Глава тринадцатая САУЛ И ЕВРЕЙСКИЙ МЯТЕЖ

Глава тринадцатая

САУЛ И ЕВРЕЙСКИЙ МЯТЕЖ

История

Миновало 435 лет со времен Исхода, и рыхлая конфедерация племен наконец была готова стать нацией — объединенным царством Израиля. Старейшины кланов собрались в Массифе,[112] где устроили большой совет. Филистимляне все еще угнетали израэлитов, и люди совсем обеднели под их ярмом. С другой стороны, ханааниты на прибрежных низменностях и в долине Изреель процветали, так как они в полной мере пользовались плодами оживленной торговли на Ближнем Востоке. Страна холмов продолжала оставаться на политических задворках.

Но для многих было очевидно, почему Израиль не смог принять участие в торговой революции позднего бронзового века: египтяне и ближайшие соседи израэлитов не считали их территорию царством или объединенной страной с признанным главой государства. Иными словами, у них не было царя. Как могли израэлиты присоединиться к остальным городам-государствам и пожинать богатые плоды торговли с Египетской империей эпохи Нового Царства, если с политической точки зрения их не существовало? Только если бы Израиль был царством с монархом во главе, он мог быть признан фараоном и его вассалами.

Поэтому клановые вожди единодушно решили обратиться к своему пророку, чтобы он поставил над ними царя. Самуил, которому теперь было 84 года, принял просителей в своем родном городе Рама.

«И собрались все старейшины Израиля, и пришли они к Самуилу в Раму, и сказали ему: вот, ты состарился, а сыновья твои не ходят путями твоими; итак, поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» [1-я Царств, 8: 4–5].

Сначала эта просьба не понравилась пророку, так как он помнил краткое правление Авимелеха, которое привело к братоубийственной войне и уходу из Сихема восемь поколений назад, но старейшины настаивали в своем требовании, поэтому Самуил приступил к поискам прирожденного лидера, которому предстояло стать первым монархом Израиля.

Одного из знатных людей в племени Вениамина звали Кис, сын Авиива. Он имел сына по имени Лавайя («Великий лев [Йа]»), который в возрасте 41 года был очень красив, высок и силен как лев.

Весной 1012 г. до н. э. Лавайя со своими слугами вышел из своего родного города Гивеаф («холм» — современная Геба к востоку от Ромалаха) по направлению к Раме в поисках ослиц, отбившихся от стада его отца. Люди из Гивеафа встретили Самуила у ворот Рамы, когда пророк направлялся к «высокому месту» города, чтобы совершить жертвоприношение. Самуил сразу же узнал в Лавайе одного из избранных Яхве, первого царя Израиля и избавителя от филистимского угнетения. Воин из колена Вениаминова был ошеломлен предсказанием пророка о его грядущем возвышении и возразил, что он является последним человеком, который может претендовать на титул помазанного правителя Израиля из-за своего низкого положения.

«И отвечал Саул [Лавайя] и сказал: Не сын ли я Вениамина, одного из меньших колен Израилевых? И племя мое не малейшее ли между всеми племенами колена Вениаминова? К чему же ты говоришь мне это?» [1-я Царств, 9: 21].

Лавайя присутствовал при жертвенной трапезе как гость Самуила, а потом остался на ночь в доме пророка. Вскоре после того, как избранник пророка вернулся домой, Самуил разослал гонцов по племенным территориям и призвал клановых вождей на новый совет в Массифе. Там по ходатайству великого пророка Израиля Лавайя, сын Киса, был объявлен царем и военачальником.

Возможно, вы задаетесь вопросом, кто такой Лавайя — в конце концов это имя не появляется в тексте Библии. В действительности Лавайя, царь страны холмов, был одним из основных исторических игроков периода Объединенной Монархии Израиля, но его помнят под традиционным именем Саул, которое означает «прошенный» из-за того, что народ просил «поставить над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» [1-я Царств, 8: 5].

Впоследствии автор или редактор Ветхого Завета знал первых царей Израиля по их традиционным именам, характеризовавшим сроки правления царей объединенной монархии. Таким образом, Саул (еврейск. Шаул) был «прошенным» от своего народа; Давид (еврейск. Дад/Dwd) был «возлюбленным» Яхве, а Соломон (еврейск. Шеломо) правил в сравнительном «мире» весь срок своего долгого царствования. Мы узнаем настоящие имена Давида и Соломона позднего бронзового века, когда в свою очередь обратимся к их историям, а пока что продолжим описание «великого льва» Яхве — царя Лавайи, бича филистимлян.

Лавайя — царь-воин

Многие кланники из отдаленных частей Израиля высказывали открытое негодование тем, что выбор Самуила пал на малоизвестного воина из колена Вениамина, однако Лавайя вскоре проявил себя сильным военачальником и объединил все племена в освободительной войне. Через месяц после того, как Лавайя был провозглашен царем, он возвращался с полей в Гиве и услышал новости о вторжении Нааса, правителя аммонитян, на земли Рувима и Гада. По распоряжению Нааса каждый мужчина из племен Израиля по другую сторону Иордана должен был выколоть себе правый глаз в качестве возмездия за убийство предков царей аммонитян, совершенное Моисеем в 1407 г. до н. э. Рана от этого ужасного эпизода еще не зажила.

Первый царь Израиля знал, что он должен действовать быстро, если хочет объединить все племена вокруг себя. Он убил волов, на которых пахал поле, рассек туши на части и разослал во все пределы своего царства. Как и левит, расчленивший свою наложницу и разославший части ее тела в разные кланы, чтобы призвать их к оружию [Суд., 19: 29–30], Лавайя сделал свое послание совершенно ясным, хотя и по другим причинам. Он объявил, что если кланы не откликнутся на его призыв, то с их волами поступят так же, как царь поступил с собственными животными.

Лавайя с воинами из племени Вениамина направился на север в Везек, где собиралась армия израэлитов. Крупное пешее войско общей численностью около 3000 человек ночью пересекло Иордан и внезапно атаковало армию аммонитян, стоявшую лагерем около Иависа Галаадского. Затем победоносная армия Израиля вернулась назад через Иордан и собралась в Галгале, где Иисус Навин воздвиг двенадцать стоячих камней. Перед этим собранием Лавайя был единогласно провозглашен царем, и Самуил официально сложил с себя полномочия судьи Израиля. Началась новая эпоха в истории Детей Яхве — эпоха, известная ученым как период Объединенной Монархии.

Израильский бунт

В то время как большинство воинов разошлись по домам, Лавайя удержал при себе триста человек и разместил этот отряд на центральных возвышенностях. Это были главным образом солдаты удачи, или наемники из местных кочевых племен. Эти люди были известны как «хабиру» (апиру из египетских текстов и евреи из Библии). Но израильтяне и евреи не являлись одним и тем же народом. Израильтяне считали себя другими, поскольку они были избранниками Яхве. Действительно, некогда они были хабиру (еврейск. ибрим, наследники предка Авраама Евера), но зарождение национального сознания при Моисее и нынешнее объединение под национальным знаменем Лавайи-Саула отделило их от остальных народов хабиру, рассеянных по Леванту, — по крайней мере, в их собственном понимании. С другой стороны, филистимляне и египтяне по-прежнему относились ко всем израильским племенам как к хабиру, даже если те избрали себе царя и заявили претензии на образование национального государства. Термин «хабиру» превратился в бранное слово, использовавшееся для описания любого инородца или ренегата, бросавшего вызов власти или не желавшего находиться под благотворным покровительством Египта. Хабиру/евреи были цыганами и бродягами Древнего мира.

Итак, во времена Лавайи в холмах Ханаана бок о бок жили две группы людей: израильтяне и евреи. Последние не брезговали наемной работой и сражались за любого, кто платил им жалованье. Группы наемников-хабиру можно было найти среди войск во многих городах-государствах этого региона. Они были превосходными бойцами, но, как и моджахеды из современных афганских племен, могли переметнуться на другую сторону в зависимости от политической ситуации.

Лавайя, новый царь Израиля, поступил точно так же, как делали его соседи. Он немедленно обзавелся собственными наемниками-хабиру в качестве личных телохранителей и профессиональной армии для нарождающегося Израильского царства. Двести человек разместились в Михмасе (современный Мукмас) на северной стороне Вади Сувенит и в холмах вокруг Вефиля под командованием царя, а еще сто человек были расквартированы в Гиве (современная Гева) на южной стороне вади под командованием Ионафана,[113] старшего сына Лавайи. Одержав победу над аммонитянами и имея профессиональную армию в центре своего царства, Лавайя знал, что пришло время бросить вызов филистимскому владычеству в регионе и поставить Израиль на путь независимости.

Ионафан поднялся на холм Гиве-Элоим («холм Богов») рядом с селением Гива, где среди израэлитских стоячих камней филистимляне воздвигли большой отдельный столб (еврейск. нетсиб) — физический символ их владычества в регионе. В современных редакциях Библии слово нетсиб часто переводится как «правитель» — это позднейшее смысловое значение первоначального слова, выбранное потому, что чиновники такого уровня считались «столпами общества», но в первоначальном значении нетсиб был просто «столпом», как и следует переводить это слово в книгах Царств. Сын царя Ионафан не сместил (или убил) филистимского губернатора в Гиве-Элоим — он просто опрокинул филистимский монолит, который рухнул на землю и разбился на крупные обломки. Звуки рогов в холмах возвестили о начале мятежа против правления филистимлян.

Сераним в городах на прибрежной равнине вскоре услышали об этом событии и послали в холмы крупное войско для усмирения мятежа. Армия филистимлян быстро восстановила контроль и оттеснила Лавайю и Ионафана вместе с наемниками-хабиру в долину Иордана. Многие наемники бежали в Трансиорданию, но самые преданные бойцы Лавайи перестроились и заняли позиции у стоячих камней в Галгале. Израэлитские крестьяне, жившие в холмах, забросили свои селения и шатры, опасаясь массовых убийств, и скрылись в пещерах. Поверив в то, что бунт подавлен, самоуверенные филистимляне вернулись на прибрежную равнину и оставили лишь небольшой гарнизон в Михмасе для наблюдения за обстановкой после легкой победы. В течение семи дней Лавайя ждал в Галгале. Затем он провел своих людей по Вади Килт и Вади Сувенит и вновь занял Гиву. Отсюда его храбрый сын Ионафан с небольшим отрядом возглавил поход против филистимлянского гарнизона в Михмасе и занял город, что сопровождалось очередным (на этот раз небольшим) землетрясением. Те наемники-хабиру, которые находились на жалованье у филистимлян, составлявшие половину гарнизона в Михмасе, увидели, что удача сопутствует царю Израиля, и без колебаний перешли на его сторону, в то время как крестьяне вышли из своих укрытий и с оружием в руках стали преследовать бегущего врага. Десятки филистимлян вместе с их командирами были взяты в плен, а остальные в беспорядке бежали в города на прибрежной равнине.

«Тогда и евреи [наемники-хабиру, в отличие от израэлитов], которые вчера и третьего дня были у филистимлян и которые повсюду ходили с ними в стане [в Михмасе], пристали к израильтянам, находившимся с Саулом и Ионафаном. И все израильтяне [в отличие от евреев], скрывавшиеся в горе Ефремовой, услышав, что филистимляне побежали, также пристали к своим в сражении» [1-я Царств, 14: 21–22].

Геополитическая ситуация во многом вернулась к первоначальной лишь с тем различием, что номинальный контроль филистимлян над возвышенностями оказался ослабленным. Сераним восторжествовали в первоначальной битве, но Лавайя выиграл военную кампанию с помощью стратегического отступления и последующего захвата территории, доставшейся противнику. Он знал, что филистимляне не в состоянии постоянно держать свою огромную армию на возвышенностях. Царю Израиля оставалось лишь отдавать территорию и снова занимать ее после того, как филистимляне отводили свои главные войска на прибрежную равнину. Эта игра в кошки-мышки между филистимлянами и Израилем вскоре привлекла внимание египтян, которые после пятидесяти лет мира и стабильности были недовольны тем, что происходило на их «заднем дворе».

Эпоха Амарны

После успешных военных кампаний Тутмоса III Египет купался в роскоши. Аменхотеп II,[114] сын и преемник Тутмоса, попытался продолжить войну своего отца на севере, но, несмотря на очевидную физическую и военную доблесть, обстоятельства складывались не в пользу нового царя. Хотя египетские летописи безмолвствуют об этом, по-видимому, Аменхотеп потерпел военную неудачу на седьмом году своего правления во время военной кампании в Сирии (1081 г. до н. э.). Он попытался замаскировать неудачу, представив свою военную вылазку как охоту на слонов в «стране Ниу». С большой долей вероятности, прямым следствием этой военной неудачи является выработка новой иностранной политики в следующем поколении царей XVIII династии.

После коронации Тутмоса IV[115] началась эпоха политических брачных союзов. Как ни странно, старый противник — индоевропейское царство Миттани, которое было мишенью многих военных кампаний Тутмоса II, — стало ближайшим союзником Египта в результате ряда браков между фараонами и царскими дочерями Нахарины.[116] Сначала Тутмос IV, а потом его сын Аменхотеп III женились на иностранных царевнах и превратили царские дворцы Египта поистине в космополитические дворы. Эта политика оказалась столь успешной, что иностранные правители из разных государств посылали своих дочерей в Египет в обмен на мир с великой державой (и неплохое приданое, выплачиваемое египетским золотом). В течение нескольких десятилетий некоторые из самых могущественных царств, включая Миттани, Вавилонию, Хатти и Арсаву, заключили мир и торговые договоры со страной фараонов. Каждая невеста неизменно прибывала в Египет в сопровождении большой свиты слуг и чиновников, превращая резиденции фараонов в огромные международные комплексы, состоявшие из гаремов и посольских служб. Мир наступил почти повсюду на древнем Ближнем Востоке, за исключением Южной Палестины, где мятежные евреи постоянно совершали вылазки из своих цитаделей на возвышенностях. Откуда египтяне могли знать, что этим, казалось бы, незначительным племенам предстояло навеки изменить политический ландшафт в регионе?

Египетские писцы, записывающие поступление дипломатических даров из Ханаана (гробница Хоремхеба, Саккара).

Развязка наступила в конце долгого правления Аменхотепа III,[117] сына Тутмоса IV, который часто считается богатейшим фараоном Древнего Египта. За все время своего царствования Аменхотеп не считал необходимым использовать военную силу Египта. У империи не было крупных противников, а племена «разбойников» в холмах контролировались войсками вассальных городов-государств на прибрежной равнине Ханаана. Эта политика «полицейского умиротворения» успешно осуществлялась более полувека, но неожиданно завершилась с появлением на исторической сцене трех очень разных личностей. В Египте мы вступаем в эпоху Амарны и переходим к правлению печально известного фараона-еретика Эхнатона.[118] В холмах Ханаана израильтяне избрали нового царя и военачальника в лице Лавайи-Саула, а молодой человек по имени Елханан из племени Иуды собирался начать свою борьбу за власть.

Открылось окно возможностей для крупных политических неурядиц в Южном Леванте. Египту вскоре предстояло утратить интерес к своим вассальным владениям из-за ошибок самодовольного фараона, возложившего на себя роль мессии, а Израиль был готов воспользоваться моментом, чтобы стать доминирующей военной и политической силой в регионе. Отвлеченный внутренним религиозным переворотом, Египет был застигнут врасплох, и на границах его империи начались процессы распада.

Фараон Эхнатон установил в долине Нила монотеистический культ, основанный на поклонении свету и теплу. Создателем этих животворных сил был солнечный диск, которого египтяне назвали «Атон». Однако за этим простым символом стояла сложная теология и мифология бога творения Атума — первоначального солнечного бога, явленного в облике Ра-Харахти, восходящего солнца. Отход от Амона в пользу Атона, без сомнения, отчасти был вызван необходимостью вырвать политическую власть из рук жреческого сословия Карнака, которое стало слишком могущественным в середине XVIII династии. Но революция сторонников Атона была чем-то гораздо большим, чем политические маневры, — это был фундаментальный переворот изначальной системы верований. В результате царь Эхнатон («славный дух солнечного диска») предпринял попытку реформации и возвращения к древнему культу солнцепоклонничества. Трудно понять, до какой степени молодой фараон подвергся влиянию чужеземных идей, пронизывавших двор его отца и породивших странное смешение старого и нового, характерное для культа Атона.

Два фараона были соправителями в течение двенадцати лет (1023–1012 г. до н. э.). Это было время глубоких перемен в Египте, когда Аменхотеп III был возвышен до божественного статуса (как человеческое воплощение Атона), а Эхнатон с головокружительной скоростью принялся осуществлять религиозный и философский переворот в общественном сознании. Жена Эхнатона Нефертити[119] была дочерью хеттского царя, а вторая его жена, царица Кийя, была сестрой царя Тушратты из царства Миттани. Могла ли одна из этих чужеземных царевен воспламенить новую веру, бросив собственные религиозные представления в плавильный котел этого международного синкретизма? Иными словами, был ли Эхнатон создателем и ваятелем или просто новообращенным (хотя и высокопоставленным) приверженцем монотеистической религии, распространявшейся в царских династиях того времени? Эхнатона обучали знаменитые мудрецы той эпохи, включая писца, архитектора и философа Аменхотепа, сына Хапи, а также визиря и царского наставника Абд-Эля.[120] Первый был коренным египтянином, но Абд-Эль, как подразумевает его имя (также известное в современной египтологии как Апир-Эль), был иноземцем — человеком, почитавшим бога Израиля в его патриархальной именной форме, столь типичной для того времени.[121] Наше понимание религиозной ереси периода Амарны приобретает новую перспективу с осознанием того, что один из ближайших советников юного принца Аменхотепа (впоследствии Эхнатона) был почитателем бога Эля.

Две колоссальные статуи, обнаруженные в Карнаке и изображающие Эхнатона (слева) и Нефертити (справа) в «гротескной» форме, типичной для начального периода правления этого царя (Каирский музей).

И разумеется, в Новой Хронологии Эхнатон больше не считается первым великим монотеистом в истории. Этот титул по праву возвращается к египетскому принцу из более ранней эпохи, встретившему своего бога на вершине горы в пустошах Синая.

Письма фараона

Новости о мятеже Лавайи достигли египетского посланника Аддайи, остановившегося в южном прибрежном порте Газа, и он в свою очередь доложил о стычках между филистимлянами и израильтянами фараону Эхнатону в Амарне. Фараон отправил Лавайе послание, где предупреждал, что не потерпит подобных действий. Примечательный ответ царя Израиля сохранился в архиве табличек, обнаруженных на руинах «дома писем фараона» в Амарне, и его содержание заслуживает внимания.

Не опускаясь до обычного подхалимства, характерного для вассалов Египта, Лавайя отвечает с достоинством, подобающим его положению. Независимо от того, что городские правители на равнине говорили Аддайе, он всего лишь возвращал собственные города (Гива и Михмас), отнятые у него силой. Более того, когда филистимляне захватили его родной город, они также присвоили семейную святыню (Гивеаф-Элоим), где находились стоячие камни и алтарь Яхве. В конце концов, он всего лишь осуществлял свои законные права, как глава племенной конфедерации. В середине своей защитной тирады Лавайя высказывает не слишком завуалированную угрозу в адрес Эхнатона в виде доброй старой притчи в библейском стиле и предупреждает его, что каким бы малым и незначительным ни казался его народ, он может доставить неприятности могучему Египту и его союзникам, если его будут провоцировать на это.

«Город (Гива) был захвачен на войне. После того, как я поклялся хранить мир, — а когда я принес клятву, (египетский) правитель поклялся вместе со мной, — город вместе с моим Богом был захвачен. Теперь же меня поносят перед царем, моим повелителем! Но если придавить муравья, разве он не воспротивится этому и не укусит руку человека, придавившего его? Как я мог забыть тот день, когда два моих города (Гива и Михмас) были захвачены? Я заключил в темницу людей, захвативших город и моего Бога. Они осквернили память моего отца, и я буду держать их (как заложников)» [ЕА 252].

Нам неизвестно, как Эхнатон отреагировал на такой ответ. Какова бы ни была его реакция, она не воплотилась в военных действиях, и Лавайя продолжал свою экспансионистскую политику, чтобы закрепить за собой все территории племенных владений, составлявшие его царство. Новый царь Израиля играл в хитроумную политическую игру, признаваясь в верности фараону и заплатив дань египетскому наместнику в Газе, чтобы сгладить взаимоотношения с Египтом. В то же время он отдал старый город Сихем и окрестные земли наемникам-хабиру, сражавшимся на его стороне против филистимлян. Это сильно обеспокоило сераним, усмотревших в этом маневре военную угрозу городам долины Изреель к северу от территории Сихема. Через несколько лет Абди-Хеба, царь Иерусалима, написал Эхнатону об усиливающейся угрозе, исходившей от хабиру, обитавших на возвышенностях. В этом письме [ЕА 289] правитель Иерусалима возвращается к тому времени, когда Лавайя уступил территорию своим наемникам-хабиру, что, в свою очередь, было началом всех неприятностей для фараона.

Письмо из архива эль-Амарны № 252 (ЕА 252), написанное Лавайей Эхнатону танский музей).

«Будем ли мы вести себя, как Лавайя, когда он отдал землю Сихема своим хабиру?» [ЕА 289].

Власть Египта над регионом, осуществляемая через «полицейские силы филистимлян», начала ослабевать, и нерешительность Эхнатона вскоре привела к полному хаосу на северных окраинах империи.

Лавайя воспользовался моментом и напал на амаликитян, живших на хребте Кармил и в холмах Самарии к северу от Сихема. Военная кампания против этого северного анклава амаликитян была особенно кровавой. С благословения Самуила царь Израиля уничтожал шатровые поселения старинных врагов, не щадя никого, кроме правителя Агага, которого он взял пленником вместе с стадами скота. Это вызвало сильное неудовольствие пророка Яхве, который, несмотря на свой преклонный возраст, схватил меч Лавайи и порубил Агага на части. За совершенный «грех» Самуил проклял Лавайю и объявил, что его потомки никогда не будут править Израилем. Вскоре после этого он покинул Лавайю и больше никогда не видел его.

Претендент

Ближе к концу первого года царствования Лавайи (1012 г. до н. э.) молодой человек из семьи Иессея из Ефрафы (Вифлеем) появился при царском дворе в Гиве. Хотя младший сын Иессея по имени Елханан[122] был простым пастухом, он умел играть на лире. Его приятная музыка успокаивала потревоженный дух Лавайи, подверженного приступам мрачности. Вскоре молодой музыкант стал одним из фаворитов царя при новом дворе. Мы знаем Елханана как библейского Давида — этот титул был дан ему Акишем, филистимским правителем Гефа и его телохранителем-хурритом, когда молодой воин Израиля воцарился в Хевроне после смерти Саула.

Теперь филистимляне от лица фараона предприняли меры для того, чтобы пресечь территориальные амбиции израильтян. Крупная армия коалиционных сил собралась в Сокхофе на племенную территорию Иуды. Лавайя собрал свои войска и вышел им навстречу. Обе армии заняли позиции на возвышенности, разделенные долиной, и был брошен вызов на поединок между лучшими бойцами с каждой стороны. Это вполне соответствовало индоевропейским военным обычаям бронзового века — ведь филистимляне происходили из той части света, которая дала нам «Илиаду» с ее смертельными поединками между могучими героями.

Из рядов филистимской пехоты вышел воин огромного роста, закованный в бронзовые доспехи и исполненный уверенности в себе. Единоборцем от лица городов-государств был воин по имени Гулату (библейский Голиаф), который многократно доказал свою доблесть, сражаясь на службе у Шувардаты, серана города Геф.

«Медный шлем на голове его; и одет он был в чешуйчатую броню, и вес брони его — пять тысяч сиклей меди. Медные наколенники на ногах его, и медный щит за плечами его, и древко копья его как навой у ткачей, а самое копье его в шестьсот сиклей железа» [1-я Царств, 17: 5–7].

Как видим, это был воин, достойный пера Гомера, который мог бы жить в мире «златообильных Микен» или «крепкостенной Трои». Единоборец филистимлян прохаживался взад-вперед перед строем израильтян, вызывая на поединок любого, кто осмелится сойтись с ним в смертельной схватке. Победителю достанутся все лавры, а народ проигравшего покорится царю, чей единоборец одержал победу.

Никто из израильских воинов не был готов встретиться с таким грозным противником, и боевые порядки продолжали неподвижно стоять друг напротив друга в течение нескольких дней. Каждое утро Гулату выкрикивал свой вызов и не получал ответа. С каждым днем унижение царя Лавайи становилось все более нестерпимым. Наконец стройный юноша Елханан из племени Иуды вышел вперед, вооруженный лишь кожаной пращой и круглыми камнями, собранными из ближайшего ручья. Гулату презрительно рассмеялся и выступил вперед, собираясь поразить «мальчика» одним ударом меча, но, прежде чем гигант успел обнажить оружие, он ничком рухнул на землю, пораженный между глаз убийственно точным броском из пращи. Елханан подбежал к оглушенному филистимляну, распростертому на земле, вынул меч Гулату и отсек ему голову. Легкость, с которой израильский юноша ниспроверг самого могучего воина Гефа, наполнила филистимских воинов ужасом и потрясением. Они повернулись и побежали, а израильская армия преследовала их до ворот Гефа и Екрона. Брошенный лагерь филистимлян был разграблен, и Лавайя всю ночь праздновал победу над главными притеснителями Израиля. Царь назначил Елханана своим военачальником, и младший сын Иессея вскоре стал очень близок с его собственным сыном и наследным царевичем Ионафаном.

Кроме того, Елханан получил в жены Мелхолу, вторую дочь Лавайи, и таким образом стал зятем царя Израиля. Выкупом за невесту были «двести краеобрезаний» убитых филистимлян, которые Елханан и его воины доставили царю после набегов на прибрежную равнину.

В следующие месяцы Елханан приносил Израилю победу за победой, совершая набеги на территорию филистимлян и тревожа их поселения со своим отрядом наемников-хабиру. В результате люди провозгласили его героем, а Лавайя стал испытывать ревность к своему протеже. Столкновение между ними было неизбежным и вскоре произошло; Елханану и его партизанскому отряду удалось избежать гнева царя и скрыться в бесплодных холмах на территории племени Иуды. В результате Израиль втянулся в гражданскую войну уже через год после объединения под властью нового царя.

Несмотря на враждебность между царем и командиром его наемников, Ионафан продолжал втайне дружить с Елхананом. Ходили слухи о том, что их дружба представляет собой нечто большее, чем платонические отношения. Наследный принц Ионафан играл в опасную игру, поддерживая отношения с потенциальным соперником в борьбе за престол и врагом своего отца. Лавайя в конце концов обнаружил, что его старший сын якшается с мятежниками, получив предупреждение от египетского наместника в Газе. Его замешательство очевидно, судя по письму египетскому фараону, в котором он заявляет, что совершенно не подозревал о связи своего сына с мятежным Елхананом и его наемниками.

«Царь пишет относительно моего сына. Я не знал о том, что мой сын тайно сношается с хабиру. Засим я передаю его в руки Аддайи (египетского наместника)» [ЕА 254].

Когда Ионафан вернулся с одной из своих тайных встреч с Елхананом, царь устроил ему гневную отповедь.

«Сын негодный и непокорный! Разве я не знаю, что ты подружился с сыном Иессеевым на срам себе и на срам матери твоей? Ибо во все дни, доколе сын Иессеев будет жить на земле, не устоишь ни ты, ни царство твое» [1-я Царств, 20: 30–31].

Затем Ионафана отослали к Аддайе, чтобы он получил выговор от египетского представителя в Южном Ханаане.

Теперь Лавайя обратил внимание на город Газер, защищавший западный проход, ведущий от низменностей к горному королевству. Аморреянские правители Газера были союзниками израильских племен со времен Илии и Самуила, но Лавайя хотел гарантировать их участие в укреплении западной границы Израиля от вторжения филистимлян, чтобы он мог направить свои ограниченные ресурсы на преследование и уничтожение Елханана и наемников-хабиру. Поэтому царь Израиля пошел на Газер и отнял город у аморреянского правителя Милкилу. Там он поставил гарнизон из собственных солдат-хабиру, охраняющий дорогу в холмы, и сделал Милкилу вассалом Израиля. Это, разумеется, не могло понравиться филистимлянам и их египетским хозяевам. Теперь Лавайя стал главным врагом Египта на севере и превратился в самого непокорного «мятежника-хабиру». Он продолжал твердить о своей невиновности и клялся в верности фараону, но политический жребий был брошен, и, хотя сам Лавайя еще не знал об этом, время первого монарха Израиля истекало.

«Царю, моему Солнцу и повелителю: я, Лавайя, твой слуга, грязь у тебя под ногами, семижды семь раз падаю в ноги царю моему повелителю. Я повиновался приказам, которые царь, мой повелитель, написал мне на табличке. Я слуга царя, как мой отец и отец моего отца; я не мятежник и не пренебрегаю своим долгом. Вот мой мятеж и мое пренебрежение: когда я вошел в Газер, то сказал: «Царь ласково обращается с нами». У меня нет иной цели кроме службы царю и повиновения его приказам». [ЕА 253].

Лесть Лавайи не тронула сердце фараона, и он отдал распоряжение взять в плен царя Израиля. Сераним пяти главных филистимских городов стали собирать большую коалицию войск по всему региону, чтобы положить конец «горным террористам». Проходили месяцы, пока филистимляне и их союзники готовились к войне. Тем временем царь Лавайя охотился за своими «внутренними террористами», наемниками под руководством Елханана, укрывавшимися в вади и пещерах на территории племени Иуды.

Лавайим

Зимой первого года правления Лавайи царь лично возглавил преследование с целью выкурить мятежников из их горных убежищ. Царя сопровождал специально отобранный отряд телохранителей, называвшийся лавайим («великие львы») в честь своего хозяина и повелителя.

Самый известный инцидент во время охоты на Елханана произошел в глубоком ущелье Эн-Гадди, пролегающем от возвышенностей Хеврона до западного берега Мертвого моря в окрестностях затонувшего города Содом. Елханан с небольшой группой своих людей укрылся в глубокой пещере, когда Лавайя решил «справить нужду» в отдалении от своих войск у входа в пещеру. Елханан подкрался сзади к присевшему царю и кинжалом отрезал кусок ткани от его плаща. Немного позднее он позвал Лавайю, находясь на вершине хребта, и дал униженному царю знать, что мог без труда убить его.

Сходный случай произошел в Гахиле в пустыне Зиф. На этот раз Лавайя спал в своем лагере, окруженный лучшими телохранителями. Елханан, проявив чудеса изворотливости, прокрался через дремлющих стражей, вооруженных до зубов, и украл копье Лавайи и сосуд с водой, стоявший у его изголовья. Так первый монарх Израиля был снова унижен его хитроумным соперником. В сочиненном позднее гимне, ныне известном как Псалом 56, царь Давид вспоминает эти два инцидента и описывает их яркими метафорами.

«Помилуй меня, Боже, помилуй меня; ибо на Тебя уповает душа моя, и в тени крыл Твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды. Воззову к Богу Всевышнему, Богу, благодетельствующему мне; Он пошлет с небес и спасет меня; посрамит ищущего поглотить меня; пошлет Бог милость свою и истину свою. Душа моя среди львов; я лежу среди дышащих пламенем, среди сынов человеческих, у которых зубы — копья и стрелы, и у которых язык — острый меч» [Псалом 56: 2–5].

Этот отрывок является лишь одним из примеров древней пропаганды, сочиненной Елхананом/Давидом, чтобы очернить короткое правление Лавайи/Саула и легитимизировать приход к власти династии Давида из племени Иуды. Сдерживавший свой карающий меч и одновременно унижавший Лавайю, юный легендарный Давид представал в образе Робин Гуда, беспричинно преследуемого безумным правителем, игравшим роль шерифа Ноттингемского. В позднейшей официальной версии восхождения Давида на трон он изображен как невинная жертва собственных успехов и популярности в результате побед над филистимлянами. Но даже этот подкорректированный вариант истории, как мы убедимся в следующей главе, не может полностью скрыть изъянов характера у преемника Саула, возложившего на свои плечи бремя мессии.

Елханан и Анхус

Последние девять месяцев второго (и последнего) года правления Лавайи были крайне напряженными. Все сознавали, что Ханаан и Израиль движутся к полномасштабной войне. Из городов-государств на прибрежной низменности в Египет летели письма, предупреждавшие об угрозе хабиру… но Эхнатон отказался послать египетские войска для подавления беспорядков. Территория амаликитян в холмах Кармил была захвачена Лавайей, и теперь город Газер окончательно попал в руки царя Израиля. Он расквартировал гарнизон своих наемников-хабиру в Сихеме, и стало совершенно ясно, что его честолюбивые помыслы устремлены на богатую долину Изреель. Необходимо было что-то предпринять, чтобы остановить его.

В какой-то момент Египет едва не заполучил возмутителя спокойствия в свои сети. Лавайя был схвачен по пути на встречу с северными племенами в Галилее и отвезен в Мегиддо на западе долины Изреель. Однако когда царя Израиля препровождали на побережье для отправки в Египет, его тюремщик, правитель города Акко, принял щедрую взятку и позволил ему ускользнуть. Биридийя, царь Мегиддо, пришел в ярость и непосредственно доложил Эхнатону о предательстве.

«Сурата из Акко забрал Лавайю из Мегиддо и сказал мне: «Я отправлю его к царю Египта на корабле». Потом Сурата увел его, но вместо обещанного отправил его из области Хиннатуна (Ханнафон) обратно на родину, ибо получил от него щедрое вознаграждение» [ЕА 245].

Политические махинации в Ханаане периода Амарны были невероятно сложными и в чем-то похожими на межфракционную и клановую борьбу в современном Афганистане. Никто не доверял своим соседям, и царь Израиля со своими наемниками пользовался этим хаосом для извлечения максимального территориального преимущества. Египетский наместник в Газе внушил филистимлянам, что такой беспорядок дальше продолжаться не может.

Царь Гефа взял инициативу в свои руки и стал организовывать коалицию городов для того, чтобы смирить непокорных горцев и раз и навсегда уничтожить новое Израильское царство. Для этого в первую очередь нужно было устранить Лавайю и его сыновей, наиболее вероятных наследников престола. Царь Шувардата (библейский Анхус) отправил гонцов к мятежному лидеру Елханану и предложил ему и его наемникам службу в армии Гефа. Таким образом филистимляне не только публично унизили бы Лавайю, защитив его главного политического противника, но и многое узнали о монархии Израиля от человека, который проводил время в обществе царя в качестве его личного музыканта. Шувардата также увидел возможность вбить клин между племенами, поддержав популярного претендента на трон из племени Иуды.

Когда хабиру Елханана были наняты Шувардатой/Анхусом и присоединились к контингенту наемников в Гефе, к ним были прикреплены хурритские воины в качестве военных советников. Эти хурритские командиры сохранили преданность своему новому вождю из племени Иуды в последующие годы, вплоть до разгрома и гибели их бывшего филистимского правителя. Фактически они поменяли стороны. Как указывает Питер Ван дер Вин, мы находим хурритских воинов в рядах наиболее преданных сторонников царя Давида на всем протяжении 2-й книги Царств. Это капитан армии Еффей из Гефа [Вторая Царств, 15: 22], царский писец Давида по имени Суса [1-я Паралипоменон, 18: 16] и воин Нахарай [Вторая Книга Царств, 23: 37].

Каким образом Елханан стал известен под именем Давида? Ответ заключается в том влиянии, которое имели хурриты на военную элиту Древнего Израиля. Хурритские офицеры под командованием Елханана стали называть вождя хабиру хурритским эквивалентом библейского имени «Давид» — Тадуа. Это имя появляется в корреспонденции Эль-Амарны как обозначение второго царя Израиля.

Таким образом, имя Давид (еврейск. Дад/Dwd) фактически является хурритским титулом, или царским/коронационным именем («возлюбленный [божества N]»), присвоенным Елханану, когда он стал царем Хеврона в 1011 г. до н. э. Соломон тоже носил такой титул, или коронационное имя, в его более полной форме — Джедедия.[123]

Отныне для простоты мы будем называть Елханана, сына Иессея из племени Иуды, его библейским именем Давид. Этому мятежному вождю вскоре предстояло стать одним из величайших монархов в истории Израиля.

Битва при Гелвуе

Войска конфедерации филистимлян собирались в Афеке на равнине Шарон в течение нескольких недель. Десятитысячная армия состояла из воинских контингентов из Гефа (под началом Шувардаты/Анхуса), Ашкелона (под началом Идийи), Ашдода (под началом Шубанды), Екрона (правитель неизвестен) и Газы (под началом Яхтиру). Осенью 1011 г. до н. э. огромная армия двинулась на север через холмы Кармил и перевал Аруна и вышла на равнину Изреель в окрестностях Мегиддо. Там к ним присоединились войска из этого города (под началом Биридийи) и соседнего Фаанаха (под началом Яшдаты). К вечеру следующего дня армия филистимлян встала лагерем в Шунеме на северной стороне Изреель напротив склонов хребта Гелвуя.

Давид со своими шестью сотнями наемников предложил сражаться на стороне Анхуса, но остальные филистимские сераним были сильно обеспокоены присутствием такого количества потенциальных врагов в их рядах. В конце концов, Давид был израэлитом и некогда присягал на верность Лавайе. Что, если в разгар боя новый союзник внезапно решит перейти на другую сторону? Что, если он является «внутренним врагом», посланным своим бывшим господином, чтобы в решающий момент повернуть оружие против своих новых хозяев и погубить всех вождей филистимлян одним ударом? Анхус, все еще убежденный в преданности Давида, неохотно отослал свой контингент наемников к югу от Афека, к укрепленному поселению Секелаг в Южной Иудее. Так опасения врагов Израиля помогли Давиду не вступать в войну против собственного народа.

Тем временем соглядатаи Лавайи, наблюдавшие за маневрами филистимлян в Афеке, вернулись на возвышенности с донесениями для царя. Лавайя немедленно бросил клич к оружию, и к тому времени, когда филистимляне проходили Мегиддо, израильтяне собрались в Сихеме вместе с царской армией наемников, готовые двинуться на север и встретиться с противником в долине Изреель. Наутро армия Лавайи из четырех тысяч пехотинцев пересекла небольшую долину Гина и прибыла к «фонтану» Изреель (современный Эн-Харод), расположенному у подножия хребта Гелвуя. Посланные разведчики вернулись с тревожными новостями: силы конфедерации, вставшие лагерем в долине, возросли до 15 000 человек с сотнями колесниц; они практически заполнили ложе заливной равнины Изреель. Соотношение сил составляло четыре к одному, и, разумеется, у израильтян не было колесниц.

Лавайя решил, что единственным спасением будет построить пехоту на горе Гелвуя, где колесницы филистимлян не могли достать ее, а вражеской пехоте пришлось бы подниматься по крутому северному склону хребта, прежде чем они могли вступить в бой с передней линией израильтян. Эта военная тактика была хорошо испытана и успешно использована Бараком, когда он нанес поражение Сисаре. Преимущество позиции израильтян должно было до некоторой степени компенсировать перевес сил противника, поэтому они передислоцировались на гору Гелвуя и встали там, глядя на долину Изреель, сверкающую бронзовыми доспехами и оружием.

Амаликитяне, вассальные союзники Лавайи, жившие в холмах Кармил и в долине Гина, были расположены к северу от деревни Гина (современный Дженин), прикрывая тыл израильтян от обходной атаки с запада. Эти амаликитяне были разбиты Лавайей всего лишь полгода назад и теперь являлись ненадежными союзниками Израиля. Боевые порядки построились, и все было готово к апогею военного конфликта между Израилем и филистимлянами.

Пехота филистимлян приблизилась к подножию Гелвуи с северной стороны и стала подниматься по крутому склону через сосновый лес. Израильтяне приготовились встретить натиск, надеясь, что враг истощит силы в попытке достичь вершины, но хитроумный Шувардата/Анхус из Гефа, предводитель коалиции, имел в своем рукаве один козырь, с помощью которого рассчитывал лишить Израиль стратегического преимущества и добыть быструю победу. Он втайне связался с Тагу, вождем амаликитян, и убедил его перейти на свою сторону.

Еще до рассвета перед началом битвы колесницы из Гефа, Фанааха и Мегиддо выехали из лагеря филистимлян и направились на запад к горному проходу, ведущему в долину Гина. Амаликитяне, стоявшие там для защиты западного фланга армии Лавайи, скрытно покинули свои позиции в темноте. Ничто не мешало колесницам обогнуть хребет Гелвуя и приблизиться к армии Израиля с тыла.

На колесницах расположился отряд лучших лучников Гефа. Они быстро преодолели пологие южные склоны хребта на расстоянии примерно одного километра от тыла израильтян, стоявших на вершине и смотревших на север. Лавайя, Ионафан и другие командиры были застигнуты врасплох. Град стрел обрушился на командный центр израильтян, убив многих военачальников и смертельно ранив самого Лавайю. Ионафан со своими братьями тоже пал, когда филистимлянские лучники осыпали стрелами ряды пехотинцев, а тем временем пехота филистимлян уже почти достигла вершины, поднимаясь по северному склону. В попытке ускользнуть от смертоносных стрел израильтяне врезались прямо в ряды противника. Битва закончилась через два часа в кровавой рукопашной схватке.

Лавайя не дожил до того, чтобы собственными глазами увидеть бесславное поражение Израиля. Стрела, поразившая его между лопаток, вызвала сильное кровотечение. Не желая быть захваченным в плен и доставленным в кандалах к фараону, первый царь Израиля выбрал смерть воина и упал на собственный меч.

Поле у горы Гелвуя, где погиб Лавайя и где был «повержен щит сильных» в результате предательства союзников в войне с филистимлянами [2-я Царств, 1:19–21].

Эхнатон дал своим филистимским вассалам распоряжение, что мятежный вождь хабиру должен быть захвачен живым и доставлен в Египет для ритуальной казни. Самоубийство Лавайи предотвратило этот конец, и царь Мегиддо в своем письме фараону оправдывался перед ним за то, что не смог лично выполнить обещание.

«Я, Биридийя из Мегиддо, говорил своим братьям (правителям филистимлян): «Если божественный царь, наш повелитель даст нам сил одолеть Лавайю, то мы должны привести его живым к царю, нашему повелителю». Но когда моя кобыла пала, я ехал вместе с Яшдатой (из Фанааха) и находился за ним (т. е. в тылу у войск Лавайи), однако до моего прибытия они (филистимлянские лучники) убили его (т. е. Лавайю)» [ЕА 245].

Тела царя Израиля и его сыновей Ионафана, Мелхисуа и Аминадава были собраны победоносными филистимлянами и отправлены в крепость Беф-Сан на восточном конце долины Изреель. Там их головы были отсечены от тел и насажены на копья перед армией, с триумфом возвращавшейся в Геф. Безголовые трупы были вывешены на стенах Беф-Сана как предупреждение всем, кто осмелится бросить вызов власти фараона или владычеству вассальных городов-государств Египта.

Три тысячи лет спустя профессор Амихай Мазар, производивший раскопки в Беф-Сане, нашел маленький цилиндр, исписанный клинописью, со следующим коротким посланием:

«Обращаюсь к Лавайе, моему повелителю, сообщение от Тагу: царю моему повелителю. Я внимательно выслушал твое послание…» [остальное повреждено].

Эта удивительная археологическая находка является личным свидетельством трагического падения первого монарха в истории Израиля. Сам Лавайя получил это послание от того самого союзника, который предал его в день битвы, делая вид, что он точно исполняет полученное распоряжение о расположении войск. Такие короткие послания регулярно отправлялись в виде цилиндрических печатей, повешенных на шнурках на шее гонца. Лавайя, уже занявший командный пост на вершине горы Гелвуя, надел послание Тагу на собственную шею для сохранности. Затем маленький цилиндр был доставлен в Беф-Сан вместе с телом царя и упал на землю, когда его останки были вывешены на стене, где и дожидался чудесного появления на свет 14 октября 1993 г.

Как пали сильные!

Весть о поражении и смерти Лавайи достигла Давида в Секелаге. Она была доставлена амаликитянином из того самого племени, которое предало царя Израиля. Давид, гонимый Саулом, вряд ли мог быть преданным другом и сторонником своего тестя, но он был искренне опечален тем, что Израиль потерпел столь тяжкое поражение от рук правителей филистимлян. В конце концов он сам был израильтянином из племени Иуды, женатым на дочери Лавайи. Кроме того, Давид скорбел о гибели Ионафана. Он разорвал свои одежды, оплакивая гибель помазанника Яхве и утрату храбрейших сыновей Израиля. Амаликитянин был спешно казнен как пресловутый гонец, который приносит дурные вести.