не предполагал, что для него все обстояло так просто и ясно. Что мне еще оставалось сказать?