Глава 2. Своим — втридорога!

В обмен на ценности люди получали бумажные кратковременные правительственные обязательства — деньги Торгсина. Их не принимали в уплату ни в пайковых распределителях, ни в коммерческих магазинах. Легально тратить эти деньги можно было только в магазинах Торгсина[59], а там цены монопольно диктовало государство. Анализ цен продажи на продовольствие и товары — свидетельство того, что Торгсин был создан не в помощь умиравшим от голода людям. Как и в случае с ценами скупки, продажные цены в Торгсине должны были обеспечить валютные накопления для индустриализации.

В торговых залах Торгсина, как и в его скупке, правительство стремилось сполна использовать свою монополию и «голодный» потребительский спрос. Лозунги Торгсина — свидетельство жестких методов «выкачивания» ценностей: «Не откладывай на завтра то, что можно взять сегодня», «Работай так, чтобы ни один сдатчик не ушел, не сдав ценностей», «Дай стране максимум валютных ценностей с наименьшими затратами на их приобретение». В то время как миллионы людей умирали от голода, правительство не только не сдерживало рост торгсиновских цен, но требовало их значительного повышения. Более того, обвиняло Торгсин в том, что тот «прошляпил голод». Когда же голод отступил и интерес к Торгсину стал падать, правительство приказами пыталось удержать цены на высоком уровне. Но не будем голословны, посмотрим, кто и как назначал цены в Торгсине. Кроме того, интересно сравнить торгсиновские цены на продовольствие с экспортными ценами, по которым в те же годы СССР продавал товары за границу. Был ли «припек»?

Первые годы работы Торгсина отмечены относительной вольницей. Порядок, по которому Наркомвнешторг должен был утверждать прейскуранты цен Торгсина, не соблюдался. Торгсин регулировал цены самостоятельно. На основе сообщений о спросе и ценах на местных рынках, поступавших в Москву из региональных контор Торгсина, ответственные исполнители правления принимали решения о повышении или понижении цен. Бывало, что на местах директора магазинов своей властью оперативно регулировали цены, но за это правление наказывало.

С распространением массового голода руководство страны стало урезать права Торгсина в регулировании цен. Правительственная комиссия, которая в конце 1932 года проверяла цены, пришла к заключению, что Торгсин в полной мере не использует ситуацию голодного спроса. Единственное крупномасштабное повышение цен в Торгсине произошло во время развертывания торговой сети весной 1932 года, еще до наступления массового голода. Комиссию возмутило, что, несмотря на голодный ажиотаж, цены Торгсина с тех пор не повышали.

Показательно, что правительство начало волноваться о ценах в конце 1932 года, когда массовый голод набирал силу, — благоприятное время для выкачивания валютных средств населения. В начале 1933 года, когда миллионы людей умирали от голода, комиссия ЦКК ВКП(б) и НК РКИ потребовала повысить цены на основные продукты питания в Торгсине и обязала Наркомвнешторг усилить ценовой контроль. Правительство требовало, чтобы Торгсин был дороже всех других видов государственной торговли и даже рынка. Для этого следовало делать надбавку на цены за «дефицитность, сезонность и монопольность». Правительство рекомендовало также учитывать цены, существовавшие за границей.

Правление Торгсина робко пыталось отстоять право «в отдельных случаях, по отношению к отдельным областям или отдельным товарам, в виде исключения из общего правила, в интересах более быстрого маневрирования товарами, изменять установленные расценки путем внутренних распоряжений, доводя немедленно об этом до сведения наркомата» (курсив мой. — Е. О.), но тщетно. Диктат цен набирал силу. Сначала, в декабре 1932 года, при правлении появилось Бюро цен: отныне не любой ответственный исполнитель, а только председатель Торгсина (в то время им был Сташевский) имел право изменять цены. Затем в мае 1933 года при Наркомвнешторге был организован Совет цен, который должен был диктовать цены правлению Торгсина. Бюро цен Торгсина не менее двух раз в квартал должно было отчитываться перед советом цен НКВТ об изменениях цен и конъюнктуре рынка[60].

Под окрики правительства зимой 1933 года правление Торгсина дважды (!) повысило продажные цены на продукты повального голодного спроса — муку, хлеб и крупу. Бухгалтеры Торгсина высчитывали рентабельность товаров, которая показывает отношение прироста в золотых рублях к соврублевой себестоимости. В первой половине 1933 года коэффициент соотношения цен, по которым Торгсин покупал муку и крупу, и цен их продажи в Торгсине составлял 0,989. Это значит, что в период голода цены Торгсина на муку в золотых рублях в номинальном выражении фактически равнялись их соврублевой себестоимости. По растительному маслу золотая цена Торгсина была в 1,7 раза выше соврублевой цены производителя.

Равенство золотых торгсиновских цен и соврублевой себестоимости, а то и превышение торгсиновских цен над соврублевой себестоимостью товаров свидетельствует о дороговизне Торгсина, ведь даже согласно официальному обменному курсу золотой рубль Торгсина был в 6,6 раза дороже простого советского рубля, а на рынке в голодном 1933 году за торгсиновский рубль давали 60–70 простых советских рублей! Это значит, что при номинальном равенстве цены Торгсина (5 золотых рублей) и себестоимости этого товара (5 простых рублей) продажная стоимость торгсиновского товара в простых советских рублях составит 300–350 рублей. Вот она, алхимия индустриализации и голода в действии!

Сравнение цен различных видов советской торговли (пайковых, коммерческих и рыночных) подтверждает вывод о чрезвычайной дороговизне Торгсина в апогей массового голода, зимой — весной 1933 года. Цены на товары главного спроса того времени — муку, сахар, масло, мясо — были особенно высоки. Пересчет золотых цен Торгсина в простые рублевые по обменному курсу черного рынка того времени показывает, что цены Торгсина на основные продукты питания, кроме муки, превышали даже цены рынка, которые во время голода были астрономически высоки. Политику цен в Торгсине определяли голодный спрос и валютный интерес государства, а не забота о человеке. Особенно велика была разница между торгсиновскими и пайковыми ценами, по которым государство снабжало городское население, занятое в промышленном производстве.

Покупать по пайковым ценам было куда выгоднее, но паек был доступен лишь избранным группам населения. Кроме того, даже тем, кто его получал, за исключением советской элиты, паек обеспечивал лишь полуголодное существование: нормы и ассортимент были скудны. Коммерческие магазины — только в крупных городах, да и там не было достатка. На рынке, где главным продавцом были крестьяне, во время голода мало чем можно было поживиться. Крестьяне сами умирали от голода. Кто в такой ситуации будет смотреть на ценники? Несмотря на резкое повышение цен в Торгсине, спрос на продукты не упал. Период зимы — начала весны 1933 года был самым экономически неблагоприятным для обмена ценностей на товары в Торгсине. Из-за дороговизны цен за «одну условную единицу ценностей» люди получали наименьшее во всей истории Торгсина количество продуктов. Но именно в это время люди, спасаясь от голода, снесли в Торгсин львиную долю ценных сбережений.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Ослабел я скорее всех. Начал опухать. И ноги, худые мои ноги перестали меня слушаться, ходил я, шатаясь, голова у меня кружилась.

Тягостно и угрюмо сделалось в нашем доме.

Стойко державшаяся бабушка, хоть и наставляла нас, носи платье, не складывай, терпи горе, не сказывай, но сама все чаще и чаще смахивала с лица слезы, тревожный ее, иссушенный бедою взгляд все дольше задерживался на мне.

Однажды наелись мы мерзлых картошек. С молоком ели картошки, с солью, и вроде бы все довольны остались, но меня начало мутить и полоскало так, что бабушка еле отводилась со мною.

— Мужики! Надо что-то делать, мужики… — взревела она. — Пропадет парнишка. А он пропадет — и я не жилец на этом свете. Я и дня не переживу…

Мужики тягостно молчали, думали. Дед и прежде-то говорил только в крайней необходимости, теперь, лишившись заимки, вовсе замолк, вздыхал только так, что тайга качалась — по заключению бабушки. Добиться от него разговора сделалось совсем невозможно. Бабушка глядела на Кольчу-младшего, тоже осунувшегося, посеревшего. А был он всегда румян, весел и деловит.

Мне показалось, бабушка смотрела на Кольчу-младшего не просто так, со скрытым смыслом смотрела, ровно бы ждала от него какого-то решения или совета.

— Что ж, мама, — заговорил медленно Кольча-младший и опустил глаза. — Тут уж считаться не приходится… Тут уж из двух одно: или потерять парнишку, или…

Бабушка не дослушала его, уронила голову на стол. Не голосила она, не причитала, как обычно, плакала, надсадно, загнанно всхрапывая. Кости на ее большой плоской спине ходуном ходили, в то время как руки, выкинутые на стол, лежали мертво. Крупные, изношенные в работе руки, с крапинками веснушек, с замытыми переломанными ногтями, покоились как бы отдельно от бабушки.

Кольча-младший достал кисет, начал лепить цигарку, но отвернулся, ровно бы поперхнувшись, закашлял и с недоделанной цигаркой, с кисетом в руке быстро ушел из избы, бухая половицами. Дед крякнул скрипуче, длинно и вышел следом за Кольчей-младшим.

Состоялся какой-то важный и тягостный совет. Какой, я не знал, но смутно догадывался — касается он меня. Мне в голову взбрело, будто хотят меня куда-то отправить, может, к тетке Марии и к ее мужу Зырянову, у которых я уже гостил в год смерти мамы, но жить у бездетных и скопидомных людей мне не поглянулось, и я выпросился поскорее к бабушке.

Виктор Астафьев. Ангел-хранитель

— Бабонька, не отправляйте меня к Зырянову, — тихо сказал я. — Не отправляйте. Я хоть чего есть стану. И картошки голые научусь… Санька сказывал — сначала только с картошек лихотит, потом ничего…

Бабушка резко подняла голову, взглянула на меня размытыми, глубоко ввалившимися глазами:

— Это кто же тебе про Зыряновых-то брякнул?

— Никто. Сам подумал.

Бабушка подобрала волосы, вытерла глаза ушком платка и прижала меня к себе:

— Дурачок ты мой, дурачок! Да куда же мы тебя отправим? Удумал, нечего сказать!

Она отстранила меня и ушла в горницу. Там запел, зазвенел замок старинного сундука, почти уже пустого, и я не поспешил на этот приманчивый звон — никаких лампасеек, никаких лакомств больше в сундуке бабушки не хранилось.

Бабушки не было долго. Я заглянул в горницу и увидел ее на коленях перед открытым сундуком. Она не молилась, не плакала, стояла неподвижно, ровно бы в забытьи. В руке ее было что-то зажато.

— Вот! — встряхнулась бабушка и разжала пальцы. — Вот, — повторила она, протягивая мне руку.

В глубине морщинистой темной ладони бабушки цветком чистотела горели золотые сережки.

— Матери твоей покойницы, — пошевелила спекшимися губами бабушка. — Все, што и осталось. Сама она их заработала, к свадьбе. На известковом бадоги с Левонтием зиму-зимскую ворочала. По праздникам надевала только. Она бережлива, уважительна была…

Бабушка смолкла, забылась, рука ее все так же была протянута ко мне, и в морщинах, в трещинах ладони все так же радостно, солнечно поигрывали золотом сережки. Я потрогал сережки пальцем, они катнулись на ладони, затинькали чуть слышно. Бабушка мгновенно зажала руку.

— Тебе сберегчи хотела. Память о матери. Да наступил черный день…

Губы бабушки мелко-мелко задрожали, но она не позволила себе ослабиться еще раз, не расплакалась, захлопнула крышку сундука, пошла в куть. Там бабушка завернула сережки в чистый носовой платок, затянула концы его зубами и велела позвать Кольчу-младшего.

— Собирайся в город, — молвила бабушка и отвернулась к окну. — Я не могу…

Кольча-младший принес из города пуд муки, бутылку конопляного масла и горсть сладких маковух — мне и Алешке гостинец. И еще немножко денег принес. Все это ему выдали в заведении под загадочным названием «Торгсин», которое произносилось в селе с почтительностью и некоторым даже трепетом.

Виктор Астафьев

Летом голодный спрос стал стихать: продукты появились на крестьянском рынке. Люди стали более разборчивы и покупать в Торгсине по инфляционным золотым ценам уже не торопились. В ответ на падение спроса Торгсин с санкции Наркомвнешторга стал постепенно снижать цены на продукты. В июле 1933 года были снижены цены на муку и сливочное масло, в августе — на муку и крупу. Тогда же, в августе, в ожидании хорошего урожая, Совет цен НКВТ принял решение о новом и резком снижении цен на продовольствие (проведено в сентябре). Продажная цена на основной товар в Торгсине, ржаную муку, была снижена на 40 %. До конца года цены на продукты в Торгсине продолжали падать, отражая улучшение продовольственного положения на потребительском рынке. Согласно отчету Торгсина, если принять цены первого квартала 1933 года за 100, то во втором квартале «средневзвешенный уровень цен» составил 80, в третьем квартале — 53, а в четвертом квартале — только 43, то есть по сравнению с первым кварталом к концу 1933 года цены в среднем снизились почти на 60 %[61]. Килограмм ржаной муки, который зимой 1933 года стоил 20 копеек золотом, в конце года продавали за 5 копеек; цена на сахар-рафинад к концу года упала почти в два раза, цена на сливочное и растительное масло — в три раза. В начале 1934 года цены были вновь снижены: по сравнению с концом 1933 года цена на муку — на 16 % (килограмм муки стал стоить четыре золотые копейки), рис — на 40 %, сахар — на 40–45 %, крупу — на 20 %, рыбные консервы — на 33 %, сухофрукты — на 35 %.

В результате снижения цен период осени 1933 — весны 1934 года стал временем, когда людям было экономически наиболее выгодно обменивать ценности на продукты. Однако, как свидетельствуют документы, покупать промышленные товары в то время было выгоднее в коммерческих магазинах. Из Горького в ноябре 1933 года, например, сообщали, что в специализированном коммерческом магазине, который недавно открылся рядом с местным торгсином, цены на промышленные товары (по номиналу) были всего лишь в 20–23 раза выше торгсиновских, при том что золотой торгсиновский рубль по рыночному курсу обмена был более чем в 50 раз дороже простого советского. При таком соотношении цен торговля в горьковском торгсине почти прекратилась. Осенью 1933 года золотые цены Торгсина (по номиналу) были в среднем ниже цен коммерческой торговли в 48 раз, в то время как рыночный обменный курс золотого и простого рубля доходил до 1:57.

«Руководящие органы», НК РКИ и Наркомфин, посчитали снижение продажных цен в Торгсине вредительством. А как же, ведь скупочные цены на драгоценные металлы и камни в Торгсине не изменились! Теперь за «одну условную единицу ценностей» Торгсин отдавал людям в несколько раз больше товаров и продуктов, чем до снижения цен. Так, голодной зимой — весной 1933 года в приисковых районах за килограмм шлихового золота старатели получали в Торгсине 3,2 т муки, летом — более 4 т, а в конце года — 9,2 т! Торгсин разбазаривал драгоценные валютные фонды!

Диктат цен вступил в заключительную фазу. Правительственная комиссия, которая в марте 1934 года проверяла Торгсин, выявила много нарушений. Совет цен НКВТ работал нерегулярно. Вопреки установленному порядку правление Торгсина само регулировало цены в своих магазинах, обращаясь в Совет цен «только по некоторым товарам». Особое возмущение у членов комиссии вызвал расцвет частного предпринимательства: люди наживались на разнице цен в разных видах торговли. В отчете члены комиссии писали:

Сравнение цен Торгсина, коммерческой торговли, колхозного рынка показало, что держателю золота и валюты выгоднее купить в Торгсине продовольственные товары, реализовать их по существующим ценам на рынке и на вырученные червонцы купить промтовары в коммерческом магазине.

Так, в начале 1934 года пуд ржаной муки в Торгсине стоил 96 копеек золотом, а пара галош — 95 копеек. Цена пуда ржаной муки на рынке в то время была 52–55 рублей. Продав по рыночной цене пуд торгсиновской муки, на вырученные деньги можно было купить в Мосторге две пары самых дорогих галош, там они стоили 25 рублей.

Наказание не заставило долго ждать: вслед за Торгсином и Наркомвнешторг потерял право самостоятельно назначать цены на торгсиновские товары. Отныне СТО устанавливал, а СНК утверждал минимальный и универсальный для всех контор уровень цен на каждый (!) товар, ниже которого цены Торгсина не могли опускаться. Торгсин имел право лишь повышать цены, однако в условиях улучшения товарной ситуации в стране на это не приходилось надеяться.

По требованию СТО весной 1934 года, несмотря на падение интереса покупателей к Торгсину и нормализацию товарной ситуации в стране, цены на все основные виды продовольствия в Торгсине были повышены. Как и следовало ожидать, это привело к дальнейшему падению спроса и затовариванию. Покупки основных видов продовольствия в Торгсине стали невыгодны населению. Голод уже не помогал Торгсину, а приказами заставить людей покупать по инфляционным золотым ценам было нельзя. В правление Торгсина и Наркомвнешторг шли тревожные телеграммы. Как писали из Казахстана, «продуктов на базаре много, торговля свободная, колхозный хлеб подвозится возами», «масло животное хорошего качества в неограниченном количестве», «пшено на рынке хорошее, а у нас даже такого нет». По всем районам Казахстана цены рынка были ниже цен Торгсина. Директор казахского Торгсина сетовал: «…покупатель наш капризный, идет к нам только тогда, когда на базаре нет продуктов, или для своей выгоды продать драгметаллы с расчетом 1 руб. (торгсиновский. — Е. О.) за 60 руб. и выше в совзнаках. Иначе к нам не приходят». По его словам, после повышения цен весной 1934 года продажа продовольствия в Торгсине «падала стремя голову»: раньше мука расходилась по 1–2 т в день (Чимкент), а теперь продают 1 т в пятидневку, животного масла продавали («когда было») от 100 до 180 кг в день, теперь не более 1 кг, мяса по старым ценам продавали от 100 до 150 кг в день, «теперь совсем не берут», растительное масло покупали по 5–6 л в день, а теперь по пол-литра и то не каждый день — «по такой цене будем реализовывать до 1936 года». «Имеется водочных изделий большой запас», — жаловался руководитель казахского Торгсина, — но после повышения цены и водку не берут. «Одним словом, после наценки, — заключал он, — получился полный застой». Не понимая, что в дело ценообразования вмешались высокие инстанции, руководитель казахского Торгсина обвинил правление в нежелании считаться с реальностью.

Вынужденно и неохотно, под давлением Наркомвнешторга, правительство сначала выборочно, а затем повально начало снижать цены на продукты в Торгсине. В октябре 1934 года постановлением СНК были снижены цены на сахар и кондитерские изделия. В марте 1935 года снизили цены на ржаную муку, макаронные изделия, рыбно-икорные товары, консервы и сахар. Снижение цен по длинному списку продовольственных товаров было проведено в июле 1935 года. Снижение, однако, было недостаточным и запоздалым. Спрос на продукты в Торгсине продолжал падать. В отличие от продовольствия, в течение 1935 года правительство повышало цены на наиболее дефицитные промтовары, пытаясь аккумулировать валюту за счет «сытого спроса». С отступлением голода спрос на модный ширпотреб действительно вырос, но люди теперь могли купить те же товары и в универмагах за рубли. Падение спроса и затоваривание в Торгсине стали одними из основных причин его закрытия. Законы потребительского рынка оказались сильнее ценового диктата правительства.

История последних месяцев работы Торгсина поучительна. Она — еще одно свидетельство предприимчивости советского руководства. 14 ноября 1935 года правительство приняло постановление о закрытии Торгсина 1 февраля 1936 года. Постановление было опубликовано на следующий день, 15 ноября. В тот же день Торгсин прекратил принимать от населения драгоценные металлы и камни. Купить товары теперь можно было, только сдав наличную валюту или в счет валютных переводов из?за границы.

Слухи о закрытии Торгсина давно ходили по стране, но люди, видимо, до конца не верили, что это произойдет. На момент объявления о закрытии Торгсина более 80 тыс. человек в стране имели неиспользованные торгсиновские деньги на сумму 3,5 млн золотых рублей, больше половины их находилось в Москве и Ленинграде, остальные — в 35 региональных конторах Торгсина. Решение правительства многих застало врасплох.

Известие о закрытии Торгсина мало изменило спрос на продукты, однако вызвало паническую скупку промышленных товаров в Торгсине. Руководство Торгсина, отмечая неслыханный ажиотаж, просило правительство поддержать их товарами. Из Харькова, например, сообщали, что после публикации постановления о ликвидации Торгсина план продаж был выполнен на 400 %. Видимо, ранее люди откладывали покупку, ожидая поступления желанных товаров, но дольше ждать было нельзя. С закрытием Торгсина его деньги превращались в никому не нужные бумажки. А ведь за них люди отдали ценности. К 1 декабря 1935 года остаток торгсиновских денег у населения снизился до 2,5 млн рублей, то есть только за две недели, прошедшие с момента публикации постановления о ликвидации Торгсина, люди купили товаров на 1 млн рублей. О панике свидетельствует и сброс на черном рынке неиспользованных торгсиновских денег, что привело к снижению обменного курса торгсиновского рубля. В Харькове, например, до объявления о ликвидации Торгсина золотой торгсиновский рубль на черном рынке шел за 30 простых советских рублей, а после публикации постановления за него стали давать лишь 20–22 рубля.

Поскольку с середины ноября Торгсин уже не принимал драгоценные металлы и камни, статистика последних недель работы Торгсина в определенной степени может служить показателем сдачи иностранной валюты. Последний председатель Торгсина М. А. Левенсон в отчете в Совнарком сообщал, что до середины ноября 1935 года среднемесячное поступление наличной иностранной валюты составляло 528 тыс. рублей, а после публикации постановления о закрытии Торгсина выросло почти в пять раз, составив в среднем 2,6 млн рублей в месяц. В последние месяцы работы Торгсина увеличился и приток иностранной валюты из?за границы: до объявления о ликвидации Торгсина среднемесячное поступление валюты в переводах составляло 823 тыс. рублей, а после — 1,4 млн рублей. Всего за последние два с половиной месяца работы Торгсина люди сдали наличной иностранной валюты на 6,5 млн рублей, что на миллион золотых рублей больше, чем за десять с половиной месяцев с начала 1935 года (5,5 млн рублей)! Видимо, под занавес они принесли если не всю, то львиную долю припрятанной валютной кубышки. Надо было торопиться, с закрытием Торгсина легально использовать доллары, фунты, марки и прочие иностранные деньги, накопленные населением в период валютных послаблений и скупленные на черном рынке, было уже нельзя[62].

Теперь не голод, а сытый потребительский ажиотаж создал благоприятный момент для получения валютного «припека». Правление Торгсина рекомендовало: «Целесообразно дальнейшее усиленное выкачивание находящейся на руках у населения иностранной валюты». В последние недели работы Торгсина, когда люди торопились потратить оставшиеся на руках деньги или сдать наличную валюту, чтобы купить дефицитные товары, правительство повысило торгсиновские цены на продовольствие в среднем на 20 %, на промышленные товары — в среднем на 40 %[63]. Постановление было секретным, но разве можно скрыть от покупателя повышение цен! Показательно, что Наркомвнешторг планировал повысить цены на продовольствие в среднем на 15 %, но правительство настояло на 20 %. В частности, цены на хлебофуражные товары повысились на 20 %, рыбные, кондитерские, винно-водочные изделия, фрукты — на 10 %, бакалейные товары — на 20 %, табак — на 25 %, цены на шерстяные товары — на 50–65 %, японский шелк — на 50 %, х/б ткани — на 35 %, готовое платье — на 45 %, трикотаж — на 42 %, кожаную обувь — на 35 %, хозяйственное мыло — на 70 %. Цена хозяйственного мыла (1 кг), например, выросла с 22 до 36 золотых копеек; на несколько золотых копеек увеличилась цена разных сортов туалетного мыла; существенно, от 5 до 15 золотых копеек, выросли цены на парфюмерные и косметические товары, на 6–10 золотых рублей — цены на патефоны, радио и сервизы.

Повысив цены в тот момент, когда люди не могли больше откладывать покупку, советское руководство вновь доказало, что предприимчивость не была чужда плановому «нерыночному» хозяйству, а получение прибыли не являлось экономическим преступлением, если бизнесменом выступали не отдельные личности, а государство. Последние недели работы Торгсина стали его торговым ренессансом. В результате повышения цен он вновь был самым дорогим магазином, и не только в СССР. В ноябре 1935 года председатель Торгсина Левенсон в записке наркому внешней торговли Розенгольцу предоставил расчеты покупательной способности доллара в Польше, во Франции и в Торгсине в СССР. В Польше на доллар можно было купить от 1,3 до 1,8 кг сливочного масла, во Франции — 600–750 г, в Торгсине — только 250–400 г. По мясу покупательная способность доллара составляла в Польше — 1,8–3,8 кг, во Франции — 0,5–2,3 кг, а в Торгсине — лишь 0,6–1 кг, по сахару: Польша — более 3 кг, Франция — 3–4,4 кг, Торгсин — лишь 1,2 кг. В Польше за доллар можно было купить 57 яиц, во Франции — от 14 до 30, а в Торгсине — только 10 штук. Торгсин был дороже магазинов не только Варшавы, но и Парижа.

В период с 1931 года по февраль 1936 года, то есть фактически за все время обслуживания советского покупателя, Торгсин заплатил населению за ценности 278,2 млн рублей, а продал товаров на сумму 275 млн рублей. Сравнение выплат и трат показывает, что на руках у населения остались нереализованными более 3 млн рублей. Говоря образно, люди даром отдали государству около 2,5 т чистого золота[64]. После закрытия Торгсина неиспользованные деньги пропали, превратившись в ненужные бумажки. Конечно, даже одно напрасно отданное обручальное кольцо было досадой для семьи, а то и упущенным шансом выжить, но в статистике, которая оперирует сотнями миллионов, разницу в 3 миллиона (немногим более 1 % всей суммы) можно считать незначительной. Люди вернули государству фактически все торгсиновские деньги, которые получили за ценности. Близость выплаченных населению и потраченных им в Торгсине сумм не удивляет. Торгсиновская копейка была на вес золота не только потому, что люди пожертвовали за нее ценности, но и потому, что часто служила спасению жизни.

Советское руководство в интересах получения прибыли стремилось к монопольно высоким ценам продаж в Торгсине. Политика цен и голодный спрос обеспечили высокую валютную рентабельность Торгсина. Секретный отчет, подготовленный в декабре 1935 года по итогам работы Торгсина за весь период его существования, сообщал: «Если бы проданные Торгсином товары были бы экспортированы за границу, то за них можно было выручить максимум (курсив мой. — Е. О.) по реализационным ценам „фоб“[65] 83,3 млн руб.». Торгсин же продал эти товары покупателям в СССР за 275 млн рублей. Иными словами, составители отчета признались, что советское государство в Торгсине продавало советским гражданам в среднем в 3,3 раза дороже, чем на экспорт за границу. По отдельным товарам разрыв цен был значительно выше этого усредненного показателя. Так, во время массового голода в 1933 году товары «хлебной группы» стоили в Торгсине в пять раз больше их экспортной цены.

Кроме того, составители отчета признались, что товары на сумму 40 млн рублей — почти половина проданного — были неэкспортабельными. Из-за низкого качества они не могли быть проданы за границей. Эта цифра явно и сильно занижена, если учесть гигантские порчи при перевозках и хранении продуктов в отсутствие холодильников, а также потери от безхозяйственности, характерной для плановой экономики, где не было радеющего за свое добро собственника. Большинство товаров Торгсина не могли быть проданы за границей за цену, которую платили советские люди, или быть проданы вообще.

В обмен на золото, серебро, платину, бриллианты и иностранную валюту, которые по цене скупки стоили 287,2 млн рублей — их реализационная стоимость на мировом рынке была существенно выше — люди получили товаров (в ценах советского экспорта) всего лишь на 83,3 млн рублей. Иными словами, за каждые 3,5 золотых рубля ценностей покупатель в Торгсине получал товаров только на 1 рубль! Разрыв немалый. Но даже если бы Торгсин за каждый рубль ценностей отдавал покупателям товаров на несколько рублей, государство все равно выгадало бы, потому что ни при каких обстоятельствах за эти рубли не могло купить за границей горы драгоценностей и валюты. Поистине, Торгсин, подобно философскому камню, обращавшему в золото неблагородные металлы, превращал в валюту неконвертируемые советские рубли, черный хлеб и селедку да нехитрый ширпортреб.

Финальный отчет Торгсина также сообщал, что для получения той суммы валютных ценностей, которую собрал Торгсин, потребовалось бы дополнительно продать за границей экспортных товаров на сумму 17,6 млрд рублей (в розничных ценах внутренней советской торговли). Страшно представить масштабы подобного вывоза сырья и продовольствия из голодавшей страны. У медали, как всегда, оказались две стороны: несмотря на хищнический характер сделки, в результате которой поживилось государство, Торгсин был полезен и для общества. Если бы государство в погоне за валютой и золотом, вместо того чтобы открыть Торгсин для советских граждан, все больше выбрасывало бы за бесценок продовольствие за границу, масштабы голодной трагедии оказались бы еще более значительными.