Глава 5. Обыденность приключения, привычность риска

Казалось бы, что героического в покупке хлеба или штанов? Однако чтобы переступить порог предприятия с загадочным названием «Торгсин», советским людям требовалось мужество. ОГПУ приспособило Торгсин для ведомственных нужд выполнения своего собственного плана «заготовки валюты». Как тут не вспомнить Остапа Бендера, искавшего подпольных советских миллионеров:

Я не буду душить его подушкой или бить вороненым наганом по голове. И вообще ничего дурацкого не будет. Ах, если бы только найти индивида! Уж я так устрою, что он свои деньги мне сам принесет, на блюдечке с голубой каемкой.

Торгсин позволял найти этих «индивидов». Сдача ценностей становилась черной меткой. В поисках держателей золота агенты ОГПУ следили за покупателями Торгсина, а затем угрозами заставляли отдать ценности. Одни действовали тихо: следовали за покупателями скрытно, устанавливали место жительства, а потом приходили с обыском. Другие топорно с оружием в руках врывались в магазин, хватали людей у прилавка, у кассы или на выходе, отбирали наличную валюту, а вместе с ней и купленные товары. В результате — паника в магазине, покупатели разбегаются, а те немногие, кто остался, требуют вернуть ценности.

Беспредел начался, как только Торгсин открыл двери советскому покупателю. Так, осенью 1931 года Новороссийское отделение Торгсина жаловалось на рост числа случаев конфискации милицией[46] товаров, купленных в Торгсине, несмотря на законность покупок. Действия агентов ОГПУ в начальный период работы торгсинов можно списать на инерцию, на то, что резкий поворот валютной политики застал их врасплох. Возможно, трудно было поверить, что государство отказалось от экстремизма государственной валютной монополии, и смириться с тем, что советским гражданам разрешили использовать валютные ценности как средство платежа. Даже во времена вольницы нэпа такого не было. ОГПУ считало Торгсин «ненужной инстанцией» и с самого начала выступало против допуска советских граждан в валютные магазины. Требовалось время для того, чтобы местная власть свыклась с мыслью о законности валютных операций Торгсина.

Время шло, Торгсин из диковинки превратился в обыденное явление жизни, однако аресты покупателей, обыски их квартир, конфискация валюты и товаров продолжались. Председатель Торгсина Сташевский в декабре 1932 года сообщал наркому торговли Розенгольцу о том, что правление располагало «обширными материалами с мест, из которых видно, что местные органы ОГПУ, угрозыска и милиции, вопреки циркулярному письму ЭКУ ОГПУ, совершают незаконные аресты лиц, покупающих товары в Торгсине или получающих валюту из?за границы». В частности, жаловался Сташевский:

27 августа 1932 года в наш магазин № 3 в Киеве явился работник Киевской областной милиции, т. Бейгул Семен Георгиевич, и тут же в конторе магазина подверг личному обыску застигнутых им наших покупателей, прекратив обыск лишь после настойчивых требований зав. магазином… В Вознесенске пекаря в числе 9 человек сдали Торгсину 2000 рублей валюты, за что были арестованы ГПУ. Операция ГПУ морально повлияла на сдатчиков инвалюты… Одесса. В наш магазин вбежали с обнаженным оружием два сотрудника 26 погранотряда ГПУ и арестовали неизвестного гражданина в магазине.

СКРЕЩЕНЬЕ СУДЕБ

Имя Аркадия Павловича Розенгольца (1889–1938) в этой книге упоминалось не раз. Сын витебского купца, несостоявшийся фельдшер, который подростком ушел в революцию, Розенгольц стал видным советским государственным деятелем. После революции он восстанавливал работу транспорта, создавал советский налоговый аппарат, был членом Реввоенсовета СССР, начальником и комиссаром Главного управления военно-воздушных сил Красной армии. Затем — дипломатическая служба советником, а потом полпредом в Великобритании. По возвращении на родину Розенгольц стал замнаркома союзного Рабкрина и наконец с ноября 1930 года — наркомом внешней торговли СССР.

Размышляя о судьбе Розенгольца, невольно поражаешься тому, как разрозненные события, факты и люди, о которых знала раньше, в жизни этого человека вдруг оказались тесно и трагически связаны и даже стали частью моей собственной биографии. Именно полпредство Розенгольца в Великобритании привело к известному «делу Аркоса» — обыску в офисе советско-британского акционерного общества, в результате которого английская полиция изъяла компрометирующие большевиков документы, а дипломатические отношения между СССР и Великобританией были разорваны. Розенгольц с сотрудниками покинул Лондон. По дороге в Москву поезд остановился в Варшаве, где в станционном кафе Розенгольц встретился с советским полпредом П. Л. Войковым. Именно в момент прощального взмаха рукой на перроне вслед уезжавшему Розенгольцу Войков был убит Борисом Ковердой. Коверде в то время было 19 лет, а в 1994 году, будучи на стажировке в Институте Кеннана в Вашингтоне, я познакомилась с его дочерью. Старшеклассник Анатолий Рыбаков, ставший известным советским писателем, оказалось, дружил с дочерью Розенгольца Леной. В «Романе-воспоминании» Рыбаков пишет: «Наш роман не состоялся. После школы мы несколько раз виделись, потом мне сказали, что она пошла работать на завод чуть ли не сварщиком, потом вышла замуж. А уже после войны, вернувшись наконец в Москву, я узнал, что Лену еще в середине тридцатых годов застрелили в гостинице, в Сухуми. Как, почему, за что — до сих пор мне неизвестно».

Розенгольца расстреляли 15 марта 1938 года по делу так называемого «Антисоветского правотроцкистского блока», по которому были осуждены «любимец партии» Н. И. Бухарин, бывший глава правительства А. И. Рыков, бывший наркомвнудел Г. Г. Ягода и другие. В бытность в реввоенсоветах Розенгольцу не раз приходилось посылать людей на казнь. Думал ли он, что придет и его черед? Жена Розенгольца Зоя Александровна, урожденная Ряшенцева, была расстреляна вслед за мужем в апреле 1938 года в возрасте 38 лет.

Столкновение интересов Торгсина и ОГПУ было повсеместным. В архиве сохранились жалобы граждан на бесправие и произвол. Вот одно из них. В письме в Ленинградскую контору Торгсина некто Р. И. Пинчук возмущалась:

3 октября с. г. (1932 года. — Е. О.) в 2 часа ночи (выделено мной. — Е. О.) была арестована моя дочь, Ида Давидовна Пинчук, 5-ым отделением милиции. Причина ареста — изъятие инвалюты. Никакой инвалюты, кроме получаемой мной из Америки от моих детей, у нее нет, и все переводы поступали в Ваш адрес непосредственно, а также в адрес Государственного Банка… Прошу Правление Торгсина принять меры к освобождению моей дочери, иначе я вынуждена буду отказаться от получаемых мною из Америки денег.

Заведующий магазином Полиновский в рапорте в Киевскую контору Торгсина сообщал о случае, произошедшем 13 декабря 1932 года:

К магазину подошли трое неизвестных граждан, остановили выходящего в это время из магазина покупателя и приказали следовать за ними. Покупатель передал муку тут же стоявшей жене и пошел с ними. В это время стояла на улице большая очередь, и я заметил, что среди публики началась паника и в магазине и около магазина не стало ни одного человека. Я выбежал на улицу, побежал к ним и на мой вопрос, куда и зачем они ведут покупателя, они ответили, что они отвечают за свои действия. На мое требование предъявить документы, они ответили, что они агенты ГПУ, и отказались предъявить документы. Я пригласил их до выяснения личности в магазин и вызвал ГПУ. После всего Пом.[ощник] Нач.[альника] Милиции т. Крайзерт составил протокол и вызвал меня и т. Тверского и продавца Гуревича.

Тогда же в 1932 году управляющий псковским отделением Ленинградской конторы Торгсина сообщал, что «потребители отдаленных районов не приезжают, боясь репрессий». Из Ташкента писали, что «сдатчики» ценностей всячески пытаются скрыть фамилию и адрес. На совещании коммерческого отдела ленинградского Торгсина один из сотрудников предложил выпустить афиши, которые успокоили бы население, «а то публика боится нести свои несчастные кольца и часы». Образец подобной афиши удалось найти в архиве Западной конторы Торгсина (сохранены орфография и пунктуация оригинала):

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

«ТОРГСИН»

Универмаг открыт в гор. Сычевке в бывшем магазине ГОРТ

Отпускаются всем гражданам любые продовольственные и промышленные товары высшего качества без ограничения в любом количестве…

Граждане имеющие у себя золотые и серебрянные монеты старого чекана и разные золотые и серебрянные вещи, могут таковое сдавать в ТОРГСИН в неограниченном количестве не боясь никаких преследований, слухи и разговоры о том, что за сдаваемые золотые и серебрянные монеты сдатчики привлекаются к ответственности, это ни на чем не обосновано, лож (выделено мной. — Е. О.). Бытовое золото и серебро, это мещанские прихоти старого времени при помощи, которых люди достигали для себя известное положение в старом быту. В них больше советский гражданин ненуждается, их эти золотые и серебрянные вещи нужно в короткий срок обменять на лучшие товары в универмаге «ТОРГСИН». Подпись: «ТОРГСИН»

Подобные афиши, впрочем, скорее подливали масла в огонь, обнародуя и тиражируя слухи.

Рейды ОГПУ продолжались и в следующем, 1933?м, году. Некто М. Б. Коен сообщал директору Киевской конторы Торгсина:

27 июня с. г. (1933. — Е. О.) я вынул зуб у врача (видимо, речь идет о золотой коронке. — Е. О.), который проживает по ул. Пятакова, 24, и занес в магазин, там, где принимают лом. Я взял книжку (товарную книжку Торгсина. — Е. О.) и получил 140 кг муки ржаной в магазине № 2 и в магазине № 3 купил 70 кг муки. Выдали мне справку на право провоза в Проскуров и Умань[47]. Отняли муку и справку, а потому прошу директора дать распоряжение отдать мне 3 мешка муки — 210 кг.

По сообщению из Херсона, крестьянин (имя не указано) получил ценным пакетом 25 долларов и зашел в Торгсин, купил товаров. По дороге домой его арестовала милиция, отобрала продукты и доллары, несмотря на то что Торгсин подтвердил легальность покупки. Из Валдайского района сообщали, что налоговый инспектор конфисковал у жительницы села Загорье товарные ордера и товары, купленные в Торгсине: сахар, рыбные консервы и водку, всего на сумму 7 рублей 55 копеек. После этого «к указанной гражданке нагрянуло ОГПУ и отобрало у нее несколько золотых царской чеканки». Из Узбекистана жаловались на милицию, которая отбирала муку у покупателей Торгсина на выходе из магазина. Управляющий Туркменской конторой Торгсина в 1933 году писал, что в Мерве клиента увели из магазина в ГПУ; в Чарджуе «гражданин» почти открыто установил пост на улице напротив магазина, наблюдая за теми, кто туда заходит. В Керках работника электростанции уволили с работы за покупку муки в Торгсине. Потерпевший начал ходить по профсоюзам и «кричать». В тех же Керках ГПУ требовало от оценщика местного торгсина фамилии тех, кто сдавал золото в больших количествах. Об этом узнал весь город. «Все работники г. Керки, с которыми пришлось беседовать, — писал управляющий, — заявили, что никто в Торгсин не сдает золото, потому что ГПУ арестовывает и отбирает золото». В Ашхабаде ГПУ провело обыск у только что принятого на работу оценщика, в прошлом ювелира. На другой день оценщик сбежал, даже не забрав своих документов.

Сотрудники ОГПУ выведывали у оценщиков фамилии людей, сдававших золото, а то и принуждали выдавать людям фиктивные квитанции, а затем сдавать принятые ценности в ОГПУ, «приглашали на разговор» директоров магазинов и управляющих контор, запугивали. По сообщению из Валдайского края: «На днях в универмаг Торгсина явился один из агентов ОГПУ тов. Исаенко. Несмотря на то что на нем было штатское пальто, всё же его все знают, кроме того, из-под воротника торчат петлицы… здесь же в универмаге при посторонней публике он пристал к пробиреру с вопросом: „А у тебя где спрятано золото?“ Пробирер ему ответил: „Если тебе думается, что оно у меня есть, иди ищи“. Поговорив с кассиршей и повертевшись минут 15 у кассы, он ушел», посеяв страх среди работников магазина и покупателей.

О преследованиях покупателей Торгсина вспоминают и те, кто пережил голод на Украине. Борис Хандрос в интервью Институту фонда Шоа[48] рассказал о том, что происходило в его родных Озаринцах:

— Это были очень богатые магазины. Там все было в этих магазинах, но за все надо было платить золотом. Они же еще и превратились в ловушки, в мышеловки… если мама принесла, там, кусочек, перстенек, там, или что, к ней не придирались, тем более что хорошо знали нашу семью. А если приходил какой-то еврей [49] , скажем, Мойша, так, Кацев, и принес пятерку…

— Монетку, да?

— Пятерку, это, монету. Тут же он попадал в список, его забирали. Эти камеры так и назывались «золотые камеры» (камеры, где ОГПУ держало арестованных, требуя отдать золото. — Е. О.). Набивали эти камеры, стоя там, простаивали люди неделями, и выбивали из них золотые монеты. Выбивали то, что люди прятали еще в годы Гражданской войны…

Другой житель Озаринцев Лазарь Лозовер вспоминал:

Я помню, когда в 33?м году, то ли в 34?м году, брали многих людей за золото… Помню, как сегодня, взяли моего отца. Взяли моего отца тоже за золото. Ну а так как был у нас один, фамилия его была Энтин. Вроде бы по наслышимости он был как стукач. Понимаете, как «стукач»? — Amusor. Мама и мы жили бедно. У нас ничего не было. Пол у нас был земляной, знаете, как в селе. И она пришла к нему и сказала (далее рассказчик переходит на идиш. — Е. О.):

— Хаим, что это? Почему они забрали моего мужа?

— Не волнуйся. Завтра он будет дома. (Рассказчик переходит на русский язык. — Е. О.) Вы знаете нашу жизнь, наше это вот. Не волнуйтесь.

Завтра, правда, наутро отец приехал домой. Побитый. Ему ставили пальцы между дверьми, чтобы он признавался, или у него что-то есть. А если у него — нема, чтобы он сказал, у кого есть. Понимаете?.. были такие, что имели. Косов. Он занимался скотом, у него было (золото. — Е. О.). Так у него все забрали, и его забрали уже. Его забрали, и так никто не знал, куда он делся. Ну, были слухи такие, что его убили, что, мол, он уже не нужный. Его уже использовали для этого дела, его расстреляли…

Показательно, что Косов работал продавцом в местном Торгсине. Из рассказа Лозовера следует, что ОГПУ/НКВД использовало Косова, чтобы получать информацию о покупателях Торгсина, а когда он стал не нужен — расстреляли.

Сотрудники ОГПУ/НКВД требовали от покупателей Торгсина переводить валютные переводы из?за границы на счет ОГПУ или делать «добровольные» пожертвования в фонд индустриализации или МОПР[50]. В анонимном письме, посланном летом 1933 года из Ленинграда председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому (копии ушли прокурору СССР Катаньяну, наркому финансов СССР Г. Ф. Гринько и заместителю наркома иностранных дел Г. Я. Сокольникову), сообщалось:

ОГПУ в Ленинграде вынуждает граждан трудящихся, имеющих торгсиновские книжки, списывать с текущих счетов в Торгсине большую часть их сбережений под видом добровольного пожертвования. Иногда эти пожертвования достигают почти всей суммы текущего счета в Торгсине. Граждане под влиянием репрессий, а некоторые, боясь репрессий, отдают все, что с них требуют, а иногда и больше, лишь бы их не преследовали.

Порой и согласия владельца на перевод валюты не требовалось:

В Запорожье директора н[ашего] универмага пригласили в ГПУ и предложили сделать перевод в фонд индустриализации, 30 долларов по заборной книжке одного арестованного покупателя.

Охота за валютными переводами оставила след и в архивах ОГПУ. Историк О. Б. Мозохин пишет о циркуляре № 203 Экономического управления от 26 февраля 1932 года, в котором сообщалось об участившихся случаях ареста местными органами ОГПУ получателей валютных переводов из?за границы. Арестованные выдавали фиктивные расписки о получении валюты, после этого их освобождали, а валюта оставалась в ОГПУ.

В воспоминаниях и письмах 1930?х годов люди упоминают «деньги спасения» — выкуп, присланный из?за границы, за освобождение родственников, арестованных в СССР. В 1932 году очевидец из Подолии писал сыну в США: «…у нас возобновилась болезнь прошлогодней зимы — арестовывают людей и требуют от них „деньги спасения“». Некто Глузгольд, проживавший в США в городе Эльма, штат Айова, сообщал редактору еврейской газеты о том, что в их город и соседние местности приходят телеграммы из Подольской и Волынской областей СССР от родственников с просьбами как можно скорее выслать денежные переводы: ОГПУ арестовывало и пытало людей, у которых были семьи за границей. После получения денежного перевода людей отпускали, но вскоре следовали новый арест и вымогательство. По словам Глузгольда, телеграммы приходили каждые две недели от одних и тех же лиц. Родственники в СССР умоляли немедленно телеграфировать о переводе денег, чтобы не сидеть лишнюю неделю в тюрьме[51].

Конфискация валютных переводов раскрывает истинную ведомственную природу антиторгсиновских операций ОГПУ — Политическое управление радело о выполнении валютного плана своего ведомства. Ведь в случае переводов изымали не спрятанные от государства ценности, а деньги, которые уже находились на счету государственной организации «Торгсин». Поток жалоб на действия ОГПУ возрастал в последнем квартале года, когда Политическому управлению нужно было рапортовать к важнейшим советским праздникам, Дню революции (7 ноября) и Дню сталинской конституции (30 декабря), а также отчитываться в выполнении годового валютного плана.

Валютные операции в Торгсине были законными. Запрещались только частные операции с валютой и золотом за пределами Торгсина, там начинался черный рынок. Следовательно, действия ОГПУ против покупателей Торгсина были противоправными. Руководство ОГПУ знало о злоупотреблениях и, следуя рекомендациям руководства страны не подрывать работу Торгсина, пыталось регламентировать кампании по изъятию валюты. Экономическое управление, например, требовало отбирать переводы только в случае наличия доказательств спекуляции, то есть перепродажи валюты. Аресты «валютчиков» следовало проводить только во время совершения противозаконных сделок. Конфискация золотых и серебряных предметов домашнего обихода разрешалась только в случаях, когда их накопление носило «явно спекулятивный характер». Запрещалось обезличивать изъятое ценное имущество вплоть до решения Особого совещания при коллегии ОГПУ.

Однако валютный план был сильнее регламентаций. Насилие против покупателей Торгсина продолжалось, благо «эластичное» определение спекуляции открывало простор для злоупотреблений. ОГПУ, кроме того, чувствовало поддержку руководства страны, которое больше доверяло чекистам, чем «торгашам». Торгсин был временным экстраординарным явлением, эпизодом, тогда как политическая полиция представляла одну из основ сталинского государства. «Надо сказать спасибо чекистам», — с восторгом воскликнул Сталин после доклада о росте валютной кассы ОГПУ.

А что же люди?

Сосуществование Торгсина и антиторгсиновских рейдов ОГПУ создавало неопределенность и неуверенность. Люди пытались понять логику арестов, рационально объяснить их. Некий партиец писал в ОГПУ:

Как я понял и понимаю, к аресту подлежат, по-видимому [те], у кого имеется золото, бывшие купцы, торговцы, спекулянты, мародеры, бывшие чиновники старого режима, полиция (царская. — Е. О.) и кулачество, но не трудовой, видно, элемент, пролетарский слой и средняки, и бедняки, которые действительно должны (то есть действительно имеют право. — Е. О.) сдать золото в Торгсин, если есть, без страху и боязни.

Автор письма, как и те, кто думал как он, ошибались. Двери Торгсина были открыты каждому, у кого были валютные ценности. Неважно, кто приносил золото в Торгсин и какими путями оно ему досталось, лишь бы сдавали. Среди арестованных ОГПУ были и «бывшие», и простые советские труженики — рабочие, служащие, колхозники. Да и сам автор письма, возмущаясь действиями ОГПУ, признал, что «и пролетарий, и колхозник» заходят в Торгсин с опаской.

Люди могли успокаивать себя тем, что ОГПУ гоняется за подпольными миллионерами и его не интересуют малоимущие. Однако даже действия против «крупных держателей ценностей» в период работы Торгсина были противоправны. Начав валютные операции с населением в Торгсине, руководство де-факто разрешило ВСЕМ иметь ценности. И чем больше, тем лучше — больше принесут в Торгсин. В Торгсине не было социальной дискриминации, столь характерной для 1930?х годов. Обычные люди рисковали наравне с «богачами», решая, идти ли в Торгсин. Документы свидетельствуют, что ОГПУ проводило аресты огульно, а жертвами кампаний становились в основном «мелкие держатели ценностей». Перечисленные в документах конфискованные суммы являются зачастую чисто символическими — несколько золотых монет, несколько рублей бонами Торгсина. Среди конфискованных товаров — не меха, икра и антиквариат, а обычные продукты — банка консервов, бутылка «торгсиновки»[52], мешок муки.

Надеяться на то, что репрессии направлены лишь против спекулянтов, тоже не приходилось. Под видом борьбы со спекуляцией ОГПУ регулярно и осознанно в интересах выполнения валютного плана своего ведомства проводило аресты и конфискации во время совершения легальных операций — покупки товаров в самом магазине, а то и на дому при отсутствии совершения каких-либо сделок.

Причина арестов ОГПУ, которую пытались постичь советские граждане, решая, идти ли в Торгсин, состояла в том, что у людей было что забрать — валюта и золото. Ни пролетарское происхождение, ни мизерность накоплений, ни законность операций не гарантировали защиту от слежки, обыска, конфискации имущества или ареста. Бояться приходилось всем. Решал случай: совпадет ли поход в Торгсин с очередным рейдом ОГПУ или нет. Любое посещение Торгсина было опасно. Рутинная покупка хлеба могла стать роковой. Слово «поход», которое подразумевает лишения, трудности и опасность, как нельзя лучше подходит для, казалось бы, обыденного события — посещения магазина. Советская повседневность имела авантюрный характер. В советской жизни была обыденность приключения и в том смысле, что приключения случались каждый день, и в том, что они случались по самому обыденному поводу. Кто знает, сколько бессонных ночей провели люди перед тем, как решиться пойти в Торгсин.

Люди относились к Торгсину с недоверием, так до конца и не поверив в законность своих прав на проведение валютных операций. Не случайно во время арестов в магазинах Торгсина покупатели, как правило, не пытались защищаться, а разбегались кто куда. Работники ленинградского Торгсина признавались, что введение именных товарных книжек привело к падению сдачи ценностей, несмотря на то что при оформлении книжки не требовалось предъявлять документы, удостоверявшие личность. Распространялись слухи о том, что Торгсин «организован в помощь ОГПУ», являлся его «подсобным хозяйством», «ловушкой для сдатчиков золота», что покупателей в Торгсине фотографируют и дают о них сведения «в органы». Связь с ОГПУ отпугивала покупателей. Заведующий валдайским отделением Торгсина, например, объяснял срыв валютного плана универмага тем, что в кассе работала жена агента ОГПУ, «которую все население знает и задает вопрос, зачем она здесь посажена». В Алма-Ате люди боялись приходить в Торгсин, потому что продавцом работала жена руководителя торговой группы местного ГПУ. Во все торгсиновские конторы поступали запросы населения о том, не опасно ли получать переводы, «в связи с производимой ОГПУ выемкой» золота. Страхи были настолько расхожими, что случаи, когда поход в Торгсин проходил без последствий, могли удивить:

Гражданка деревни Чекуново зашла в магазин утром в 7 часов 30 мин., купила на 20 рублей и была удивлена, что ничего нет страшного, и рассказывает: «У нас все говорят, что как зайдешь в Торгсин, здесь тебя и арестуют. Теперь приду домой и расскажу, что совсем не так, и наших много придет покупать».

После рейда ОГПУ магазины пустовали. Слухи распространялись быстро. Покупатели затаивались, пережидали. Торговля была парализована. Так, в Херсоне в ноябре 1931 года в результате операций местного ГПУ ежедневная выручка Торгсина упала с 700 до 100 долларов. В Котласе после арестов, проведенных ОГПУ в декабре 1932 — январе 1933 года (было арестовано 100 человек), торгсиновская торговля практически прекратилась. Ежедневная выручка Торгсина в Тифлисе с октября по декабрь по той же причине упала с 800–900 рублей до 200–300 рублей в день. Управляющий Туркменской конторы Торгсина жаловался, что, едва начавшись, торговля в Керках из?за репрессий ГПУ развалилась — поступление ценностей упало с 300–400 рублей до 50–70 рублей в день. Торгсин бил тревогу и подсчитывал урон: падение валютных поступлений, негативное моральное воздействие на покупателей и международная политическая огласка, которая была на руку врагам СССР.

Репрессии страшили, но голод заставлял идти в Торгсин. Приходилось хитрить. Люди уезжали в другой город сдать ценности и купить товары. Там их никто не знал. Если видели знакомого, немедленно уходили из магазина, иногда даже не забрав ценностей. Особенно осторожничали крестьяне или, как выразился автор донесения, «особенно из деревень публика боится». В отчете Нижегородской конторы Торгсина сообщалось, что, прежде чем купить, крестьяне вели наблюдение и даже провожали покупателей до их квартир, затем снова возвращались в магазин наблюдать. Шепотом спрашивали продавца: «А меня не арестуют? У меня монеты». Похожий наблюдатель описан и в донесении уполномоченного Торгсина в Ташкенте. Напуганные арестами ОГПУ, осторожничали и горожане. В только что открывшийся универмаг в Ташкенте (март 1932 года) жители первое время несли только золото-лом, «так как этот вид ценностей не вызывал опасений у сдатчиков».

А были и такие, кто взял на вооружение методы ОГПУ. Маскируясь под агентов, они грабили покупателей Торгсина. Управляющий Московской городской конторой Торгсина предупреждал директоров подведомственных универмагов:

За последнее время вокруг н[аших] торговых точек работает шайка аферистов, которые под видом сотрудников ГПУ и МУРа заранее в магазине при сдаче ценностей или покупке товаров намечают себе жертву и по выходе н[аших] клиентов из универмагов задерживают их и отбирают ценности (тов[арные] книжки и пр.).

Ради выполнения валютного плана Торгсин защищал покупателей. В документах упоминаются случаи освобождения людей от ареста и возвращения конфискованных товаров и денег. Однако опасения, что Торгсин работал на чекистов, имели основания. В 1935 году последний председатель Торгсина М. А. Левенсон сообщал управляющим контор:

Работники НКВД имеют право в нужных случаях требовать от Вас справки о количестве сданных отдельными лицами бытовых ценностей, а также о фамилиях и адресах этих лиц, однако за получением такого рода справок они должны обращаться исключительно к администрации магазинов и скуппунктов.

Таким образом, Торгсин не возражал быть доносчиком, если это оставалось секретом для покупателя. Администрация магазинов, как следует из письма Левенсона, стала внештатным агентом «органов». У ОГПУ/НКВД имелись в Торгсине и частные агенты, внедренные или завербованные среди работников. Они поставляли информацию о валютных сбережениях граждан.

Риск и непредсказуемость последствий похода в Торгсин сохранялись для советских людей. Жизнь в СССР требовала повседневного героизма.