Деспот

Деспот

Каждый год в день 27 августа ранним утром к берлинскому замку подъезжали пустые кареты. Король Фридрих Вильгельм I вежливо подводил к открытой дверце экипажа свою супругу Софью Доротею. За ними шествовали маленькие принцы и принцессы, а также придворные дамы. Все были одеты в зеленые охотничьи костюмы. Кучера весело щелкали кнутами, и кареты трогались с места. Выезжая из Люстгартена, они брали курс на юго-восток, в сторону королевского охотничьего замка Вустерхаузен. До него от центра Берлина было примерно двадцать пять километров — почти как до Потсдама на юго-западе. Кареты ехали по пыльной, ухабистой проселочной дороге. С левой стороны этой дороги процессию приветствовали Кепеник и Фридрихсхаген; вдали сверкало озеро Гросе-Мюгельзее. Дальше, оставляя за спиной Ланген и Цойтен-Зее, ехали дремучим лесом до реки Даме, притока Шпрее, протекавшей возле Вустерхаузена через озеро Кримник-Зее. Нигде, если не считать окрестностей Потсдама и графства Руппин, бранденбургская земля не была так прекрасна и величественна.

В конце пути колонну экипажей поджидал король. Он стоял перед охотничьим замком Вустерхаузен — обычным подворьем, украшенным только древней башней с деревянной винтовой лестницей и состоявшим из главного здания и двух низких флигелей по бокам. Строение замыкала железная решетчатая изгородь. Вдоль зданий тянулись широкие террасы, а окружал замок глубокий ров, заполненный стоячей черной водой. Два мостика, перекинутые через ров, позволяли выйти в сад. В главном доме жила королевская семья с прислугой; во флигелях селились гости короля. Все было выдержано в самом простом, сельском стиле; даже принцессы жили в каморках под крышей.

Днем во дворе начиналась праздничная жизнь. Выходивший из замка мог видеть за решетками ограды дремучий, полный загадок смешанный лес. На решетках сидели привязанные орлы — два белых и два черных (прусские цвета — черный и белый!). У ворот скучали два бурых медведя — никто, кроме короля, не осмеливался к ним подойти. Посреди двора журчал фонтан. Возле него суетились повара и слуги с блюдами в руках. Кушать полагалось только на открытом воздухе. В непогоду стол ставился в растянутом между огромными древними липами шатре с поднятым пологом.

За стол обычно садились двадцать четыре персоны с королем во главе. Подавали грудинку с горошком, перловкой или чечевицей, баранину с белой капустой, свиные ножки с квашеной капустой, а по праздникам — мясо зажаренных косуль и кабанов. Фридрих Вильгельм уписывал еду за обе щеки, Софья Доротея издевательски поигрывала ложкой в кушанье, представлявшем собой первое и второе блюда одновременно. Надменная Вильгельмина, старшая принцесса, регулярно постилась — отцовская кухня была ей решительно не по вкусу. Обед под хлопанье орлиных крыльев и медвежий рев продолжался до часа дня. Затем король, наевшийся до отвала, выходил из-за стола и отправлялся на террасу. Сидя в кресле на палящем солнце, он спал полтора часа, в то время как дети ходили на цыпочках, не смея издать ни звука — палка отца всегда была у него под рукой. Королева, никогда не желавшая выходить в дикий, неухоженный сад, удалялась вместе с придворными дамами в комнаты, где они часами раскладывали пасьянс либо играли в «куплю-продам». А вечерами, когда дамы уже ложились спать, Фридрих Вильгельм сидел при зажженных фонарях во дворе, разгонял комаров табачным дымом, пил пенное бернское пиво, ругал «чернильные души» и французов, провозглашал здравицы в честь «Германии германской нации», слушая лесные шорохи да охотничьи байки своей компании.

Король страстно любил охоту. На следующий день по его прибытии в Вустерхаузен, 28 августа, открывали сезон охоты на куропаток, отправляясь в лежащее неподалеку угодье Махнов. Выстрелы раздавались весь день. Фридрих Вильгельм был отличным стрелком, к тому же за его спиной постоянно находились двое слуг, подававших ему заряженные ружья (двустволок тогда еще не изобрели). Он охотился без отдыха, набивая до двухсот куропаток за день, а за весь сезон — до двух с половиной тысяч. Настоящее массовое убийство. Добытых куропаток Фридрих Вильгельм дарил королеве, она могла продать их в Берлине или в Потсдаме. В этом вопросе отношения с женой у него были деловые: в обмен на куропаток Софья Доротея должна была возместить стоимость пороха и свинца.

Бескровным развлечением, в котором охотно участвовали и дамы, была так называемая «охота на цаплю». Для этого в замок приезжали сокольники из Голландии (преимущественно из округа Хертогенбос) с натасканными ловчими соколами. Все садились на лошадей или в кареты и отправлялись на Шмёквитцер-Вердер — болотистый речной полуостров, где водились и высиживали птенцов цапли. Стоило цаплям взлететь, как сокольники спускали с кулаков соколов, летевших быстрее стрел, заходя со стороны солнца, либо реявших в вышине, падая оттуда на цапель и вынуждая их, наконец, прижиматься к земле. Так, с земли, сокольники их и подбирали. Пойманных цапель приносили королю или королеве, а те надевали им на шеи медные кольца, прежде чем отпустить на волю. За утро обычно ловили до пяти цапель.

А днем на полуострове начинался праздник. Здесь с аппетитом обедали и смотрели на принцесс, радостно игравших в мяч, подоткнув юбки. В такой охоте принимал участие даже кронпринц Фридрих, обычно наотрез отказывавшийся стрелять в дичь. К этим массовым убийствам юноша испытывал непреодолимое отвращение, подвергаясь издевкам со стороны отца. Принц предпочитал сидеть в саду с французским романом либо брал флейту и отправлялся в лес, где на какой-нибудь полянке давал сольные концерты для птиц. А чащи в это время оглашались собачьим лаем и криками охотников.

Фридрих Вильгельм, сделанный из другого теста, нежели его мечтательный сын, возглавлял конную охоту. Огромные охотничьи угодья Вустерхаузена, изрезанные прямыми, как нитка, просеками, являлись идеальным местом для многочасового преследования оленя: бедное животное гнали через пни и ухабы, даже через озера, пока оно, окруженное хрипло лающими собаками, не падало на землю, а король или старший егерь его не приканчивали. Не было для Фридриха Вильгельма большей отрады, чем часами гоняться на коне за добычей. Лицо его горело, пот заливал глаза, а глотку саднило от азартного крика: он обожал первобытные развлечения — бывало даже, загонял лошадь. О том, насколько жестоко это удовольствие, король не желал и задумываться.

Вечером, сидя за столом, он слушал гневную проповедь дворцового патера Фрайлингсхаузена. «Конная охота — огромный грех, — говорил патер, ударяя по столу ладонью. — Жестоко и бесчеловечно гнать животное к смерти. Тварь, объятая ужасом, взывает о помощи к Господу, не оставляющему это варварство безнаказанным». Фридрих Вильгельм спокойно слушал, покуривая свою трубку, и не возражал. Но на следующее утро он садился на коня и охота начиналась снова.

Так протекали сентябрь и октябрь. С 3 ноября в Вустерхаузене всегда проходил праздник св. Губерта, покровителя охотников, и тогда же отмечалась годовщина битвы при Мальплаке, где участвовал, будучи кронпринцем, и Фридрих Вильгельм. Уже ранним утром приезжали приглашенные генералы и полковники. Они слезали с коней и, гремя шпорами, держа шляпы в левой руке, вытягивались перед королевскими особами. Дочерна загоревшие, усатые лица сияли под белыми напудренными париками, когда Фридрих Вильгельм крепко пожимал гостям руки. Постепенно они заполняли весь двор; их речь и восклицания тревожили привязанных орлов и медведей. Они пили вино и пиво из огромных кубков, а когда король заканчивал произносить тост — за свою жену, за императора или за Германию, — раздавались залпы мортир. Придворным шутам приходилось пить, пока они не падали наземь; их тела оттаскивали к ближайшей навозной куче. Сидя за ужином при зажженных фонарях, король неизменно пребывал в отличном настроении. Когда дамы расходились по своим комнатам, становилось еще веселее. Король хватал генералов под руки и пускался в пляс, распевая с ними во всю мочь:

На ночь пили водку,

утром выпьем пива.

До чего у Гретхен

мягкая квартира!

Все выше задирал ноги его веселое величество, пока они наконец не заплетались окончательно. Тогда товарищи относили своего главнокомандующего на террасу и укрывали одеялом, дабы он мог проспаться на свежем воздухе.

Январь и февраль были зимним «сезоном убийств» — теперь уже диких кабанов. Охота не ограничивалась одним Вустерхаузеном, а проходила по всей стране. Развлечение было отнюдь не безопасным: в те времена диких кабанов не отстреливали, а убивали пиками. Это был жестокий поединок человека и зверя, требовавший от охотника изрядного хладнокровия и заканчивавшийся не всегда в его пользу. 15 января 1729 г. в окрестностях Кепеника Фридрих Вильгельм чуть не погиб на охоте — кабан повалил его наземь. Короля едва успел спасти подоспевший егерь. Впрочем, монарха это приключение даже позабавило. (В 1733 г. только в лесах близ Шверина были убиты 1084 диких кабана: они представляли огромную проблему для сельского хозяйства страны.)

Добытых кабанов частично дарили, частично отправляли ратуше ближайшего города со строгим наказом короля: продать мясо населению. Хотели люди или нет, им приходилось покупать кабанов по цене от трех до шести талеров за тушу — это соответствовало ценам местного рынка на говядину. Величайшее удовольствие Фридрих Вильгельм испытывал, когда покупать кабанов заставляли евреев. Те громко протестовали и ссылались на религию, запрещавшую им есть нечистое мясо. Но ничто не помогало, и им приходилось платить. А король хохотал и потирал руки, узнавая, как евреи дюжинами дарят кабаньи туши госпиталям и полковым кухням.

Странным, поразительным был этот человек! Человек, полный противоречий. Аккуратный и чистоплотный, заносчивый до крайности — и в то же время жизнерадостный чревоугодник, чуть ли не пьяница. Когда Фридриху Вильгельму было двенадцать лет, он казался «ангелочком» бабушке, курфюрстине Софье: миловидный, прекрасно сложенный блондин с нежным румянцем на щеках (чрезвычайно злившим его самого). Взойдя на трон в двадцать четыре года, он уже вряд ли мог считаться стройным, хотя выглядел по-прежнему хорошо, был статным молодым человеком, составляя замечательную пару помпезной Софье Доротее. Но с годами он становился все толще и толще. Еда и напитки нравились ему сверх всякой меры; и насколько хорошо он умел держать себя в руках, когда ему предстояло расстаться с обожаемыми деньгами, настолько же он терял голову, заправив за воротник салфетку. Схватив нож и вилку, король набрасывался на еду так, будто не ел, а участвовал в сражении. А брюшко короля все прибывало: его талия имела в охвате 1,26 м. Мнение всех, видевших Фридриха Вильгельма в первый раз, было одним и тем же: низкий и толстый. В пятьдесят лет он весил уже почти триста фунтов при росте 1,65 м.

Только будучи кронпринцем, он производил впечатление пышущего здоровьем парня. Действительно, если кто и олицетворял в королевском дворце цветущую жизнь, так это был Фридрих Вильгельм. В противоположность отцу его фигура казалась вылитой из бронзы. Но неукротимая потребность поглощать пищу при явном предпочтении тяжелых блюд; безумная «конная охота»; внезапные переходы от сна на солнцепеке к ледяным напиткам без меры; стиль работы, не щадивший ни его собственного здоровья, ни чужого; постоянные физические перегрузки во время многодневных и многонедельных инспекционных поездок в тряских каретах, — все это имело самые тяжелые последствия. У короля появилась одышка, а приступы подагры, развивавшейся из года в год, уже причиняли ему почти невыносимую боль. Когда ему ничего не оставалось, как только сидеть в кресле и на листах картона размером в человеческий рост изображать цветными красками фигуры своих любимых «верзил», стоявших тут же перед ним навытяжку, он писал в уголке картины: «in tormentis pinxit» («написано при сильной боли». — Примеч. авт.). Уже в сорок лет, не старше, Фридрих Вильгельм был смертельно больным человеком. Лишь пылкость его натуры, фанатичная воля к жизни подарили ему еще двенадцать лет.

И вот еще загадка: с одной стороны, нежность и целомудрие, с другой — грубые, отвратительные манеры! Как мы уже знаем, Фридрих Вильгельм не позволял произносить в присутствии дам и девушек сальности и двусмысленные фразы, не терпел невежливого, нерыцарского обращения с женщинами. Что касалось его отношений с женой, он действительно мог быть примером для всех дворов и обществ Европы. Супружеская жизнь короля была безупречной в эпоху, когда фаворитизм, проституция и половая распущенность считались признаками хорошего тона. Париж и Версаль являлись инкубаторами аморальности, Дрезден Августа Сильного — сплошным притоном разврата, пристанищем для кровосмесительных связей; при дворах Лондона и Ганновера супружескую верность нарушали ради развлечения; русский царь Петр укладывал в постель каждую встречную женщину. Но Фридриха Вильгельма, этот сгусток потенции, нельзя было упрекнуть ни в чем. Он знал про себя, что вовсе не является оплотом добродетели; как и любой другой мужчина, он пережил внутреннюю борьбу. Однажды его королевская рука даже оказалась в манящем декольте на груди придворной дамы (за что он получил смачную пощечину). Но так или иначе он остался оплотом нравственности в эпоху моральной нечистоплотности. А с другой стороны — наглые, грубые выходки в обществе мужчин или на «конной охоте», рано оттолкнувшие от него впечатлительного «Фрицхена». А чего стоит элементарная черствость, позволявшая ему загонять насмерть не только косуль и оленей, но и собственных коней!

Очень скоро после воцарения Фридриха Вильгельма все эти непостижимые противоречия привели к созданию его знаменитого негативного образа. Как это обычно и бывает, положительные качества натуры не замечались, зато деспотические склонности и странности поведения обсуждались весьма охотно. Черты, прямо противоположные свойствам всех европейских монархов, — чистоплотность, трудолюбие, бережливость, верность своей «Фикхен», — ни в коем случае не толковались в пользу прусского короля. Его личная жизнь считалась мещанской, «буржуазной»; в лучшем случае его характеру приписывали смешные свойства. Образ Фридриха Вильгельма за границей складывался из черт комичных либо страшных. Солдатские дурачества Фридриха Вильгельма создали ему репутацию «фельдфебеля на троне» или «короля-сержанта». (Этими эпитетами прусскому монарху пытался отомстить король Англии Георг II, чья задница все еще горела от детских пинков Фридриха Вильгельма.) Но чем король-солдат действительно лишил себя расположения своих немногочисленных друзей, так это безудержной драчливостью, своим «палочным фетишизмом», благодаря которому он и произвел подлинный фурор в прусской истории.

Нам известно, как уже в раннем детстве Фридрих Вильгельм привык всегда настаивать на своем и не считаться с волей других. Пылкость и гневливость были присущи натуре маленького принца, но никто не смог противостоять его буйному темпераменту, никто не нашел слов, чтобы убедить его в необходимости быть сдержанным, не научил его самодисциплине. Сделать это пыталась одна только Софья Шарлотта; но ее материнское сердце разбилось об упрямство возлюбленного сына. Вот и не научился он держать себя в узде, привыкнув всегда добиваться своего, даже если при этом страдал другой человек. Сжав кулаки (порой в буквальном смысле слова), он сокрушал все, не приходившееся ему по вкусу или бывшее ему непонятным.

Уже мальчиком он избивал тех, кто не разделял его желаний. И чем старше он становился, тем чаще давал волю порывам ярости. Он бил кулаком, бил и палкой. Не то чтобы на него находило дурное настроение и он бил кого-то в сердцах. Нет, бил он от души, страстно, до онемения рук и остановки дыхания. Лицо при этом становилось багровым, а глаза вылезали из орбит. Казалось, король попросту рехнулся.

Невероятный человек этот Фридрих Вильгельм! Берсеркер, вулкан, извергающий лаву бешенства! И что самое плохое, чуждый всякой самокритики, не имевший и грана самодисциплины. Его буковая палка не смела опускаться лишь на жену и на армейских офицеров. (Однажды, стоя на плацу перед полком, он поднял палку на майора. Тот выхватил пистолет и направил было его на короля, но затем выстрелил себе в голову.) Всех остальных он угощал палкой без разбора. Силу его гнева именно таким образом ощущали на себе чиновники самых высоких рангов. Например, достопочтенные члены достославной Уголовной коллегии в Берлине. Они приговорили к смертной казни «верзилу» из полка графа фон Дёнхофа, укравшего 6000 талеров. Дёнхоф, потративший на этого парня уйму денег, не пожелал с ним расставаться. Он начал протестовать, ссылаясь на то, что совсем недавно тот же самый суд приговорил высокопоставленного чиновника, растратившего 30 000 талеров, не к смерти, а всего лишь к тюремному заключению. Однако приговор Уголовной коллегии являлся вполне правомерным. Законы всех стран Европы карали за воровство смертью (лишь Фридрих Великий упразднил этот средневековый обычай), тогда как растрата наказывалась тюрьмой. Но Фридриха Вильгельма эти тонкости не интересовали. Юристы, «чернильные души», явно хотели опять подложить свинью солдату. Он вызвал членов коллегии во дворец, стал на них кричать, багровея все больше, в кровь разбил одному из них голову. Под конец король совершенно обезумел. Размахивая палкой, он стал гнать высокий суд через коридоры дворца и парадную лестницу вплоть до Люстгартена. (Тем дело и закончилось. Судьи остались при своих должностях и чинах; несмотря на приступы бешенства, король не был ни мстителен, ни злопамятен.)

Избивать палкой слуг, поваров, кучеров и лакеев было для Фридриха Вильгельма насущной потребностью. Он заметил ту же страсть и у своего друга, русского царя. Когда приступы подагры лишали короля возможности использовать палку, он приказывал класть рядом с креслом пистолет, заряженный солью, и стрелял в нерадивых лакеев так же, как в куропаток, оленей, зайцев. Мы еще увидим, что так же он обращался и со своими детьми. Доходило дело и до пренеприятных дипломатических скандалов: однажды король поднял палку на английского посла. Словом, со своим окружением этот человек общался с помощью кулака, палки, пинков.

При дворах Европы причуды прусского короля, прежде всего его драчливость, являлись предметом дежурных разговоров. Над ним смеялись и издевались. Кого-то поведение берлинского изверга, «фельдфебеля на троне» просто выводило из себя. Но все же ничего удивительного страшные известия из Берлина и Потсдама не содержали. Людей били по всей Европе, так что разговоры эти были, в сущности, лицемерны. Для XVIII столетия побои и оскорбления человеческого достоинства стали делом привычным. Начальники били и унижали подчиненных, не испытывая угрызений совести. При всех дворах били слуг, в каждом городском и сельском доме избивали собственных детей. Человеческая жизнь не стоила ровным счетом ничего. Русский царь Петр, этот «гений силы», восхищавший весь мир, бил людей ежедневно; он собственноручно обезглавил восемьдесят взбунтовавшихся стрельцов. Никого в Англии не трогало то, что матросы и горнорабочие умирали под плетьми; из таких «карательных акций» даже устраивали представления. Избиение мужчины, женщины, ребенка считалось вполне естественным, когда речь шла о простых людях. Еще в 1780 г. гений Вольфганг Амадей Моцарт, будучи концертмейстером в Зальцбурге, получал пощечины и пинки. Человеческое достоинство ценилось очень мало и не стоило совсем ничего, когда человека унижал аристократ или член королевской фамилии.

Нет, драчливость Фридриха Вильгельма не была сенсационной. Новостью для европейских кумушек стало другое: этот человек в далекой, почти неизвестной Пруссии не делал различий между дворянами и «подлым людом». Вот что действительно стало международным скандалом. Прусский монарх бил всякого, будь он «благородный» или «простой»; казалось даже, его мускулистая рука предпочитала спины «тонких натур». Его буковая палка не знала классовых различий, а гнев не признавал дворянских или других привилегий, все спины для короля-«демократа» были равны. Такого расчлененная на касты Европа еще не видела.

Конечно, избитых это утешало мало. Весь Берлин вздыхал, поминая беспечные веселые времена прежнего короля. Боже правый, наступит ли этому конец? Когда на улицах раздавался стук королевской палки либо сварливый голос короля сотрясал окна и двери, дрожь охватывала весь город, Берлин или Потсдам, и каждый прятался, куда только мог.

Рабский страх перед беспощадным королем, охвативший весь город, не разбивался о стены дворца, но овладевал и королевской семьей. От каждого, будь то принц или крестьянин, министр или советник, сын или дочь, требовалось одно и то же: трудолюбие, чистоплотность, простота, пунктуальность, бережливость. А кроме всего этого — послушание и еще раз послушание, послушание, доходящее до абсурда, до самоуничижения.

Приказ и его выполнение, порядок и подчинение ему, закон и покорность — таковы были главные критерии в государстве Фридриха Вильгельма, позволявшие судить, не опускаясь до «болтовни», о каждом человеке. И подобно тому, как король правил страной, он распоряжался также досугом и развлечениями своих граждан. Быть мрачными им не полагалось. Более того, честно сделав дневную работу, они должны были хохотать до упаду.

Пышные праздники прежнего короля навсегда ушли в прошлое. Фридрих Вильгельм долго размышлял над тем, какими развлечениями скрасить долгие зимние вечера в обеих резиденциях так, чтобы все вышло и просто, и весело, и не очень дорого для него самого. Наконец он пришел к мысли устраивать так называемые ассамблеи, собрания, по очереди проходившие в домах дворян и зажиточных горожан. Разумеется, каждый хозяин ассамблеи старался заманить к себе короля с его семьей. И Фридрих Вильгельм приходил всегда. Он сидел в курительном салоне, выпускал дым из своей глиняной трубочки, втайне радовался бесплатным удовольствиям, одобрительно смотрел на молодежь, игравшую и танцевавшую в соседних залах, и, подобно мифическому стражу, следил за тем, чтобы все было пристойно и мужчины не допускали фривольностей в отношении юных дам.

В 1718 г. Фридриха Вильгельма познакомили с так называемым «силачом» Карлом фон Эггенбергом, антрепренером и человеком, владевшим всеми цирковыми искусствами. Его ловкость и физическая сила потрясали воображение зрителей. Он мог одной рукой поднять пушку с сидящим барабанщиком с барабаном и держать ее до тех пор, пока тот не выпивал кружку пива. Его не могла сдвинуть с места пара лошадей. Толстые корабельные канаты Карл рвал, как нитки. Как раз таких людей и обожал Фридрих Вильгельм. Разинув рот, король дивился невероятной силе, а потом ощупывал мускулы силача. Он сделал его придворным комедиантом и даровал следующие привилегии:

«Во всех городах и провинциях он может устраивать представления, дабы развлекать тех, кто свободен от работы и не имеет слишком много дел. Он может давать представления без всяких ограничений, если только в них не будет безбожных, злых, грешных, нечестивых или противных Христу сцен, но будут показываться пристойные вещи, способные доставить людям честное развлечение. В противном случае будет немедленно лишен всех привилегий».

Вскоре король обязал Эггенберга проводить в Берлине зимние ассамблеи во время праздничного сезона (в декабре и январе), для чего отводился ему зал в берлинском Фюрстенхаусе, получившем позднее название Вердерской гимназии. Тем самым развлечения в Пруссии были централизованы. 7 января 1733 г. Фридрих Вильгельм издал довольно смешной указ:

«Поскольку Его Величество желает и впредь проводить ассамблеи, а во время прежних ассамблей стало ясно, что многие люди не имеют в своих домах достаточных помещений и что ассамблеи причиняют им множество неудобств и приводят к порче мебели, Его Величество решил назначить так называемого силача, Карла фон Эггенберга, антрепренером ассамблей. Дважды в неделю, во вторник и в пятницу, он должен предоставлять для ассамблей дрова, свечи, игральные столы и два ансамбля музыкантов. Внесенные в следующий список прежних устроителей ассамблей (далее следует список из двадцати четырех имен министров, послов и генералов. — Примеч. авт.) должны выдать ему по тридцать талеров каждый, а за эти деньги они смогут свободно ходить на ассамблеи, а также бесплатно получать кофе, чай, шоколад и лимонад. Те же, кого нет в списке, должны платить антрепренеру по восемь грошей и отдельно платить за кофе, чай, шоколад и лимонад. Если же они захотят играть в карты, они должны будут заплатить по шестнадцать грошей карточных денег. Капитаны и армейские офицеры-субалтерны от таковых выплат должны быть освобождены. Ф.В.».

Но предприятие «силача» Эггенберга развития не получило. Вел он его плохо либо в свою собственную пользу, и сборища в Фюрстенхаусе со временем прекратились. В конце 1733 г. генерал-майор фон Дёнхоф, ставший, согласно приказу короля, кем-то вроде берлинского интенданта по развлечениям, пожаловался на то, что «силач» вместе со своей женой и другими комедиантами затеяли в пьяном виде драку и смотреть на нее сбежалась масса народу. Ему, Дёнхофу, пришлось даже доставить распоясавшихся супругов в участок возле Нового рынка. Протрезвев, Эггенберг просил у короля прощения, и, поскольку он предложил ему тринадцать лошадей по смешной цене, Фридрих Вильгельм его простил. Он даже согласился предоставить Эггенбергу место для открытия театра, где ставились бы итальянские комедии на немецком языке. Но доходы от театра были столь малы, что Фридрих Вильгельм решил взять его труппу из семи человек на свое содержание. Он выплачивал каждому актеру от двадцати до двадцати двух талеров в месяц. За это по вторникам и четвергам они должны были играть при королевском дворе, в берлинской или в потсдамской резиденциях. И чем грубее были актерские выходки, чем чаще они раздавали друг другу оплеухи и кувыркались на сцене, тем громче смеялся король. (Софья Доротея считала ниже своего достоинства смотреть на этот балаган.) В другие дни недели Фридрих Вильгельм приказывал берлинским коллегиям раскупать большую часть билетов и ежедневно отправлять на представления Эггенберга нескольких своих служащих. Таким способом он возвращал часть своих расходов на «искусство».

В 1734 г. в Берлин приехал кукольный театр, имевший у здешней публики большой успех. Когда духовенство стало говорить о непристойных выходках артистов, Фридрих Вильгельм лично отправился на представление. А поскольку собственные суждения о «штучках комедиантов» он ценил мало, его сопровождал кандидат теологии Кюнце (в дальнейшем знаменитый пастор, служивший в Николайкирхе). Сначала король от души смеялся над похождениями кукол и хлопал в ладоши. Но потом он заметил, как Кюнце записывает цитаты из некоторых сцен. В тот же вечер труппа марионеток получила приказ покинуть Берлин и никогда здесь больше не показываться. В вопросах религии король-солдат шуток не терпел.

Сразу по восшествии на престол Фридрих Вильгельм разогнал великолепную капеллу своего отца, оставив лишь капельмейстера Пепуша, собравшего из полковых музыкантов новый оркестр. Эти музыканты входили в солдатскую капеллу, игравшую по вечерам на ассамблеях. Во время визитов иностранных гостей лица оркестрантов мазали жженой пробкой и одевали их в костюмы мавров. Неправда, что Фридрих Вильгельм, как повторяют многие историки, был абсолютно немузыкален. Музыка доставляла ему огромное наслаждение, если она была «веселой и полнозвучной». Больше всего он любил оркестровые композиции Генделя. Их для него переработали таким образом, чтобы не было нужды в скрипках. Король воспринимал только духовые инструменты (трубы, тромбоны, гобой), а также барабаны, литавры и треугольник. По вечерам он охотно сидел один в зале с «веселой» акустикой и слушал мелодии Георга Фридриха Генделя, бранденбуржца, родившегося в Галле и с 1714 г. служившего придворным музыкантом в Лондоне. Порой, несмотря на чрезвычайно громкие звуки, король ронял голову. Партии, которые он проспал, музыканты позже повторяли.

Однажды, октябрьским вечером 1717 г., после того, как для Фридриха Вильгельма сыграли часть оперы Генделя «Юлий Цезарь» и он отправился в Табачную коллегию, генерал-лейтенант фон Грумбков подвел к нему 44-летнего мужчину, расшаркивающегося и кланяющегося довольно странным образом. Грумбков познакомился с этим человеком в заведении берлинского трактирщика Блойсета и теперь представил королю. Это был Якоб Пауль Гундлинг, родившийся 19 августа 1673 г. во франконском городе Герсбруке. Фридрих Вильгельм вспомнил его: ну конечно, Гундлинг служил при его отце профессором дворянского лицея, королевским историографом и советником обер-геральдической службы. «А, чернильная душа! Пустая голова да шутовские словечки…» Но Грумбков отвел короля в сторонку и принялся ему нашептывать: с тех пор как старый король умер, Гундлинг, оставшись без места, развлекает посетителей трактира учеными докладами, получая от хозяина бесплатный стол. Ведь он сможет делать доклады по материалам газет и развлекать Табачную коллегию! Фридрих Вильгельм немедленно вдохновился нашептываниями интригана Грумбкова.

Так Гундлинг стал придворным шутом короля-солдата, пожаловавшего ему, под хохот членов Табачной коллегии, титул королевского обер-церемониймейстера. Через три года Гундлинг уже был тайным советником Апелляционного совета, членом Военного совета и Дворцовой палаты, президентом Берлинской академии наук, королевским историографом и полномочным министром «шелкопрядства всей страны». А еще через три года — членом Верховного суда по уголовным делам, Верховного апелляционного суда, Генерального управлениям финансами, то есть исполнителем высших государственных должностей, причем «cum voto cessionem» (с правом голоса), как выражался король на своей кухонной латыни.

Все эти звания были издевательскими. Наконец-то Фридрих Вильгельм получил предмет своих вожделений — такого же слугу, как тот шут в образе попа, увиденный им в свите своего друга русского царя. Наконец-то он нашел человека, развлекавшего его каждый вечер и поднимавшего ему настроение.

Без Гундлинга король просто не смог бы обойтись. Вечер за вечером этот несчастный человек играл в Табачной коллегии шутовскую роль надворного советника и газетного референта. Нередко ему приходилось являться уже к обеду и начинать доклады по материалам прусских и иностранных газет. Если Фридрих Вильгельм наносил визиты своим генералам или министрам, Гундлинг всегда был при нем, являясь мишенью для издевательств.

Сначала образованный Якоб Пауль Гундлинг, считавший себя одним из величайших ученых Европы, искренне верил, что стал любимчиком короля. Конечно, он был достаточно умен и понимал, над чем смеются солдафоны Табачной коллегии, в то время как он делает свои пафосные доклады на основании статей в иностранных газетах. Но безграничное тщеславие заставляло его чувствовать себя намного выше этих гогочущих усатых рубак. Бывший профессор действительно верил в благосклонность монарха и не замечал, как смешит весь мир смесью высокомерия, педантичности и болтовни. В голове Гундлинга скопилась масса мертвых знаний, извлеченных из несметных томов и фолиантов. Но поскольку он имел слабость к вину и мог без ограничений посещать винные погреба королевского дворца, то вскоре стал обычным пьяницей и самым настоящим королевским шутом.

Гундлинг — самая мрачная и недостойная глава в истории короля-солдата. Фридрих Вильгельм третировал слабого человека самым жестоким и бессовестным образом. Издевательствам и злым розыгрышам Гундлинг подвергался почти ежедневно, особенно по вечерам, когда, уже вдребезги пьян и что-то бормоча, шатался в стенах Табачной коллегии.

И тогда стол трещал от ударов солдатских кулаков, а слезы смеха катились по щекам Фридриха Вильгельма. Однажды неотесанная королевская компания положила в постель к несчастному шуту медведя и закрыла обоих в комнате, откуда всю ночь доносились рычание и душераздирающие крики Гундлинга. Как-то зимой, в Вустерхаузене, Фридрих Вильгельм велел вытащить шута на один из трех мостиков над рвом и спускать его через перила на канате, пока тот не пробил телом лед и не ушел по шею в воду. Король чуть не падал со смеху, велел изобразить эту сцену на картинах и затем развесить их во дворцах Берлина и Потсдама.

Несмотря на сломленный дух и утрату чувства собственного достоинства, Гундлинг выполнял все же не каждый приказ короля. «Не пристало быть потехе без выгоды», — подумал король и решил сделать Гундлинга своего рода шпионом в высшем обществе. Король надеялся узнавать от него, хорошо ли работают министры и советники, радеют ли они о государственных прибылях. Гундлинг, по натуре человек добродушный и безобидный, и не подумал пускаться в интриги и доносить королю на других людей. Считаться королевским шпионом он не хотел. В конце концов такая жизнь ему совсем опротивела и он сбежал в Галле к брату, университетскому профессору. Фридрих Вильгельм велел силой вернуть его обратно и доставить в берлинский дворец. Наследующий день в Табачной коллегии у него «просили прощения», и Гундлинг оказался достаточно бесхарактерным, снова приступив к своим обязанностям и живя прежней омерзительной жизнью: король посулил ему тысячу талеров содержания и титул «барона».

В 1726 г. Берлин посетил профессор по имени Давид Фасман, сделавший себе имя, сочинив книгу сатирических «бесед с мертвецами». Он стал конкурентом Гундлинга в Табачной коллегии. И когда оба полупьяных «ученых» яростно спорили и отпускали в адрес друг друга саркастические остроты на латинском, немецком и французском языках, иногда затевая драку, хохоту в Табачной коллегии не было конца. Однажды спорщики схватились за стоявшие вокруг стола сковородки с горящим торфом. Более сильный Фасман повалил Гундлинга на землю, обнажил седалище соперника и так обработал его раскаленной сковородкой, что «барон» получил тяжелые ожоги.

В 1731 г. Гундлинг умер в возрасте пятидесяти восьми лет. Он упился до смерти. Король велел похоронить его в винной бочке. Могилу украсила издевательская эпитафия:

Здесь закопана свинья с головою человека.

В юности он был мудрец, в старости — безумец.

По утрам всех веселил, к вечеру с ума сходил.

Вакх у бочки сам не свой:

«Здравствуй, Гундлинг дорогой!»

Погребение Гундлинга состоялось возле церкви в деревне Борнштедт близ Потсдама. Без шуток и унижений не обошлись даже похороны. Духовные лица отказались помянуть искалеченную жизнь бедного шута христианским словом. В присутствии короля, министров и генералов сатирическую надгробную речь над могилой Гундлинга произнес «профессор» Фасман. Вряд ли человеческая грубость и дурной тон могли зайти дальше.

Через год Фасман сбежал за границу. Своему прежнему хозяину он отомстил, написав книгу объемом более чем в тысячу страниц. Книга, изданная в 1735 г., предавала прусского короля-солдата всеобщему осмеянию. Фридрих Вильгельм запретил эту книгу в своей стране. Но с утратой Гундлинга и Фасмана он смириться не хотел. Все снова и снова он повторял: «Где мой дурак? Найдите мне дурака!» Наконец ему доложили, что проездом в Москву Берлин посетил некий Якоб Соломон Моргенштерн, «магистр изящных искусств». Раньше этот Моргенштерн читал лекции в Галле и Лейпциге, а кроме того, написал специальную книгу о российском государственном праве, посвященную правительнице России Анне Леопольдовне (Петр I умер в 1725 г.): он рассчитывал получить службу в российском государстве. Король-солдат, больной от тоски по своим ученым шутам, не долго думая распорядился: «Оставить его здесь! Сегодня вечером мы с ним покурим трубки!» Так Моргенштерн вошел в состав Табачной коллегии и стал преемником Гундлинга и Фасмана.

Пятьсот талеров жалованья и свободный доступ в винные погреба выговорил себе Моргенштерн, став надворным советником, президентом Академии наук и вице-канцлером университета во Франкфурте-на-Одере. Снова Фридрих Вильгельм пустился в недостойные игры, делая шутами презираемых им интеллектуалов и тем самым их высмеивая. Кульминацией этой игры должен был стать «ученый» диспут во Франкфуртском университете, в ходе которого даже академики, как надеялся король, окажутся дураками.

10 ноября 1737 г. Фридрих Вильгельм, сопровождаемый Моргенштерном, въехал в город на Одере. Почтенный городской магистрат и студенческая делегация приветствовали любимого монарха. На следующий день состоялось посещение городской ярмарки, а вечером студенты устроили королю бурную овацию. Фридрих Вильгельм постоял в их окружении, а когда будущие академики коваными сапогами принялись высекать искры из мостовой, он призвал их к обструкции против шпионов, доносчиков и университетских надзирателей, всего этого «непотребного сброда». И улицы вздрогнули от громогласного «Pereat!» («Да сгинут!»).

В восемь утра 12 ноября король вступил в актовый зал университета. За ним шел нарядившийся в дурацкие одежды вице-канцлер Моргенштерн. По поручению короля он подготовил доклад на тему «Благоразумие глупости». Тут же армейские унтер-офицеры ввели профессоров, отказавшихся в присутствии студентов дискутировать с королевским шутом. Король хлопнул в ладоши, и спектакль начался. Моргенштерн должен был привести витиеватые доказательства того, что все ученые всегда были всего лишь «пустомелями и дураками»; профессора Флейшер и Ролофф имели задание опровергнуть с кафедры эти «тезисы». В течение часа король рыдал от смеха. Наконец он вскочил с места, свистнул, заложив пальцы в рот, и принялся ритмично хлопать — словом, вел себя так же, как нынешние «хальбштарке»[23] и рок-фанаты. Началась всеобщая вакханалия, от которой с профессорских голов чуть ли не падали парики.

Но тут король движением руки установил тишину. Он осмотрел аудиторию и вполне серьезно произнес: «Крупица природного ума весит больше центнера университетской премудрости!» В зале можно было услышать полет мухи. Король подошел к 36-летнему правоведу, профессору Иоганну Якобу Мозеру, только что издавшему первую книгу своего пятитомного труда «Германское государственное право», и спросил его, что тот думает о Кристиане Вольфе — в 1723 г. король выгнал этого философа по наущению святош из Галле, но, убедившись в собственном заблуждении, с 1735 г. неустанно звал его обратно. Мозер, чрезвычайно уязвленный славой его 58-летнего коллеги, гремевшей по всем кафедрам Германии, надменно заявил, что не знаком с трудами Вольфа. Король был ошеломлен этим ответом. Между ним и Мозером состоялся следующий диалог:

Король. Что? Вы не читали труды Вольфа?

Мозер. Когда я учился, Вольф еще не был светилом. А позже у меня было слишком много других дел.

Король. Ну, если вам не хватает времени, не тратьте его на преподавание.

Фридрих Вильгельм закусил губы. Он еле сдерживал гнев, вызванный тщеславием этого подозрительного интеллектуала.

Король. Какой предмет вы здесь ведете?

Мозер. В основном jus publicum.[24]

Король. Да? Jus publicum и философия — вещи полезные. Но пандекты были написаны людьми, только и хотевшими вытянуть из других деньги.

Король внимательно осмотрел надменного Мозера, затем сказал: «Каждый имеет свои заскоки. У меня это солдаты, а кто-то (король кивнул на Мозера) помешан на самомнении». Мозер побледнел, но король рассмеялся и хлопнул его по плечу: «Да ладно, я шучу». Глубоко уязвленный Мозер заговорил о том, что такие шутки не достойны христианина, а в Библии сказано: за каждое неверное слово однажды придется держать ответ. Фридрих Вильгельм выслушал его мрачно и спокойно, потом ответил: «Будешь в Берлине — сходи к благочинному Ролоффу. Он истолкует тебе эти слова иначе». Затем король отвернулся к профессорам и студентам, образовавшим вокруг него плотное кольцо. Когда профессор Флейшер пожаловался на плохое посещение лекций по философии, король пообещал издать указ: студенты с неудовлетворительными отметками по философии не получат места на государственной службе. Присутствующие студенты оторопели, а король рассмеялся. Фридрих Вильгельм считал ханжество чуждым университету Франкфурта-на-Одере. Поглядывая на Мозера, он произнес: «С богомолками я вообще не имею дел. Все они чистой воды лицемеры». Студенты провожали своего короля громовыми аплодисментами и безудержным «Виват!».

Неужели Фридрих Вильгельм, король-солдат, не был набожным человеком? Мы знаем, в юности он весьма серьезно относился к вопросам религии и даже упрекал собственную мать в том, что она «плохая христианка». Но как тогда объяснить еретические взгляды, выдаваемые за правильные студентам во Франкфурте-на-Одере?

Отношение Фридриха Вильгельма к Богу лучше всего объясняется его насквозь солдатским мировоззрением. Как прусские подданные были обязаны слушаться короля без всяких оговорок, так и он чувствовал себя ближайшим подданным Всевышнего, веря в него с детским благоговением и никогда не осмеливаясь нарушать его заповеди. Но подобно гренадеру, всячески уважающему своего батальонного командира и все же старающемуся сохранить определенную свободу в повседневной солдатской жизни, Фридрих Вильгельм и за собой оставлял право иметь собственное мнение в вопросах религии. С рождения и крещения он принадлежал к реформатской, кальвинистской, общине и остался верен ей до конца жизни. Но он не собирался разделять догмы, установленные, как было вполне очевидно, не Богом, а возникшие из выкладок ограниченных и ревнивых иерархов церкви. Поэтому на бесконечные, длящиеся уже два века споры между реформатской и лютеранской церквами он просто не обращал внимания. Для него обе протестантские конфессии являлись одним и тем же вероучением, а разницу в богослужениях он сердито называл происками «склочных попов». Обеим конфессиям следовало идти рядом и в ногу, подобно бравым мушкетерам и гренадерам. А всю это болтовню — к чертовой матери! Он терпеть не мог многословия на церковных кафедрах, из-за чего проповеди то растягивались, то сокращались, нарушая другие планы прихожан. И он издал декрет, согласно которому проповедь, будь она лютеранская или кальвинистская — все равно, должна была продолжаться шестьдесят минут. Проповедник, «болтавший» дольше, подвергался штрафу: обязывался внести в рекрутенкассу два талера. Церковь, безоговорочно и безгранично им почитаемая, являлась в его глазах составной частью государства, единственного вместилища Божьего порядка на земле. И ее тоже следовало приспосабливать к устройству большого механизма, чтобы он работал четко, без сбоев, без остановок по пустякам и ради дурацких штучек.

Иными словами, христианство, которому король был предан сердцем и разумом, следовало, как и все в стране, использовать с выгодой. Когда в Берлине была заново отстроена разрушенная пожаром церковь Св. Петра, он воспользовался долгожданным случаем и распорядился о проведении значительно упрощенной литургии как для кальвинистов, так и для лютеран. Духовные лица обеих конфессий закричали истошными голосами, но король пригрозил лишить их права собирать с прихожан пожертвования, если они его ослушаются. Пастор Браун из деревни Призен, не подчинившийся королевскому эдикту, был тут же лишен сана.

Фридрих Вильгельм, безоговорочно веривший в своего личного Бога, держал перед ним ответ, как ротный командир перед командиром полка, а все вопросы вероисповеданий разрешал с легкостью и терпимостью, удивительной для эпохи, все еще управляемой догматизмом и даже фанатизмом. Если король не был болен, он посещал богослужения ежедневно, как в резиденциях, так и в своих бесчисленных инспекционных поездках. Он сидел в церкви со сложенными ладонями и взглядом, устремленным на изображение Спасителя, а его голос, то громкий, то скрипучий, завершал мессу в общем хоре. Ему было совершенно все равно, какие молебны посещать — реформатские или лютеранские. Лишь бы они были достаточно простыми, понятными каждому, идущими от сердца и полезными для души. «Прочный град — наш Бог» — это радостно-упрямое изречение Мартина Лютера исходило будто из его собственной души, являясь личным убеждением, а не внушением, сделанным церковью. И когда пастор Ролофф, безмерно ценимый королем, отказался благословить поочередное проведение в церкви Фридрихсфельде реформатских и лютеранских богослужений, ссылаясь при этом на «непреодолимые душевные трудности», Фридрих Вильгельм ничего не мог понять. Разве Богу предъявляют одежды? Разве не предстают перед ним, храня лишь любовь и верность внутри себя? В это время король был в Вустерхаузене. Он велел перенести стол на террасу и написал Ролоффу письмо, по-детски наивное и насыщенное непревзойденно-бесхитростной мудростью:

«Ваши возражения я считаю злой шуткой. Разница между двумя нашими евангелическими религиями в действительности не что иное, как поповские дрязги. Разница тут только внешняя. Когда это начинают проверять, именно так и оказывается: одна и та же вера во всех мелочах. А вот стоя на кафедре, пасторы начинают разводить соус, один другого гуще… В Судный день им придется дать Господу отчет в том, что они спорили с кафедр, возбуждая бесплодное умствование, а истинное слово Божье в их устах не было единым. Действительно хороши священники, сказавшие: мы терпели друг друга и только умножали славу Христову. Священников, пришедших за вечным блаженством, не спросят: ты лютеранин или кальвинист? Господь спросит: исполнял ли ты Мои заповеди или ты проводил диспуты? Он скажет: прочь от Меня, спорщик, в огонь и к дьяволу! Но те, соблюдавшие Мои заповеди, придите ко Мне и в царство Мое…»