От автора

От автора

Лучший знаток прусской истории, Теодор Фонтане, будучи 27-летним молодым человеком, сочинил стихотворение о Фридрихе Вильгельме I и тут же, в первых строках, отмежевался от своего героя, не являвшегося «властителем его дум». Полвека спустя, в романе-завещании «Штехлин» (1897–1898), он писал о том же короле:

«Этот человек, удивительно вписавшийся в свое время и тогда же опередивший его, не был оценен достаточно высоко. Он не только упрочил королевскую власть, но и, что гораздо важнее, создал фундамент для новой эпохи. Разобщенность, своекорыстную раздробленность и произвол он заменил порядком и справедливостью».

Такой вывод — результат многолетних исследований и напряженных размышлений о Пруссии — едва ли был принят во внимание, в том числе и специалистами-историками. Всегда — и в XVIII, и в XIX, и в XX веках — Фридрих Вильгельм I, так называемый король-солдат, оставался фигурой негативной. И 300-летие со дня рождения Фридриха Вильгельма I (1988), и 250-летие со дня его смерти (1990) немецкое общественное мнение почтило великим молчанием. Масс-медиа не упомянули этого выдающегося человека ни в одной строчке, ни в одной минуте эфирного времени.

Впрочем, быть властителем — плохо уже само по себе. Сидящий «на самом верху», а тем более на троне, имеет плохую прессу ex ipso. Мир любит «ниспровергать», а кругозор лягушки временами выгоден. Разумеется, нового здесь ничего нет. Об этом уже писали (правда, более остроумно) публицисты Древнего Рима в III и IV веках после Рождества Христова, вплоть до Прокопия и Аммиана Марцеллина. Так меняются моды, а с ними и критерии исторических оценок.

Но прусский король-солдат всегда пользовался дурной славой. При всех европейских дворах смеялись над прусским «солдатом-дураком», великий Вольтер без обиняков называл его вандалом, король Англии Георг II, шурин Фридриха Вильгельма I, — «фельдфебелем на троне», собственная жена презирала, а старший сын ненавидел. Дочь Вильгельмина на века очернила его в «Байройтских мемуарах». А когда Фридрих Вильгельм I умер, берлинцы, обязанные ему очень многим, от радости танцевали на улицах и площадях.

Почти столетие единогласно вынесенный вердикт оставался неизменным. Сбитое с толку общественное мнение задавалось вопросом: как гениальный сын (Фридрих Великий) мог иметь столь грубого варвара-отца (Фридриха Вильгельма I)? Затем, в 1835 г., вышла биография короля-солдата, написанная неким доктором Фёрстером. Но кто ее прочитал? Пятью годами позже Куглер написал, а Менцель проиллюстрировал биографию Фридриха II, и в этом издании отец снова оказался в тени, отброшенной сыном. Мир однажды вынес приговор (то есть предубеждение), и надеяться на его отмену не приходилось.

Лишь в XX веке устоявшиеся суждения о Фридрихе Вильгельме I были пересмотрены (отчасти). Йохен Клеппер написал проникновенный роман «Отец», которым наслаждалась образованная ост-эльбская буржуазия. А широкие массы были немало удивлены, когда увидели в роли короля-солдата Эмиля Джаннингса (фильм студии UFA «Старый и молодой король»; сценарий: Tea фон Гарбо; постановка: Ганс Штейнхоф). Вот и все, пожалуй.

После 1945 г. быть пруссаком оказалось очень плохо. И надолго. Американцы, англичане, французы и русские, сообща или порознь спалившие в своих войнах куда больше чужих стран и народов, чем канувшая в небытие Пруссия, теперь вошли в роль наставников Германии. Давно не существовавшая Пруссия была «запрещена», а при этом, разумеется, в немилости оказался и Фридрих Вильгельм I. В начале 50-х гг. прошлого века старый добрый профессор Карл Хинрихс, лучший знаток эпохи короля-солдата, вместе со студентами Свободного университета Берлина приступил к изучению реестров советника по налогам Рейнхардта, то есть документов, запечатлевших поразительную социальную политику Фридриха Вильгельма I. Но общественное мнение и тогда сочло более выгодным для себя воинствующее незнание о короле-солдате.

И действительно, король-солдат Фридрих Вильгельм I был человеком ужасным. Оценивая властителя прошлого, следует спросить себя: «Если честно, хотел бы ты жить при нем?» Что касается меня, я бы в ужасе замахал руками и прокричал: «О нет, ни коем случае! Только не при таком драчливом короле!» Конечно, праздник, устроенный берлинцами при получении известия о смерти (да как они посмели!), не говорит об их утонченной вежливости. Но понять их все же можно. Современники короля-солдата действительно страдали от его жестокой натуры, от необузданной и первобытной свирепости этого монарха-берсеркера.[1] Более того: при виде Фридриха Вильгельма I и его палки они тряслись в буквальном смысле слова. Можно ли вообразить что-либо более унизительное для человека, чем животный, рабский страх?

И все же… И все же я не могу отрицать: «злюка» Фридрих Вильгельм I энергично встряхнул прусское государство, а вместе с ним и моих предков из Восточной Пруссии и Бранденбурга и радикально изменил этих людей, причем в большинстве своем к лучшему. Когда я появился на свет, а это произошло в 1925 г., мой родной Берлин являлся одной из мировых столиц наряду с Лондоном, Нью-Йорком и Парижем. Как и эти города, его переполняла жизнь — но она протекала в гораздо более быстром темпе. Таким Берлин существовал уже полвека, и таким он оставался еще пятнадцать лет, пока в 1940 году на него не упали первые бомбы. В течение семидесяти лет это был главный город народа, опередившего к тому времени весь мир в экономике, науке, технике, изобретениях. Но в 1713 году, когда Фридрих Вильгельм I занял королевскую должность, Берлин был всего лишь главной деревней неразвитой страны, простиравшейся от Эльбы до Мемеля.[2] Огромной страны прекрасных и суровых пейзажей, края непуганых зверей, населенного дремучими, не всегда умытыми людьми, о которых уже в XIX веке помнили лишь такие эксперты, как Виллибальд Алексис и Теодор Фонтане. И из подобных людей в течение всего лишь нескольких десятилетий выросли — это граничит с чудом! — обитатели Пруссии, собеседники Гёте, отважные люди, без чьего созидательного подвига немецкая нация не смогла бы состояться еще очень долго.

Этого добился не один только Фридрих Великий. Благодаря блистательному уму и отточенной шпаге просвещенного рыцаря старофранцузской школы Фридриха Великого Пруссия приобрела вид великой европейской державы. Но Пруссию как таковую — государство, полтора века поражавшее мир стабильностью, пережившее все исторические бури, сотворенное из перманентного хаоса и все это время занимавшее немыслимое с точки зрения геополитики промежуточное положение, — эту Пруссию создал Фридрих Вильгельм I! Создал доводами, палкой, силой, приказом.

С некоторых пор историки в нашей стране ведут беседы об «особом немецком пути». Был ли он у нас? Давайте посмотрим.

Немецкие революции (1525–1526 и 1848–1849 гг.) потерпели поражение так же, как французская, английская или русская революции, и все они не создали «нового человека», но породили новые господствующие классы.

С 1871 г. немецкая буржуазия вела себя не более и не менее эгоистично, чем французская, итальянская, британская и другая. Немецкий «революционный» пролетариат, подобно русскому, французскому и прочим, выродился в потребительскую буржуазию. Государство Бисмарка ни в чем не отставало от западноевропейских стран (правда, оно было несколько более миролюбиво, а в социальном отношении более прогрессивно). Следовательно?

Нет, конструировать «особый немецкий путь» — это ненаучно, это служит политической цели: отбить немцам вкус к собственной истории и испортить нацию.

Но вот особый прусский путь действительно существовал в течение ста пятидесяти лет, — с 1713 г., то есть с момента восшествия на трон Фридриха Вильгельма I, до 1863 г., когда Отто фон Бисмарк сумел переделать прусское военно-аграрное попечительское государство в буржуазную либерально-капиталистическую Германию. Объединенные немцы не встали на особый прусский путь, а совсем неоригинально пошли дорогой западных держав (Англии, Франции, США), под знаменами капитализма, колониализма, империализма и экспансионизма. То есть они не стали торить особую национальную тропу, а принялись маршировать в историческом арьергарде по бедственному пути капиталистического, империалистического Запада (да еще и разбили лоб, пытаясь галопом обогнать лидеров).

Западная и прозападная буржуазия всех стран — была ли она представлена Мирабо, Наполеоном, Авраамом Линкольном или Карлом Марксом — пропагандировала нацию (вначале) и класс (позднее) как политических мессий. Прусским особым путем было государство, отличавшееся от аналогичных своей полнейшей свободой от идеологии. Прусская государственная мысль как в теории, так и на практике была весьма далека от притязаний на мировое господство или от попыток предложить эрзац-богов жаждущим верить. Пруссия никогда не пыталась найти своих приверженцев. Служба государству ни в коем случае не означала служения земным идолам.

Того, что стали требовать от человека пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет назад — а требовать стали отказа от внутренней свободы и подчинения всесильному духу времени, на чем настаивают капиталистическая, фашистская, коммунистическая или демократическая идеологии, — прусское государство никогда не вымогало у своих подданных. Пруссия нуждалась не в восторге (то есть самоотдаче), а в выполнении обязанностей (то есть определенном налоге). Такие первичные добродетели, как вера, надежда, любовь, приберегались для Бога; государству хватало и добродетелей вторичных — прилежания, пунктуальности, храбрости. Идеологического трезвона не слышалось. В Пруссии звонили только церковные колокола. В повседневной жизни здесь довольствовались трезвым, прагматичным руководством, учитывавшим реальность. Желавшие над ней воспарить, имевшие «высокие запросы» могли свободно обратиться к религии или к философии. (Все это описал в своей непревзойденной манере граф Мирабо, один из вождей Французской революции.)

И все же благодать и сила Пруссии соседствовали со слабостью и хрупкостью. Утратило силу то веление времени, собственно, и предопределившее существование страны: жизненный срок Пруссии истекал по мере того, как человечество охватывало безумие идеологий, а Бог заменялся мировоззрениями. Для эпохи нетерпимости и фанатизма подобное государство было немыслимо — его не скрепляла собственная агрессивная идеология.

За последние десять — двадцать лет для нас стало модным измерять народы и страны в революциях, то есть в величинах их структурных сдвигов и общественных перемен. Хорошо, продолжим в том же духе.

Революции никак не обязаны всегда начинаться только снизу (единственной революцией в истории, действительно начавшейся с «базиса», явилась Крестьянская война в Германии 1525–1526 гг.). Они могут исходить и «сверху». Когда Александр Великий огласил неслыханную идею объединить ценности западных и восточных народов в единую мировую культуру, это стало беспримерным актом в ряду высочайших волеизъявлений. И «базис», его греко-македонская армия, взбунтовался тоже. Когда Ленина осенила идея смешать западное просвещение с русским деспотизмом под лозунгом «коммунизм плюс электрификация» и таким образом получить Советскую власть, он ввергнул безграмотное население страны в революцию; покорность масс судьбе осталась неизменной. Культурная революция Мао вершилась сверху. Революционное предприятие «банды четырех» не создало для китайского «базиса» ничего, совсем ничего.

Перемены в сознании и в жизни, насаждаемые Фридрихом Вильгельмом I долгие годы правления, тоже были не чем иным, как революцией сверху. Но с одной колоссальной разницей: она удалась! С дубиной в руке этот человек прокладывал дорогу сквозь джунгли средневековых прерогатив дворянства и привилегий нарождавшейся буржуазии. На просеке он воздвиг государство общественного блага. Равенство тогда еще не провозглашалось, девиз эпохи гласил: «suum cuique» — «каждому свое». И все же: из нерях получались чистоплотные люди, из неграмотных вырастали школяры и производители шерсти, жадные, грубые юнкеры становились ограниченными, тщеславными офицерами, из закоренелых лентяев выходили усердные чиновники, галломаны превращались в немцев. Классовый эгоизм отдельных сословий не был сломлен, но был ограничен и приспособлен к нормам гражданского поведения.

Идеологическая ограниченность прячет от современных историков беспрецедентное достижение Фридриха Вильгельма I. Если Французскую революцию 1789 г. можно назвать юридической, а русскую революцию 1917 г. — социальной, то прусскую революцию «сверху», проведенную королем-солдатом, следует считать педагогической. И более того! Французская буржуазия до и после 1789 г. оставалась одной и той же. Она ни в коем случае не изменила своей алчности и своим классовым взглядам, а ее идеология в национальном вопросе окончательно выродилась в узколобый шовинизм. Деспотизм начальства и пассивность масс оставались неизменными на просторах России и до, и после 1917 г.; это, например, продемонстрировал провал горбачевской «перестройки». Однако в Пруссии благодаря Фридриху Вильгельму I «новый человек» возник. Кому еще в истории удавалось подобное? Конечно, новый человек не был образцовым. Даже просветительская страда Фридриха Великого не смогла довести до высокого уровня упрямых, неотесанных ост-эльбцев. С учтивостью в Пруссии всегда было трудно. Но когда речь идет о существовании государства, упрямство становится добродетелью, своенравие — усердием и храбростью, неуклюжесть — терпением и стойкостью. Привлекая подданных к государственной службе, Фридрих Вильгельм I изменил их человеческие качества.

«Если я строю и украшаю страну, не создавая христиан, ничто мне не поможет…» — писал он в 1722 году. Это, на мой взгляд, самая глубокая мысль из всех, когда-либо изложенных на бумаге. Одна лишь переделка властных структур — единственный результат всех революций в истории — ничего, по сути, не меняет. Замена одного класса другим, одной деспотии на следующую, насильственное улучшение придворного этикета не имеют смысла и не оправдывают кровопролития и горы трупов. Нельзя изменить мир согласно требованиям Маркса. Единственное, что хоть как-то может быть изменено, — сам человек. Вот что подразумевал Фридрих Вильгельм I, когда из грубиянов-днкарей Бранденбурга, Померании, Восточной Пруссии он хотел создавать добрых «христиан», то есть сознательных людей. Он, ни разу в жизни не сказавший слова «просвещение», являлся все же величайшим воспитателем народа — в духе Монтескье, через три с половиной десятилетия по восшествии короля-солдата на престол написавшего в самой известной из своих книг: «Просвещение есть воспитание».

Конечно, педагогический фактор имеет сегодня совсем небольшую ценность. Да и вообще — имел ли он большую ценность когда-либо? Воспитание и «свобода» — отнюдь не близнецы-братья. Общественное мнение всех времен никогда не прощало Фридриху Вильгельму I трагедии кронпринца и Катте. На все, что сделал или мог бы не сделать он сам, потомки смотрели сквозь пальцы. Но они упрямо хранят в памяти его бесчеловечную строгость по отношению к собственному сыну и жесткость, позволившую ему казнить в Кюстрине 6 ноября 1730 г. 26-летнего лейтенанта фон Катте.

Либеральный, гуманный, весьма критично настроенный историк Пруссии Теодор Фонтане, всю жизнь презиравший ура-патриотизм и ложные представления о геройстве, считал мрачный день 6 ноября величайшим днем прусской истории, «поскольку он самым ужасным образом показал духовную мощь, породившую эту страну — равно ненавидимую и любимую Пруссию».

«Равно ненавидимая и любимая Пруссия» — под этим определением Фонтане подразумевал и короля-солдата. А «духовная мощь» отсылает нас к печально знаменитой фразе, написанной Фридрихом Вильгельмом I в конце приговора фон Катте: «Когда военный трибунал зачитает Катте приговор, ему следует сообщить, что Его Королевское Величество весьма опечален. Однако будет лучше, если умрет он, чем если бы из мира ушло правосудие».

И это приговор тирана, произвольно решавшего вопросы жизни и смерти? Похоже на то. Да и его сын, кронпринц Фридрих, тоже так думал. Но сострадательный, понимающий Фонтане писал: «Эти величественные слова я никогда не перечитываю (а я их перечитываю часто) без глубочайшего потрясения».

В небывалом прежде конфликте поколений, в разладе короля и принца, отца и сына, мир и сегодня принимает сторону наследника трона, сострадая ему и не желая принимать к сведению то обстоятельство, что первые тридцать лет своей жизни Фридрих II был гениальным, но в высшей степени несимпатичным созданием — наглым, самонадеянным, высокомерным сыном Софьи Доротеи.

Но что привело Фридриха к «чудесному» изменению в 1741 г., когда легкомысленный молодой человек вдруг оказался усердным и самокритичным учеником, когда заядлый картежник внезапно превратился в ответственного государственного мужа, когда он дал себе отчет в собственных мечтах и целях, в результате чего и стал «Великим»? Почему и благодаря кому так случилось? Когда дело приняло очень серьезный оборот, и на кон было поставлено существование государства, а приключение перерастало в судьбу — вот тогда в сыне и проснулась суть его отца. К службе государству и обществу в течение следующих десятилетий Фридриха II привлекла та самая смерть — назидание и завещание короля-солдата.

Как же определить нам этого необычного человека, Фридриха Вильгельма I? Это был король и скряга, пример для подражания и берсеркер, влюбленный в дубину фетишист и фанатик общего блага; гений финансов и экономики; вожак и теленок одновременно; он был удивительно сообразителен (как его мать Софья Шарлотта) и совсем не разбирался в людях (как его отец Фридрих I); он всячески презирал просвещение, но проповедовал немецкое самосознание и заложил основы всеобщего обязательного обучения; милитаризовал государство с головы до пят и в то же время проявил себя умнейшим и мужественным поборником прав человека, сделав Пруссию, наряду с Америкой, пристанищем всех гонимых и беженцев; он не давал покоя подданным и боролся с крепостным правом, с эксплуатацией бедных; признавал только приказ и повиновение, но одновременно все же был убежденным сторонником терпимости и свободы вероисповедания. Он являлся злым деспотом, но и первым в истории социалистом государственного масштаба. Короче: он ни в чем не имел примера, прецедента, первообраза.

Эпитет «король-солдат», приставший к такому человеку, и тесен, и убог. В моих глазах Фридрих Вильгельм I навсегда останется королем-революционером.

Декабрь 2000 г.

Вольфганг Фенор