Наследный принц

Наследный принц

От маскарада — к маскараду. Через шесть месяцев после костюмированного бала в Шарлоттенбурге состоялась куда более значительная и пышная «ярмарка тщеславия». В январе 1701 г. Фридрих III, курфюрст Бранденбурга, возложил на себя королевскую корону. Несомненно, это событие стало наиболее важным в драматичной пятивековой истории дома Гогенцоллернов.

Оно восходит к моменту рождения Фридриха III, появившегося на свет в 1657 г. в Кёнигсберге, столице герцогства Пруссия. Это произошло в девять утра, в новолуние и при благоприятном, по мнению тогдашних астрологов, гороскопе. Намекая на место рождения, Кёнигсберг, то есть «город короля», прорицатель возвестил над колыбелью маленького Фридриха:

Nascitur in Regis Fridericus. Quid istud?

Praedicunt Musae: Rex Fridericus erit.[8]

Фридрих никогда не забывал об этом пророчестве. А ведь мы уже знаем, как крепко держался за свои мечты и надежды этот «кривобокий» человек, как настойчиво добивался их осуществления. После смерти отца он узнал, что Людовик XIV уже предлагал Великому курфюрсту присвоить себе королевский титул. И мысль о короне начала неудержимо расти во Фридрихе III. Правда, он с самого начала прекрасно понимал, что за предложением французского «короля-солнца» скрывалось желание сделать бранденбургского курфюрста противником императора в Вене — в пользу Франции. Но об этом не могло быть и речи. Не против императора, но вместе с ним и с его помощью хотел он возвыситься.

Мысль о королевской короне тогда буквально витала в воздухе. В 1688 г., когда Фридрих стал курфюрстом, британский парламент избрал Вильгельма Оранского, штатгальтера Нидерландов, королем Англии, Шотландии и Ирландии. Как-то при встрече политического характера новоиспеченный король Вильгельм не усадил его на стул с подлокотниками, потому что он, Фридрих III, был не коронованным королем, а курфюрстом, номинальным подданным венского императора. Это случилось более десяти лет назад, но рана уязвленной гордости в груди Фридриха была еще свежа. А разве не хитростью добыл себе корону польского короля — совсем недавно, в 1697 г., — Август Саксонский, именовавшийся теперь «Сильным»? Правда, для этого пришлось нарушить условности — ради власти над Польшей он отрекся от протестантской веры и перешел в католичество. Фридрих, строго придерживавшийся реформатского вероисповедания, о подобной сделке и помыслить не смог! И все же: чем саксонский курфюрст лучше бранденбургского? Умная Софья Шарлотта, посвященная в сокровенные планы мужа, могла сколько угодно высмеивать его тщеславие. Но он, Фридрих, никогда не откажется от своего проекта. А потому он отвечал ей спокойно и уверенно: «Раз у меня есть все, что подобает королевскому достоинству, и даже то, чего нет у большинства королей, почему же, дорогая, я не должен даже и думать о том, чтобы называться королем?»

Однако имелись ли законные основания для того, чтобы курфюрст, то есть первое лицо в одном из немецких княжеств, собственноручно произвел себя в коронованные монархи? Вильгельма Оранского и Августа Саксонского избрали королями иностранные парламенты — английский и польский. Такая удача Фридриху III явно и не снилась. Наконец, разве древняя, возникшая почти восемь столетий назад «Священная Римская империя германской нации» с императором во главе уже фактически не прекратила свое существование?

Когда-то эта «империя» что-то из себя и представляла, но уже с полвека она была лишь призраком минувшего. С середины XV столетия немецкая земля расчленялась на все большее число княжеств, а национальное самосознание народа сгорело ярким пламенем в Реформации и Крестьянской войне. Катастрофа Тридцатилетней войны разрушила последние надежды. Под пеплом сгоревшей империи не осталось и искорки национального, общего для всех немецких душ жара. Германия раздробилась на предельно малые части. Две сотни «суверенных» князей и князьков устраивали у себя дома собственные «версали» и считали себя «независимыми» с тех пор, как в 1648 г. император в Вене предоставил им право самостоятельно заключать союзы и вести войны (если только они не были направлены против самого императора). И повсюду в этой замечательной «империи» господствовало иноземное влияние.

Касалось это и парламентского образования, продолжавшего высокомерно именовать себя «рейхстагом». На деле же под этим названием скрывался клуб спорщиков, где сотни мелких «суверенитетов» месяцами торговались по вопросам этикета и престижа. Если же там затрагивались жизненно важные для всей нации вопросы (что происходило довольно редко), рейхстаг неизменно распадался на две фракции — евангелическую и католическую, враждовавшие подобно иностранным державам. Ловкие демарши из-за пределов Германии почти всегда достигали успеха. И если уж рейхстаг приходил к решениям, за границей они вызывали смех и издевательства.

Не лучше обстояли дела и с репутацией рейхскамергерихта — верховной судебной инстанции империи, медлительность и продажность которого вошла в поговорки. В 1700 г. рейхскамергерихт «рассматривал» 35 тысяч дел — они были начаты годы и десятилетия назад и всё никак не могли быть завершены.

То, что в Германии практически не было собственных вооруженных сил — главного средства защиты страны, — доказала разбойничья война Людовика XIV. И это подтвердил мгновенный переход в руки французов Страсбурга — самой сильной из всех пограничных немецких крепостей. Регулярная имперская армия в мирное время вообще не существовала. В случае войны император объявлял о призыве, и возникала пестрая коалиционная армия, где командиры гораздо больше препирались друг с другом по поводу рангов и достоинств, чем сражались с неприятелем. После окончания Тридцатилетней войны лишь три немецкие страны имели финансовые и организационные возможности поставить под ружье значимые силы: Австрия, Бранденбург и Саксония.

Но все эти обстоятельства перевешивал тот факт, что национального самосознания, чувства национальной общности у немцев больше не существовало. Мыслили и чувствовали они, с одной стороны, «территориально» (то есть провинциально), а с другой стороны, конфессионально: здесь — по-лютерански или по-реформатски, а там — по-католически. О совместной политической жизни немецкого народа не приходилось и говорить. Старое — империя — восстановлению уже не поддавалось. Если и можно было создать на раздробленной немецкой земле какую-то новую, перспективную форму политического существования, речь могла идти лишь о возникновении двух таких форм жизни, с двумя центрами тяжести — в протестантском, северо-немецком, и в католическом, южно-немецком, пространствах.

Конечно, на рубеже XVII и XVIII веков этого никто еще не видел. Люди слепы, как новорожденные котята, особенно в том, что касается завтрашнего дня. И все же подспудные силы истории двигали немецкую нацию в этом направлении, к образованию двух центров — Вены и Берлина. И хотя Фридрих III, всецело преданный императору человек, был очень далек от этой мысли, в нем все же жило предчувствие: его династии суждено стать величайшей в немецкой истории.

Первые попытки достичь заветного возвышения Фридрих сделал через два года по восшествии на престол. Уже в 1690 г. политические круги Варшавы и Кракова начали поговаривать о том, что «Бранденбуржец» собирается поступить так же, как Вильгельм Оранский. Досадно, но министры и советники Фридриха III не желали даже знать о его честолюбивых планах. Они дрожали и чуть ли не плакали от страха перед соседями, когда Бранденбург набирался храбрости идти собственным «особым путем». Когда в 1698 г. Тайный совет сфабриковал обвинительное заключение против премьер-министра Данкельмана, его главным пунктом, как писал министр фон Фукс 8 февраля, стали советы Данкельмана курфюрсту «добиться получения при дворе императора королевского титула, хотя для этого не было ни малейшей возможности».

Действительно, казалось совершенно невозможным получить или хитростью выманить у императора Леопольда I согласие на возвышение Гогенцоллернов. Фридрих III все же прилагал усилия (ничего уж тут не поделаешь) к тому, чтобы его предложения были услышаны в Вене и нашли понимание императора. Но дипломаты Бранденбурга в столице на Дунае не могли отправить своему сиятельному господину радостное послание. Даже взятки, превысившие сумму в 300 тысяч талеров, никаких перспектив не открыли. Сдвинуть дело с мертвой точки могло бы либо какое-нибудь дипломатическое несчастье, либо изменение в расстановке политических сил Европы.

Бранденбургский посол в Вене Данкельман, брат арестованного премьер-министра, уехал домой в весьма подавленном состоянии. Ему предстояло сделать доклад о безрезультатных попытках заставить венский имперский двор решить дело в пользу «королевского плана» Фридриха III. Его заместитель, оставшийся в Вене, советник посольства фон Бартольди, пожелал занять твердую позицию и в экстренном письме берлинскому двору рекомендовал прекратить дискуссии с венскими министрами и тайными советниками. Несомненно, писал он, наилучшим решением было бы письмо, собственноручно написанное курфюрстом непосредственно императору. В целях сохранения тайны письмо Бартольди было зашифровано цифровым кодом; курфюрст упоминался под числом 24, а император — под числом 110. Но в Берлине неразборчиво написанное (тогда еще не было пишущих машинок) число 110 приняли за 116. В строго секретной таблице под номером 116 значилось имя патера Вольфа — уроженца Вестфалии и прежде барона фон Людингсхаузена, позднее вступившего в орден иезуитов и теперь, в качестве «отца Вольфа», бывшего духовником и ближайшим советником венского императора Леопольда. Не императору, а этому человеку теперь писал Фридрих III весьма любезные письма по поводу бранденбургского «королевского проекта». В высшей степени польщенный, Вольф тотчас же стал радетелем бранденбургского курфюрста при императоре. И скоро он уже обращался в письмах к Фридриху III: «Ваше Сиятельство курфюрст, милостивый государь, почти король!»

Так обстояли дела осенью 1700 г., вскоре после маскарада в Литценбурге. И тут стало известно, что сорокалетний король Испании Карл II слег в Мадриде, сраженный смертельной болезнью. Всполошились все правительства Европы: каждому было ясно, что вот-вот грянет Война за испанское наследство и вся Европа полетит в пропасть — право на испанскую корону уже давно оспаривали Габсбурги и Бурбоны, то есть император Леопольд I и король Франции Людовик XIV. Так называемое европейское равновесие в опасности! И эта неожиданная ситуация может разрешить в пользу бранденбургского курфюрста его странный прожект. Потому что сейчас, ввиду войны с Францией, император Леопольд нуждается в бранденбургских солдатах. Для победы над Людовиком они будут нужнее хлеба насущного. Поэтому ход событий ускорился: 16 ноября 1700 г. умирает испанский король, а уже через две недели в Вене между Габсбургами и Гогенцоллернами заключается договор о короновании.

Окончательно дело решило то обстоятельство, что Фридриху III принадлежала земля, не являвшаяся частью империи. Установление королевского суверенитета было возможно лишь на такой, неподвластной императору, территории. И, Божьей милостью, такая территория имелась: Восточная Пруссия, входившая в состав владений курфюрста Бранденбургского, но не германской империи. В 1618 г. герцогство Пруссия стало владением дома Гогенцоллернов, а в 1657 г. Великий курфюрст силой, хитростью и упрямством освободил эту землю от ленного права Польши. И этот факт стал величайшей исторической удачей Фридриха III. Он получил от императора согласие признать его прусское королевское достоинство, а со своей стороны отправлял на помощь Австрии в ее борьбе за испанское наследство 8 тысяч человек отборного бранденбургского войска.

В договоре о короновании говорилось:

«Коль скоро курфюрст известил императора о намерении удостоить свой дом королевского титула и просил императора отнестись к этому благосклонно, поскольку ведомо ему, курфюрсту, что следует он примеру других суверенных особ, в прошлом сего титула достигших, и для того обратился к императору, главе всех христиан, не смея помимо воли его возложить на себя корону, то император, помня древнюю славу и силу дома курфюрстов бранденбургских, повелел присвоить курфюрсту заслуженное звание и всемилостиво объявил также, что когда курфюрст сие позволение исполнит и возложит на себя королевскую корону в своем герцогстве Пруссии, то он, император, и сын его король римский, получив о том известие, немедленно будут признавать и почитать его как короля Пруссии в империи и за ее пределами…»

Не может быть сомнений во всемирно-историческом значении этого документа, этого договора. Без него не было бы прусской истории, без него Пруссия не стала бы великой державой. Правда, тогда этого никто, конечно же, не предвидел. Только принц Евгений, великий полководец и покоритель турок, «благородный рыцарь», как его называли современники, при получении известия о договоре сказал, что министров, давших императору совет заключить его, следовало бы повесить. Уж он как никто другой знал о стойкости и отваге бранденбуржцев, так часто ходивших в бой под его началом. А Фридрих Великий, назвавший этот договор «делом тщеславия», в определенном смысле был, конечно, прав. Для его деда, больше всего любившего маскарад, игру с золотом и серебром, роскошь и помпу, этот новый, королевский пурпур стал самым ярким аксессуаром в его неизменном поиске украшений и нарядов, самым роскошным предметом, скрывавшим его слабость и «кривобокость». И все же, несмотря на глубокое отвращение к своему деду, Фридрих Великий считал договор о короновании от 1700 г. «политическим шедевром». И здесь он прав.

К сожалению, мы не знаем, как двенадцатилетний Фридрих Вильгельм отнесся к этому событию. О долгосрочных политических последствиях он, следует полагать, и не подозревал, будучи слишком юным. Во всяком случае, он ликовал: протестанты Германии обрели коронованного покровителя. Что же касается всего остального, его практичный ум занимали столичные события следующих дней и недель.

Потому что, едва Фридрих и его двор получили подписанный договор о короновании, на изумленных берлинцев хлынул поток заказов, а в сонных резиденциях на Шпрее и Хафеле закипела жизнь. Тысячи портных, сапожников, вышивальщиков, художников, скульпторов, золотых и серебряных дел мастеров под надзором придворных принялись за работу по подготовке коронации. Взмыленные лошади мчали эстафеты курфюрста в Париж, Лион и Амстердам с заказами на бриллианты и жемчуг, бархат и шелк, брюссельские кружева и французские «статс-парики». Сколько же все это стоило! Фридрих Вильгельм вкрадчиво осведомился на этот счет, и отец ответил ему со смешанным чувством гордости и стыда: как замечательно, если «заграница разделит нашу радость».

Курфюрст никак не ожидал, что его все же будут называть королем. Он неустанно подгонял события. Поскольку церемония коронации должна была пройти в Кёнигсберге, главном городе Восточной Пруссии, а Фридрих сгорал от нетерпения, пришлось забыть о празднике Рождества. 17 декабря 1700 г. из Берлина на восток выехала колонна. Она была больше бранденбургского корпуса, маршем двигавшегося к армии императора. Всем распоряжался сам Фридрих; его ненасытная церемониальная жажда наконец-то была близка к удовлетворению. Бесконечная, мерзнущая от холода колонна, строго разбитая по рангам на четыре части, пробивалась через снега.

В первой части двигались свыше 200 карет, парадных экипажей и походных кухонь. Здесь находились Фридрих, Софья Шарлотта и высшие придворные чины. Во второй ехал верхом Фридрих Вильгельм, окруженный свитой, — он редко забирался в карету. В третьей части колонны ехал штат придворных, а в четвертой — стража и телохранители. Позолоченная колонна двигалась сквозь снежные пустыни земли обетованной, дабы обрести в конце пути королевскую корону. Чтобы протащить этого гигантского червя по трескучему морозу через Бранденбург, Померанию, Западную и Восточную Пруссию, понадобилось 30 тысяч лошадей. Новое ярмо легло на плечи крестьян. Им пришлось безвозмездно предоставить в распоряжение колонны 30 тысяч лошадей и упряжь. Исполняя «лошадиную повинность», крестьяне должны были также в течение целого дня сопровождать процессию, двигавшуюся по заснеженной стране на северо-восток двенадцать дней; в день преодолевали по пятьдесят километров. На каждой остановке Фридрих как бы оказывался в своем берлинском дворце — с такой роскошью готовился ночлег. Наконец 29 декабря первая часть колонны въехала в Кёнигсберг. В ее составе находился и Фридрих Вильгельм — как обычно, он оторвался от своей свиты и пробился вперед. Коронацию и торжества по ее поводу курфюрст назначил на 18 января 1701 г.

За оставшиеся дни надо было закончить множество дел. Фридрих хотел, чтобы корона на его голову была возложена в полном соответствии с церемониалом коронации императора во Франкфурте. Следовало повторить каждую деталь этого ритуала. К сожалению, в наличии не оказалось немецких курфюрстов для свиты нового властителя. Пришлось срочно повышать в чинах подходящих для этого придворных и именовать их этими титулами. 18 января им предстояло нести королевские регалии, подавать блюда и умывальную чашу, то есть представлять собой паладинов, окружающих трон прусского короля. Для богослужения, сопровождавшего коронацию, были назначены два протестантских епископа (таких церковных чинов прежде не имелось). 15 января герольды разъехались по улицам Кёнигсберга. Под звуки труб они сообщали толпам зевак, что Господь присудил суверенному герцогу Пруссии быть королем. Двумя днями позже Фридрих учредил орден Черного орла — в дополнение к польскому ордену Белого орла. Для надписи на ордене он выбрал слова, настолько же гордые, насколько и смиренные: «Suum cuique» («Каждому свое»).

Утром 18 января 1701 г., когда в спальне Кёнигсбергского дворца обер-камергер Фридриха Кольбе фон Вартенберг надевал на господина драгоценную мантию, город содрогался от орудийных залпов и звона колоколов. Затем Фридрих отправился в огромный зал аудиенций, без особых церемоний надел корону, взял скипетр, украшенный двумя огромными рубинами (подарок царя Петра), и махнул им во все четыре стороны света — это означало, что новый король не зависит от какого-либо чужого государства. Затем государственные регалии принесли в салон Софьи Шарлотты. Фридрих надел ей на голову маленькую королевскую корону и поцеловал руку. Теперь назад, в зал аудиенций. Там, под роскошным балдахином, король и королева уселись на серебряные стулья (с подлокотниками!). И в то время, как оконные стекла дрожали от непрерывных залпов салюта, представители сословий присягали короне на верность и впервые радостно называли Фридриха и Софью «Ваше Королевское Величество».

В полдень под звон всех городских колоколов праздничная процессия покинула дворец, дабы по дорожке из алого сукна пересечь дворцовую площадь и пройти в церковь. На площади толпилась необозримая людская масса, во все глаза рассматривавшая королевскую процессию. Впереди шли литаврщики и трубачи; за ними — представители сословий и Кёнигсбергского университета. Затем пронесли государственные регалии: канцлер нес флаг, ланд-гофмейстер — яблоко «державы», обер-бургграф — государственный меч. Далее шел двенадцатилетний кронпринц Фридрих Вильгельм — его голубые глаза и свежий цвет лица умилили женскую часть публики. Следом шагали король Фридрих I и его супруга, королева Софья Шарлотта; над их головами десять дворян держали малиновый балдахин. Фридрих был одет в ярко-красный камзол со множеством бриллиантовых пуговиц ценой в 100 тысяч талеров каждая; камзол покрывали пурпурная мантия и горностаевая накидка, одна застежка которой стоила 100 тысяч талеров; на вершине огромного парика красовалась золотая корона, украшенная сверкающими алмазами. Так же роскошно оделась и королева, сопровождаемая двумя маркграфами.

У входа в церковь королевскую пару встретили два свежеиспеченных епископа: Бернгард фон Занден, прежде главный священник придворных лютеран, и Бенджамин Урсинус фон Бэр — до того главный реформатский священник двора. В церкви они помазали елеем руки и головы короля и королевы. Затем епископ Урсинус прочитал стих 30 из 2-й главы Первой книги Самуила: «Я прославлю прославляющих Меня, а бесславящие Меня будут посрамлены». Фридрих сам отыскал это место в Библии; он наслаждался каждым словом. Это его день, которого он так долго ждал, не теряя надежды! Все получалось, как он хотел, чинно и величественно. И все же король едва не вышел из себя, заметив, что его смертельно скучавшая жена, отнюдь не обрадованная «маскарадом», во время богослужения приняла добрую понюшку табака. (Эту привычку она передала по наследству и своему внуку.) Возмущенный король послал к ней камергера, и Софья Шарлотта смирилась. Ее сын, внимательно за всем наблюдавший, гневно сдвинул брови. Насколько глубоко он любил свою мать, настолько же резко не принимал ее равнодушия к религии.

По выходе из церкви тайный советник фон Штош разбросал среди публики золотые и серебряные монеты с изображениями новой королевской четы на сумму 6 тысяч талеров. Праздник был продолжен в дворцовом зале Московитов. Два обер-гофмейстера подавали их величествам кушанья на золотых блюдах; во время трапезы прислуживали двадцать семь камер-юнкеров. По правилам испанского церемониала, каждая золотая тарелка проходила через десяток рук, прежде чем оказывалась перед королем или королевой.

В это время простой народ развлекался на дворцовой площади, где били два фонтана с бесплатным красным и белым вином дешевых сортов. В центре площади на вертеле крутился огромный бык, начиненный зайцами, поросятами, фазанами и куропатками. Каждый мог отрезать от него кусок. Бедняки устраивали драки на подступах к этому великолепию, забыв о том, что вся эта роскошь оплачена их налогами и барщиной. В конце этого замечательного дня ликование народа вызвал шумный фейерверк, озаривший бенгальскими огнями башни и стены Кёнигсберга.

Бранденбургского курфюрста Фридриха III больше не существовало. Отныне этот человек стал прусским королем Фридрихом I. Новыми были также титулы королевы Софьи Шарлотты и кронпринца Фридриха Вильгельма. Новоиспеченный кронпринц, смешавшись с пирующей и танцующей толпой, «развлекался», мрачно глядя на фейерверк и пытаясь подсчитать расходы.

Торжества в Кёнигсберге длились семь недель. 6 мая двор выехал обратно в Берлин. Столицу нового короля Пруссии украсили семь триумфальных арок. Берлинцы восторженно приветствовали королевскую пару и бросали в воздух шляпы. Из всех провинций прибыли делегаты с приветственными адресами. Представители сословий преподнесли — скрипя зубами, вероятно, — так называемый «королевский налог» в размере 160 тысяч талеров. Теперь торжества и праздники начались на Шпрее и Хафеле. Они продолжались до середины июня и, конечно, понравились охочим до удовольствий берлинцам. Но Софья Шарлотта вернулась к своему письменному столу и писала Лейбницу: «Не подумайте, пожалуйста, что этот блеск и эти короны, из-за которых здесь устроили столько шума, я предпочту нашим философским беседам в Литценбурге».

Как же реагировали за границей? Как Европа отнеслась к этому спектаклю? Почти все европейские государства заявили через своих дипломатов о признании королевского достоинства. Один за другим заявления сделали: король Польши и Саксонии Август II германский император, короли Англии и Дании, русский царь, голландские Генеральные штаты, Швейцарская Конфедерация, Савойское герцогство, курфюрсты Майнца и Трира (1703), Португалия (1704), Венецианская республика (1710). Швеция, Испания и Франция решили подождать с формальным признанием. Пламенный протест тут же выразил папа римский Климент IX: в оскорбительном письме он называл Фридриха I «маркграфом Бранденбургским». В ответ профессор университета г. Галле, доктор юриспруденции Людвиг написал издевательскую статью под заголовком «Бесчинства папы по поводу права возводить в королевское достоинство». Этот пасквиль сразу же стал бестселлером протестантского населения Германии. А солдаты бывших бранденбургских, а ныне прусских, войск, отправляясь в Италию воевать с французами, брали его с собой в виде листовок. Лишь через десять лет, в 1711 г., закончилась эта распря. Когда на выборах императора Карла VI папский нунций кардинал Альбини решился протестовать против прусского королевского достоинства, представитель Пруссии в рейхстаге, Кристоф фон Дона, вызвал его на дуэль. Альбини побледнел и умолк. С этого момента протестов больше не было. В Европе неоспоримо существовало новое королевство, и все постепенно привыкали говорить не о бранденбуржцах, а о пруссаках.

А сейчас, летом 1701 г., Фридрих I занялся переделкой напыщенного дворцового этикета на «королевский лад». Его жена Софья Шарлотта и прусский кронпринц снова проводили свои дни в зеленых окрестностях Литценбурга. Лейбниц, президент Академии наук, постоянно приезжал к королеве. Благодаря ему визит в Литценбург смог нанести знаменитый вольнодумец своего времени, 32-летний ирландец Джон Толанд. Он прибыл из Лондона в начале октября засвидетельствовать новой прусской королеве свое почтение. Толанд тут же написал об этом событии письмо, опубликованное через пять лет: «В Шарлоттенбург добираются из Берлина по реке Шпрее через парк или Тиргартен, на бечевых судах или на небольших лодках. Со временем Тиргартен станет одним из самых лучших парков в Германии». Толанд ступил на берег, ответил на приветствие Лейбница, увидел, что дворец Литценбург еще не достроен. Затем он предстал перед прусской королевой. К изумлению Толанда, она очень хорошо знала его книгу «Christianity not mysterious» («Христианство без тайн»), вышедшую шесть лет назад. Толанд возглавлял деизм — философское учение, согласно которому Бог после сотворения мира больше не вмешивался в его судьбы и не говорил с людьми даже в форме откровений. Для Софьи Шарлотты, давно и основательно занимавшейся вопросами теизма, атеизма, а также деизма, беседа с таким человеком стала духовным деликатесом. В свою очередь, Толанд с явным восхищением писал о матери Фридриха Вильгельма:

«Софья Шарлотта — самая замечательная курфюрстина своего времени. Никто не смог бы превзойти ее в здравомыслии, свободе речи, изысканности беседы и обхождения. Она весьма начитанна и способна говорить с самыми разными людьми о самых разных вещах. Ее проницательность и сообразительность удивительны, так же как и ее основательное знание философии. Да, должен признать, за всю свою жизнь не встречал никого, кто был бы более, чем она, способен делать меткие реплики, а также судить о силе и слабости аргументов. Излюбленный предмет ее разговоров — музыка. Она превосходно играет на клавире, а также ноет. Прославленный Буопонцини, один из величайших итальянских мастеров нашего времени, считает ее музыкальные композиции совершенными. Она очень любит принимать иностранцев и беседовать с ними обо всем на свете. Она настолько хорошо знает различные формы правления и конституции и имеет о них настолько свободное от предрассудков мнение, что во всей Германии лишь ее следует считать „королевой-республиканкой“ или курфюрстиной, не поддерживающей идею абсолютной и неограниченной монархии. Все, носящее в себе живой дух и тонкое воспитание, имеет доступ к ее двору, где две вещи — наука и развлечения — сосуществуют в самой изысканной гармонии. Королева невысока и вряд ли стройна, она скорее низкого роста и полновата, но в самых приятных пропорциях. У нее очень белая кожа и свежий цвет лица, лучезарные голубые глаза и угольно-черные волосы, свободно падающие на чело и не имеющие следов пудры».

Написанное Толандом — не преувеличение и не лесть. Даже Лейбниц, этот король философов, однажды воскликнул во время жаркой дискуссии с Софьей Шарлоттой: «Мадам, удовлетворить вас совершенно невозможно! Вы хотите знать причину причин!» Королева играет на клавире и сочиняет концерты, она даже держит великолепную домашнюю капеллу под руководством маэстро Атиллы Ариости. Среди музыкантов выделяется скрипичный виртуоз Корелли, а среди певцов — тот самый Фердинандо, заслуживший комплимент от царя Петра. И наконец, Софья Шарлотта исполняет свое давнее страстное желание: 11 июля 1702 г., в день сорокапятилетия мужа, в Литценбурге празднуется открытие нового театра. Исполняется опера «I Trionfi del Parnasso» («Триумф муз»), В опере поют виртуозы Антонио Този, Паолина Файделин и Регина Шёнес, а королева в составе оркестра блестяще исполняет прелюдии на фортепьяно. Ее сын, Фридрих Вильгельм, сидит в партере и смертельно скучает.

Большую разницу между матерью и сыном трудно представить. Софья Шарлотта прилагала огромные усилия к приобщению уже четырнадцатилетнего наследника к правилам хорошего тона, к радостям научных занятий. Большую часть недели он проводил в Литценбурге. В эти дни мать беседовала с ним, подбирала для него хорошие книги и читала их сыну вслух. Но все это не оказывало решительно никакого действия. Фридрих Вильгельм оставался своенравным и упрямым; везде, где только мог, он демонстрировал грубость, неотесанность. Его комичная жадность, его неудержимые вспышки гнева, его хамские манеры, его презрение к искусству и наукам — все это ввергало мать в глубокую печаль. Когда она рассказывала сыну про беседы с Лейбницем о пустоте и бесконечности, кронпринц лишь ухмыльнулся и назвал философа дураком. Даже для снисходительной Софьи Шарлотты это было уж слишком. Она сурово отчитала сына и написала об этом подруге, фрейлине фон Пёльниц:

«Молодой человек, казавшийся мне лишь непоседливым и вспыльчивым, сегодня проявил признаки жестокости, причиной которой может быть только очень злое сердце. Нет, говорит г-жа Бюлов (статс-дама. — Примеч. авт.), причиной тому — жадность. Господи, тем хуже! Могут ли сочувствие и сострадание найти место в сердце, занятом эгоизмом и духом экономии? Я прочитала Фридриху Вильгельму стих из Библии и, поскольку случай к тому представляется нечасто, не стала сдерживаться и указала ему — упоминая разные случаи — на его непохвальные поступки. Среди прочих были и жалобы дам на его оскорбления. Мой гнев дошел до крайнего предела! Боже мой, это ли отзвуки благородного сердца? Неужели эти оскорбления показывают благородную душу?»

В этих строках мать отводит душу. И это жалоба женщины, боготворившей своего сына! Но каждое слово Софьи Шарлотты бьет без промаха. Говоря о Фридрихе Вильгельме, она упоминает «дух экономии», но и сама не может представить, насколько верно очерчивает личность подрастающего сына, ставшего впоследствии величайшим в истории хозяйственником государственного масштаба. А может быть, Софья Шарлотта смутно чувствовала, что сын похож не на нее, а на свекровь, Луизу Генриетту Оранскую?

Во время полового созревания, четырнадцати лет от роду, кронпринц обращается с женщинами по-хамски, но объяснить это одной лишь защитной реакцией подростка нельзя. Конечно, Фридрих Вильгельм чувствовал за кокетливым или любезным поведением фрейлин, приседавших перед ним в книксенах, скрытые издевки, понимал, что неотесанность делает его посмешищем в их глазах. Его грубости маскировали неуверенность и страх перед женщинами. На откровенные декольте смущенный кронпринц реагировал агрессивно: «глупая корова», «глупая гусыня». Мать это видела и очень хотела избавить сына от стеснительности. Она писала фрейлине Пёльниц: «Передайте графу Доне, пусть не препятствует воспитанию в кронпринце галантности! Любовь оттачивает дух и смягчает нравы. Граф обязан придавать его вкусам верное направление, не давая опошляться».

Итак, Софья Шарлотта сознательно предлагала кронпринцу мир «галантных приключений»: чувственная любовь помогла бы ему преодолеть собственную неуклюжесть. Совершенно очевидно, под «любовью» она подразумевала не глубокую симпатию и сердечную привязанность, а эстетскую эротико-сексуальную игру, те чувственные, мало стесненные условностями отношения между полами, способность к которым она считала составной частью хорошего вкуса и утонченных манер. Речь идет о том самом типе рыцарского поведения XVII века, знакомом нам по «Трем мушкетерам» и позже усвоенном внуком Софьи Шарлотты — будучи кронпринцем, он пожимал плечами и оправдывался перед графом Шуленбургом, разбиравшим его многочисленные «галантные» приключения: «que le Roi m?me a aim? le sexe pendant sa jeunesse» («король в молодости тоже любил секс»). Но удача ей не сопутствовала — в этом пункте Фридрих Вильгельм не разделял взгляды матери. Когда очаровательная Пёльниц — вероятно, с ведома Софьи Шарлотты — зашла так далеко, что сделала четырнадцатилетнему кронпринцу однозначное предложение, она получила решительный отпор. Нет, этот мальчик, во всем противоречивший своему окружению и даже не пытавшийся приспособиться к нему, поступавший очень «по-мужски», интересуясь не искусством, наукой и прочими «бабскими штучками», а сельским хозяйством и солдатами, то есть «штучками» мужскими, был последователен и в своем отношении к женщинам, обращаясь с ними отнюдь не изысканно и совсем не аристократично. Как это было свойственно нижним общественным классам его времени, он отдал свое сердце одной-единственной девушке — принцессе Каролине Ансбахской, с которой познакомился в Ганновере. Она должна была стать его женой и матерью его детей. Но по иронии судьбы эта принцесса была на пять лет старше Фридриха Вильгельма и не обращала на него никакого внимания. А когда она к тому же и вышла замуж за Георга, того самого слюнтяя, получавшего от Фридриха Вильгельма оплеухи, а позже ставшего королем Англии Георгом II, женщины перестали для него существовать. Он не обращал на них внимания или захлопывал перед ними двери.

В конце 1702 г. кронпринц получил нового обер-гофмейстера и воспитателя. Им стал полковник граф Альберт Конрад фон Финкенштейн. В течение еще двух лет он предпринимал отчаянные попытки сделать из Фридриха Вильгельма придворного рыцаря. О драматических сценах и инцидентах не известно ничего. Похоже, на время сын внял просьбам и увещеваниям матери. Возможно также, подействовала та самая головомойка. И все же натура молодого человека не изменилась совершенно.

В августе 1704 г., к 16-летию кронпринца, Софья Шарлотта сумела вырвать у короля обещание отпустить наследника трона в первое большое путешествие. Он должен был поехать в Нидерланды и в Англию. Мать, с трудом сумевшая проститься с обожаемым сыном, надеялась, что визит к чужому двору окажет благотворное действие на манеры кронпринца. В сентябре 1704 г. она долго обнимала сына, прежде чем он отправился к ближайшему пункту своего путешествия — в Гаагу. Когда он вышел из комнаты, заплаканная Софья Шарлотта села к письменному столу, нарисовала на листе бумаги сердце и подписала: «Il est parti».[9] Его путь она сопровождала нежными мыслями и множеством писем. Фридрих Вильгельм оказался весьма любвеобильным сыном. Он посылал матери подарки, тщательно выбранные у голландских ремесленников. Софья Шарлотта уговаривала мужа съездить в начале следующего года через Ганновер в Гаагу — ей очень хотелось еще раз обнять сына, прежде чем он отправится в Англию. 10 января 1705 г. она радостно сообщала ему из Берлина: «Дорогой сынок, напишу тебе лишь пару слов, потому что очень занята сборами. В понедельник я отправляюсь из Литценбурга в Ганновер. Там будет ясно, поедет ли король дальше, в Голландию. Если да, то я поеду с ним, чтобы получить возможность обнять тебя». Полная мрачных предчувствий, она добавляла: «Правда, я все еще сомневаюсь в том, что столько событий может произойти сразу». Письмо она заканчивала словами: «Милый сынок, ты не должен делать мне подарки. Мне хватает твоей дружбы».

Неделей позже Софья Шарлотта отправилась в Ганновер, несмотря на плохое самочувствие и боль в горле. Через десять дней, 28 января, у королевы обнаружили сильное нагноение миндалин. Софья Шарлотта поняла: ее жизнь подходит к концу. Она стойко отвергала все обезболивающие средства и только время от времени велела подавать себе стакан с ледяным шампанским. Она утешала своего заплаканного юного брата: «Нет ничего естественнее смерти. Она неизбежна, и я не нахожу печали в том, что должна умереть». Фрейлине Пёльниц, не разделявшей ее мнения, она сказала: «Как много ненужных церемоний будет при доставке этого тела в Берлин». Когда ее подруга не могла сдержать слез, Софья Шарлотта улыбнулась: «Почему вы плачете? Вы думали, я бессмертна?» В ночь с 31 января на 1 февраля священник реформатской общины де ла Бержери вошел в комнату королевы, опустился перед ложем больной на колени и стал осаждать ее наставлениями: «Просите убежища в крови Христовой и молите Бога об отпущении грехов». Софья Шарлотта дала ему выговориться, а затем ответила: «Уже двадцать лет я изучаю вопросы религии. Я прочла все книги, где говорится о ней. Я не испытываю никаких сомнений. Вы не можете сказать мне ничего такого, что не было бы мне известно. Могу уверить вас, я умру спокойно». Священник стал настаивать на своем и уговаривать ее отрешиться от мирской гордыни. Но статс-дама фон Бюлов прервала его: «От этого греха королева вполне свободна».

Утром 1 февраля врачи принялись упрашивать пациентку поберечь свои силы. Она возразила: «Я умру счастливой и легкой смертью». Придворные дамы, слуги, мать, братья и сестры больной собрались у ее постели. Софья Шарлотта попрощалась с ними и попросила передать ее благословение сыну. Услышав тихий плач, она улыбнулась: «Не надо плакать. Сейчас я смогу утолить свое любопытство. Я узнаю первопричину вещей, которую мне не смог объяснить Лейбниц: пространство, бесконечность, бытие и небытие…» Силы покинули Софью Шарлотту. Прозвучали ее последние слова: «Прощайте… Я задыхаюсь…»

1 февраля 1705 г. Софья Шарлотта, мать Фридриха Вильгельма и первая королева Пруссии, умерла в возрасте тридцати шести лет, на двадцатом году замужества.

Сын, уже ступивший на корабль, зафрахтованный герцогом Мальборо для его доставки в Англию, помчался домой, как только получил известие о смерти. В шестнадцать лет он потерял мать, все ему прощавшую и любившую его бесконечно. Слава Богу, тогда он даже не заподозрил, что в течение всей жизни больше никогда не встретит любовь. До самой смерти он говорил о матери с величайшим уважением, добавляя, правда: «Она была умной женщиной, но плохой христианкой». Он сознавал: мать была слишком добра и снисходительна к нему. И когда у него самого появятся дети, он не станет следовать этому примеру.

Через три месяца после смерти Софьи Шарлотты в берлинском дворце произошло знаменательное событие. Когда Фридрих Вильгельм явился туда для разговора с отцом, он увидел при входе группу тайных советников и камергеров. Сиятельные особы собрались у камина. Они протягивали озябшие руки к огню и делились придворными сплетнями. При виде кронпринца они подобострастно расступились и совершенно «случайно» завели разговор о том, что государство нуждается в строжайшей экономии, что в Берлине роскоши становится все больше: каждый месяц в Париж из-за бесполезных модных причуд уплывают несметные суммы добрых прусских денег. (Разумеется, эти господа знали о причудах бережливого наследника и о его презрении ко всему французскому.) Некоторое время Фридрих Вильгельм слушал, с интересом разглядывая роскошные французские парики высоких особ. Кронпринц встал и сказал: «Очень рад, что господа согласны со мной. И конечно, вы охотно докажете мне это на деле». Затем он сорвал со своей головы скромный куцый парик, бросил его в огонь и крикнул: «Ловлю господ на слове! Буду считать подлецом всякого, кто не последует моему примеру!» Тайные советники озадаченно переглянулись. Наконец, преодолевая невыносимые мучения, один за другим они начали стягивать с голов умопомрачительно дорогие парики и бросать их в огонь.

Курьезная, казалось бы, история. Но за ней скрывались очень серьезные вещи. За последние пять лет уровень расточительности и коррупции в Пруссии достиг баснословных высот — синонимом этого бедствия стало имя Вартенберг.

Вспомним историю падения высокомерного, но всеми уважаемого и весьма способного премьер-министра Данкельмана в 1697 г. Некоторое время после его смещения обер-президентом, то есть премьер-министром, был генерал фон Барфус. Но вскоре фон Барфуса оттеснил некий господин фон Кольбе — один из главных зачинщиков дела Данкельмана. Этот Кольбе был обедневшим пфальцским дворянином. Приятной наружности мужчина, с элегантными манерами, он в течение многих лет был любовником престарелой пфальцской графини фон Зиммерн и состоял на ее содержании. Благодаря исключительным способностям карьериста и угодника он сумел завоевать доверие Фридриха, а временами даже Софьи Шарлотты. Вскоре фон Кольбе стал получать новые должности одну за другой: обер-камергер, обер-шталмейстер, генерал-почтмейстер, обер-директор родовых поместий, главный смотритель университетов и академий, маршал Пруссии. Наконец, в 1699 г. он стал всесильным премьер-министром. Не довольствуясь всем этим, присвоил себе титул имперского графа и имя Вартенберг, одолженное у фамильного поместья. За обладание своими должностями он получал 120 тысяч талеров ежегодно.

Страна безропотно подчинилась выскочке-фавориту Вартенбергу. А чтобы никто не мог поднять голос против его господства и привлечь к ответственности, Вартенберг выпросил у своего покровителя привилегию, аналог которой найти в истории довольно трудно. Примерно за год до коронации, в октябре 1699 г., Фридрих подписал документ, созданный под диктовку Вартенберга:

«Поскольку курфюрст уверен, что Вартенберг заботится о Его выгодах со всяческой верностью и усердием, но не может, неотлучно при Нашей высочайшей персоне находясь и Ее в непрерывных поездках сопровождая, все проверить сам, ибо многие дела он должен успеть закончить, то, если случится что-либо в ущерб Нашей выгоде, не он в том повинен будет, а потому даем Мы высочайшее слово и обещание Вартенбергу и его наследникам, что когда при управлении Нашими поместьями и средствами в чем-либо будет Нам ущерб нанесен, то не он, подписав нужный документ, за то отвечать должен, а чиновники, чьи имена всегда на документе указывать должно».

Подобной санкции на обман, взяточничество и растраты мир еще не видывал. Небывалый документ циркулировал по всем финансовым инстанциям, где руководители с ним знакомились и послушно подписывали. Благодаря ему Вартенберг стал практически неограниченным властителем над жизнями и имуществом подданных. И он немедленно начал грабить везде, где только возможно.

Прусская история с 1700 до 1705 г., то есть до того момента, когда 16-летний кронпринц, выведенный из себя мотовством берлинского двора, бросил свой парик в огонь, — это история грабительских набегов Вартенберга, добывающего колоссальные деньги для Фридриха I и для себя самого. Этот разбой осуществлялся за счет повышения основных налогов, а также введения налогов дополнительных: налоги на землю, называвшиеся «контрибуцией», и акцизные тарифы (то есть пошлина, взимавшаяся у городских ворот на все потребительские товары) увеличивались ежегодно. Так, ежегодные акцизные поступления Берлина с 1690 по 1710 г. увеличились с 60 до 180 тысяч талеров. Сюда входили постоянные особые налоги, например на постройку дворца, создание парка или на празднования по случаю коронации. Когда не хватало и этого, правительство объявляло о «поголовном налоге», то есть о налогообложении голов своих подданных. Уровень их состоятельности роли не играл, важна была сословная принадлежность: граф платил шестьдесят, барон сорок талеров, а пастух полталера; женщины и дети младше двенадцати лет от этого налога освобождались. Не оплативший «поголовный налог» в течение двух месяцев платил вдвойне; уклонившийся от учета и преданный своими ближними оплачивал налог в четырехкратном размере.

Но чтобы покрыть колоссальные расходы на двор и на фаворитов, не хватало и «поголовного налога». И тогда дело дошло до париков. Фридрих I был без ума от париков. Скрывая изъяны кособокой фигуры, он носил удлиненный парик. Его закрученные в штопор локоны опускались ниже спины. Королю подражала вся страна. Ни один человек не смел показаться на улице без парика; даже уличные мальчишки уродовали себя короткими париками. Вартенберг объявил о налоге на парики: парик отечественного производства облагался налогом в размере шести процентов от продажной стоимости, за приобретение иностранного парика взимали уже двадцать пять процентов. Француз, сборщик налогов, и его многочисленные сотрудники получили монополию на «париковый налог» в Берлине и в Потсдаме. На улицах с людей срывали парики, чтобы проверить, стоит ли на них клеймо об оплате налога. Бывало, и просто врывались в дома и начинали искать парики там.

Вслед за париками налогами стали облагать сапоги, башмаки, чулки, равно как и дамские шляпы, а также чепчики. Для покупки кофе, чая и шоколада нужно было получить заверенное разрешение — причем у тех самых французов-налоговиков, поставленных контролировать парики. Даже кареты и повозки были обложены налогами на том основании, что их колеса наносят ущерб мостовым. Для бедных сословий самым тяжелым оказался налог на соль: целый гульден за шеффель[10] соли. Большинству он оказался просто не по карману. Во многих домах мясо стали засаливать в рассоле из-под селедки, и многие тысячи людей серьезно заболели. Все это — результат грабительских налогов Вартенберга. Народ нещадно эксплуатировали, а все же покрыть расходы на содержание берлинского двора не удавалось никогда — к 1706 г. они превышали 30 тысяч талеров в месяц.