Глава 4. За зеркальной дверью Торгсина

Люди, пережившие голод на Украине, вспоминают магазины Торгсина как «богатые», «гарние», «великие», «где все было». «Америкой в миниатюре» назван Торгсин в одном из писем 1930?х годов. Миф о блистательном Торгсине и его товарном великолепии жив и в наши дни. Однако на деле за коротким словом «Торгсин» скрывались антиподы: столичные оазисы относительного изобилия и грязные провинциальные лабазы, в которых миллионы голодных крестьян меняли нехитрые ценности на муку, крупу и сахар. В 1933 году почти 90 % торгсинов были лавочками с оборотом менее 6 тыс. рублей в месяц; в 1934 году 1248 магазинов с оборотом не более 3 тыс. рублей в месяц обеспечивали свыше 40 % торговли Торгсина, тогда как крупных магазинов (оборот 100 тыс. рублей в месяц) было всего лишь семь. Но даже и в лучших торгсинах крупных городов лоск зачастую служил фасадом. Торгсин был плотью от плоти советской торговли и унаследовал все ее пороки.

Даже специальные магазины, которые обслуживали иностранных дипломатов, одни из лучших в Торгсине, не отвечали требованиям западного потребителя. Германский консул во Владивостоке жаловался в Наркомат иностранных дел: хорошего свежего мяса в Торгсине нет, только свинина, да и та слишком жирная и «не подходящая для еды». Дипломаты не хотели покупать мороженое мясо, «свежего же воловьего мяса, что особенно важно, свежей телятины, подходящей для еды, свежей свинины или другого свежего мяса в Торгсине не имеется. Свежей дичи (фазанов, диких уток, косуль, оленей, зайцев), которых в большом количестве стреляют профессиональные охотники в окрестностях Владивостока, в Торгсине также нет». Нет кур, свежей рыбы какого бы то ни было сорта, печально продолжал консул. В продаже, правда, были гуси, но они не выпотрошены и настолько плохо заморожены, что «при вскрытии пахнут и плохи на вкус». Масло из?за плохого качества «может едва служить для кухни, но ни в коем случае не для стола». Пшеничную муку, крупу, рис, жиры, сахар, колбасу и даже овощи германское консульство выписывало из?за границы. Скоропортящиеся продукты покупали на местном крестьянском рынке, но «мероприятия власти» его дезорганизовали, оставив консульство «без питательной мясной пищи». В заключение германский консул просил снабжать дипмиссию свежим мясом и рыбой из гостиниц для иностранцев или дома ГПУ (!).

Большинство городских торгсинов были заурядными универмагами со скудным ассортиментом. Чем дальше от столицы и крупных городов, тем хуже: маленькие грязные темные помещения, драки в огромных очередях, привычные для советской жизни всесилие продавца, грубость и хамство; в торговых помещениях и на складах — наваленный кучами товар и нежелательное соседство: колбаса и куры на бочках с селедкой, на полках продукты вперемешку с нехитрым ширпотребом. В архивных документах сохранились описания провинциальных торгсинов:

Мусор и грязь. Без отвращения нельзя войти, хотя здание большое и прекрасное (Батуми).

Темная лавочка, которую не посещает не только иностранец, но и местный житель, рискующий при сырой погоде разбиться, спускаясь с крутой горы в ту яму, в которой сидит Торгсин (Владивосток).

…сельпо являются образцами безобразно скверной работы, как внешний, так и внутренний вид магазинов не только не привлекает покупателей, а отталкивает их, грязь, темнота, холод, товары находятся в беспорядке в грязи (о магазинах Торгсина Западной области).

…в витрине выставлены две пишущие машинки и вверху бутылка водки (Осташково, Западная область).

…на Алайском базаре, где принимают ценности, окошечко кассы сделано такое маленькое и очень низкое, и для того, чтобы сдать драгметаллы, сдатчик должен стоять на коленях — иначе не может сдать. <…> Публике приходится стоять на коленях на глазах всего города, т. к. рядом — сотни народа (стоят. — Е. О.) за коммерческим хлебом;

…в наших торговых точках витрины не убраны, товар разбросан на полках в беспорядке, за прилавком и на прилавке валяются крошки и обрывки бумаги, окурки, стекла не вымыты, полы чрезвычайно грязны, повсюду следы пыли. Из числа наших предприятий лишь портовый розничный магазин добился нужных результатов (Ленинград и область).

Условия работы в Торгсине, особенно в период стремительного развертывания его торговли, были тяжелыми. Огромные очереди, нехватка работников, многосменная работа, сверхурочные. Работники воевали за выходные дни. Будни Торгсина состояли из изнуряющих производственных совещаний и политучебы, авралов по составлению детальных и частых отчетов, во время которых бухгалтеры вообще не уходили с работы домой. Директор одного из ленинградских торгсинов писал, что его сотрудники работали с утра до поздней ночи: «Часто просишь остаться — слезы, истерические слезы: „мы больше не можем, забыли о семье, не можем так работать“».

Недостаток помещений представлял хроническую проблему: специалисты ютились в комнатушках под лестницами, в чуланах, на чердаках, за картонными перегородками. Вот, например, в каких условиях работали сотрудники универмага № 4 в Ленинграде. Центральная часть бухгалтерии располагалась в комнатушке под лестницей, прозванной из?за тесноты «крольчатником». Душная комнатка высотой два метра была рассчитана максимум на 9 человек/столов, ютилось же в ней 18 человек. Если кому-то нужно было встать с места, то непременно со своих мест должны были встать еще несколько человек. Другие сотрудники бухгалтерии располагались на первом этаже за фанерной перегородкой в проходной комнате. Здесь в помещении, рассчитанном на 10–13 столов, работали 32 человека. Тут же за перегородкой в проходе располагалась общая раздевалка, на подоконнике шли многочасовые чаепития, сновали грузчики, которые вносили товар и выносили мусор, ютились уборщицы со своими орудиями производства, рядом за другой перегородкой располагался скупочный пункт с очередями и склоками. Шум, разговоры, дым от постоянного курения. К тому же в бухгалтерию все время бегали сотрудники магазина позвонить по телефону, так как на весь магазин телефонов было только два — у директора, которого старались не беспокоить, и у главного бухгалтера.

На Алайском базаре

Торгсин был полон парадоксов. Зеркальные залы в столице и темные грязные лавчонки на периферии — лишь один из них. Дефицит соседствовал с затовариванием. Залеживался не только дорогой ширпотреб из?за малого интереса к нему голодных людей, но и бесценное продовольствие и ходовые товары. Причиной была «механическая засылка» без учета сезона, спроса, национальных особенностей. В магазины поступали партии ботинок одного размера или только на правую ногу; в нищую деревню шли ненужные там шелка, в среднеазиатскую глубинку — свиные консервы и дорогие иностранные рояли, на Крайний Север к лесорубам — детские купальники, а на Кавказ — валенки. Как писали в одном письме, «посылают дрова, а вокруг леса».

Голод и острый товарный дефицит уживались в Торгсине с многотонными потерями бесценного продовольствия. Заплесневевшее пшено; сахар в грязных мешках; разложившееся мясо; макароны, зараженные тараканами; «вторично замороженная телятина»; каша из сыра и битых яиц, которые прислали, упаковав в один ящик; сгнившие гуси; более года пролежавшее и забракованное врачами сало; «зачистка» заплесневелой колбасы и «тешка куреная с плесенью»; гнилые фрукты в витрине; шоколад, который «отдает сальной свечкой»; чай с запахом парфюмерии; окаменевшие глыбы муки, которые надо было разбивать кувалдой; ржавые консервы; покрытая пылью карамель… Список можно было бы продолжить. Испорченные продукты тем не менее шли в продажу. В арсенале продавцов было много уловок. Как писали из Ленинграда: «гастрономическим товарам придана свежесть декорированием их цветами». Отдавшие ценности люди возмущались, возвращали недоброкачественный товар, требовали обмена или возврата денег.

Изыски и новшества соседствовали в Торгсине с отсутствием самого простого и необходимого. Из Ленинграда сообщали о продаже живой рыбы из аквариума, при этом там же не было гирь, а продавцы пользовались одним на всех сломанным совком для фасовки круп; кто-то договаривался с Ленжетом[43] о выпуске парфюмерии в фирменной упаковке, а в магазине рядом не было оберточной бумаги, шпагата. В декабре 1933 года, подводя итоги, ленинградский Торгсин жаловался, что из заказанных 245 т оберточной бумаги дали только 33 т. На периферии и того хуже — в ход шли газеты (если были), сахар насыпали «голыми и потными руками». Красочные проспекты рекламировали «скорняцких мастериц» и «пошив готового платья и белья», а тут же рядом в одном из лучших магазинов Ленинграда, известном как «краса Торгсина», не было обыкновенных овощей — моркови, лука, чеснока. Мелкой разменной монеты не хватало, поэтому, в убыток покупателю, либо давали сдачу в совзнаках, либо заставляли подгонять покупку под сумму.

Торгсин снабжался из скудных государственных фондов и хромал в ногу со всей советской торговлей. Перебои в поставках лихорадили и Торгсин. Из Нижнего Новгорода, например, писали, что зимой 1932 года местный Торгсин был без товаров, а весной прислали полторы тысячи ящиков и семь вагонов товара. Магазин завалили: «Все склады забили, новых складов взяли два и их заполнили, в универмаге кругом наложили кипы, ящики, почти закрыли проход покупателям». Мука и сахар не залежались, но что творилось! «Колоссальные очереди, пришлось даже конной милицией разгонять», — жаловались нижегородцы. В Петрозаводске в Торгсине в конце августа 1932 года в продаже были лишь перец и горчица. Коканд просил два вагона муки в месяц, а получил лишь 30 мешков — их хватило на один день торговли; месячная потребность в рисе составляла полтора вагона, а получили только сорок мешков, которые в Коканде продали в течение двух дней (май 1932 года). Из Киева весной 1932 года сообщали об огромных очередях. Люди «простаивали днями и ночами в продолжении недель, запруживали улицы и стимулировали развитие сыпного тифа… ежедневные драки в самом помещении Торгсина и на улице». Положение было плохим уже в преддверии массового голода. С его наступлением огромные очереди, которые выстраивались с 4–5 часов утра, и хронический недостаток продуктов стали общим местом в донесениях из провинции. В крупных городах конная милиция усмиряла отчаявшиеся толпы.

В декабре 1932 года в Харькове по денежным переводам Торгсин задолжал покупателям продуктов на 76 тыс. рублей, а по бытовому золоту — на 15 тыс. рублей. Из Средней Азии в 1933 году люди жаловались: объявят по городу, что в Торгсин поступили сахар и рис, — люди начинают сдавать ценности, а потом оказывается, что товаров так мало, что отпускают лишь по килограмму в руки. Не случайно крестьяне, отличавшиеся особой осторожностью и практичностью, старались сдавать ценности понемногу, отпиливали золото маленькими кусочками. Это явление автор одного из донесений назвал «измельчанием сдатчиков».

Покупатели старались как можно быстрее потратить торгсиновские деньги и до последней копейки, но зачастую не могли купить то, за чем пришли в Торгсин. Приходилось откладывать покупку. «Отложенный спрос» при острой потребности в товарах был еще одним из торгсиновских парадоксов. Гражданин Кутесман из Волочиска весной 1932 года жаловался:

Мне 70 лет. Дети мои в Аргентине. Живу исключительно помощью, посланными деньгами… Уже прошло четыре месяца, как мне дети прислали 35 долларов… из них после приезда в Киев насилу получил продуктов на 40 рублей, а остальные до сего времени не могу получить. Дети мои каждый раз запрашивают, получил ли я? Не знаю, что ответить. Ответить, что 4,5 месяца не получал — не хочется, чтобы враги наши знали. Писать, что «да» — так не могу, ибо обречен на голод…

Срок действия торгсиновских денег истекал, и если в магазине не было необходимого, приходилось брать то, что дают. «Круп мне не дали, сахару — тоже, — писал разочарованный покупатель. — Зато пришлось взять материи на рубаху, но шить ее нечем, так как ниток в продаже нет. Хорошо, что хоть муки дали пять кило». Некто А. И. Мамон из Самарканда жаловался в правление Торгсина, что директор местного торгсина предлагал ему в счет перевода из?за границы вместо муки, сахара и масла купить мед, шоколад и мармелад. События происходили зимой 1933 года — пик голода. Мука и крупа в самаркандском Торгсине отсутствовали, и, когда они поступят, директор не знал.

Порой, чтобы получить дефицит, покупатель брал «в нарузку» залежалый товар. Комбинации получались самые неожиданные. К чаю, например, прилагались синька, вазелин, гребенки, мыльный порошок. Залежавшийся на полках одних торгсинов товар в других местах мог быть в дефиците.

Получатели торгсиновских переводов и посылок, зная, что их задерживают и теряют, ехали за ними сами. Истории походили на анекдоты: одного клиента, которому были переведены деньги через Торгсин, вызвали из Новороссийска в Ростов-на-Дону для получения посылки. Гражданин сильно потратился на дорогу, а когда приехал, вместо посылки получил советские рубли, которые не покрыли проездных расходов. Или другой пример: получатель перевода через два месяца со дня перевода умер, не дождавшись получения денег, которые были предназначены «для поддержки его здоровья». Из Госбанка СССР, через который на Торгсин шли переводы из?за границы, гневно писали: «Торгсин, не разыскав адресата по переводам, не только не возвращает денег обратно, но даже не сообщает Госбанку о том, что адресат не разыскан. Количество рекламаций растет». В Госбанке завели специального сотрудника для приема жалоб на Торгсин.

Во время массового голода мало кто волновался о культуре торговли: голодный все стерпит за мешок муки. Но голод отступил, а вскоре и карточки отменили[44]. «Жить стало лучше, жить стало веселее», — сказал вождь. «Жить стало легче», — поправил народ. Вместо закрытых пайковых распределителей открывались магазины, доступные для всех: образцовые универмаги, фирменные магазины тканей, одежды, обуви, посуды, электротоваров; специализированные продовольственные магазины «Бакалея», «Молоко», «Гастроном». Вернулось разнообразие ассортимента: вместо неподдающегося определению «мяса» прейскуранты перечисляли говядину, баранину, свинину «жирную или средней упитанности», венские сосиски, сардельки, колбасу краковскую, полтавскую, московскую, вместо обезличенного пайкового «кондитерские изделия» — «конфекты» «Фуши-Сан», «Директорские», «Весна», «Дерби», ирис «Кошечка»; не просто обувь — а «туфли светлых тонов»; «галстухи летних расцветок»; вместо огульного «мануфактура» — подзабытые за годы бестоварья лионез, зефир, драп, бостон, крепдешин, крепжоржет. Ажиотажный спрос на шелковый подкладочный материал свидетельствовал о возвращении к шитью нарядной одежды на заказ. Ассортимент открытой торговли теперь не уступал торгсиновскому, а цены были не в золотых, а в простых рублях.

ПРЕДАННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

К середине 1930?х годов многое указывало на изменение курса страны. То, что пропаганда ранее объявляла буржуазной роскошью, становилось желательным и даже обязательным: украшения, косметика, перманентная завивка, маникюр, лакированные туфли. Всего несколько лет назад комсомолка с накрашенными губами вызвала бы гнев и ужас и была бы исключена из комсомола за моральное разложение, но времена изменились. Сталин и партия провозгласили: время радоваться жизни. Облик процветающего гражданина становился символом процветающей страны. Реклама прививала вкус к хорошим вещам и веселому досугу. Мосторг продавал вечерние платья и смокинги. Можно было вызвать такси по телефону, а не ловить извозчика. Появилось больше личных автомашин. Вырос спрос на услуги косметологов. В городах открывались парфюмерные и цветочные магазины. Букеты порой стоили двухнедельной зарплаты рабочего, но цветы раскупали. Танцы стали обязательными для всех, от школьников до командиров Красной армии. Люди отдыхали в кафе и клубах, танцевали фокстрот и томное танго, которые ранее считались признаками загнивания и развращенности капиталистического общества.

О том, насколько резким был поворот партийной линии во взглядах на образ жизни, манеру поведения, стиль одежды, может рассказать такой факт. В одном из мемуаров я нашла описание санатория ЦК ВКП(б) тех лет. Особым шиком в одежде считались шелковые пижамы, их выдавали обитателям санатория. Партийцы появлялись в пижамах не только на прогулках и в столовой. Были случаи, когда и на митингах перед трудящимися близлежащего города ораторы выступали в шелковых пижамах. Невозможно представить, чтобы партиец в послереволюционные годы или даже в период нэпа вышел «к массам» не в кожанке или военной форме, а в шелковой пижаме и лакированных туфлях. Во второй половине 1930?х это стало возможно.

Обуржуазивание быта, вещизм, пропаганду материальных ценностей в советском обществе середины 1930?х годов отмечали многие. Лев Троцкий писал о преданной революции. Социолог Николай Тимашев — «о великом отступлении». Революционера сменял карьерист, который и добивался постов для того, чтобы лучше жить. Однако списать изменения на перерождение или вырождение власти недостаточно. Новый курс касался не только партийцев, но и каждого советского человека. Исследователи объясняют резкий поворот социально-политическими причинами — необходимостью стабилизации сталинского режима. Будучи социально-экономическим историком, хочу подчеркнуть причины экономические. Пропагандируя потребительские ценности, Политбюро боролось с проблемами, порожденными многолетней карточной системой — в первую очередь, отсутствием материальных стимулов к труду. Люди должны были вновь увидеть смысл в зарабатывании денег. Не скудный паек, а магазины, полные товаров, служба быта и веселый досуг должны были вернуть интерес к работе, поднять производительность труда и усилить приток денег в госбюджет. По словам Сталина, нужно было возродить «моду на деньги». Однако Политбюро проводило реформу не за счет расширения легального предпринимательства и рынка, а за счет перераспределения скудных государственных ресурсов, не желая менять основы социалистической экономики. Кризисы снабжения и локальный голод не оставляли страну и после «великого отступления».

Тут-то и зазвучали в Торгсине призывы наладить культурную торговлю, заняться рекламой, изучать потребительский спрос, следить за модой, проводить декадники чистоты и т. д. и т. п.

Однако легче было сказать, чем сделать. Например, кадровый вопрос. Даже в элитной Ленинградской конторе в период ее расцвета (весна 1935 года) 60 % работников имели лишь низшее образование, включая самого управляющего конторы, его зама, ответственных руководителей групп, а также практически всех директоров магазинов и баз, их замов и почти всех заведующих отделов в магазинах и на базах. Подавляющее большинство продавцов (почти 80 %) закончили лишь начальную школу. Среднее образование имели менее трети работников Ленинградской конторы — главным образом бухгалтеры, кассиры, экономисты. И всего лишь 14 человек, или менее 1 % общего состава Ленинградской конторы Торгсина, в 1935 году имели высшее образование: два старших бухгалтера, три кассира, инспектор, четверо экономистов и юрист.

В глубинке картина повальной необразованности, а то и элементарной неграмотности торгсиновских работников будет еще более удручающей. Например, в руководящем составе среднеазиатских контор Торгсина (управляющие контор, уполномоченные правления в республиках, директора агентств и магазинов) не было ни одного человека с высшим образованием. Только двое закончили реальное училище, остальные имели за плечами лишь начальную школу. Высшее образование в руководящем аппарате среднеазиатского Торгсина было у двух специалистов: экономиста и юрисконсульта, который закончил юридический факультет при царе. Из-за высокой текучести кадров и нехватки людей брали на работу кого придется: престарелых учили отмерять и считать, колбасники работали в парфюмерии. Пытаясь поправить положение, правление присылало в регионы на подмогу работников из Москвы, но удержать их в глубинке из?за плохих условий работы и трудностей с жильем было почти невозможно.

Социальный состав торгсиновских кадров свидетельствует о том, что их основной контингент составляла крестьянская молодежь, которая, спасаясь от коллективизации, переехала в город. Например, почти 60 % общего кадрового состава Ленинградской конторы составляли бывшие крестьяне. Те из них, кто в городе смог получить среднее специальное образование, воспользовавшись льготным доступом к обучению, работали кассирами, продавцами, но значительное число бывших крестьян было занято на неквалифицированной работе обслуживающего персонала. Около четверти всего кадрового состава ленинградского Торгсина были выходцами из мещан со средним и высшим образованием. На первый взгляд поражает, что почти половина их работала в обслуге. Видимо, это были лишенцы, которые не могли получить иной работы по причине своего социального происхождения. Выходцы из рабочих составляли в Ленинградской конторе около пятой части кадрового состава. Они были продавцами или подсобными рабочими. Из бывших дворян в Ленинградской конторе работали три человека.

ЛЕГЕНДА О МЕШКЕ С ХЛЕБОМ

С отмены карточек и начала «великого отступления» не прошло и пары лет, а в стране опять начался голод. Неурожай и государственные заготовки зерна привели к тому, что колхозы остались без хлеба. Из-за отсутствия кормов начался падеж скота. С ноября-декабря 1936 года в Москву из местных управлений НКВД потоком пошли спецсообщения. География хлебного кризиса была обширна — Воронежская, Горьковская, Кировская, Курская, Куйбышевская, Оренбургская, Саратовская, Сталинградская, Челябинская, Ярославская области, Ставрополье, Мордовия, Чувашия, Республика немцев Поволжья, Башкирия.

Наиболее тяжелое положение сложилось на Волге. К началу весны 1937 года 60 из 87 районов Куйбышевской области были «охвачены продзатруднениями». В 36 районах секретные сводки НКВД отмечали случаи употребления в пищу суррогатов, в 25 — опухания от голода, в 7 — зарегистрировано 40 случаев смерти от голода. В феврале 1937 года в Саратовской области голодали 47 семей (7 районов, 201 человек), в начале марта — 111 семей (21 район, 486 человек). В Республике немцев Поволжья в январе 1937 года голодали 7 семей (3 кантона, 26 человек), в феврале — 40 семей (8 кантонов, 177 человек), к началу марта — 106 семей (409 человек), в марте — 111 семей (447 человек).

За бесстрастной статистикой — трагедия тысяч людей. Сводки рассказывают: Саратовская область, Макаровский район. В колхозе «12 лет РККА» колхозники вырывали из земли на скотомогильниках трупы павших животных и употребляли их в пищу. В колхозе «Ленинский путь» колхозница Морозова ходила по селу и собирала падаль. Ее дети от недоедания опухли. Полученные ею 99 кг хлеба на 99 трудодней были израсходованы раньше. Колхозница Жижина беременная, больная, двое ее детей находились в опухшем состоянии. Старшая дочь ходила по селу, собирала падаль. Завхоз колхоза Юдин «отпустил для питания» Морозовой и Жижиной голову павшей лошади. В колхозе им. Пугачева завхоз Уваров выдал конюху Зайцеву мясо павшей лошади на общественное питание. Извлечен из петли колхозник Елисеев В. П., 25 лет, попытка самоубийства связана с отсутствием продовольствия…

Голодные крестьяне и те, кто хотел запастись хлебом на случай голода, хлынули в города. География хлебных затруднений расширилась, охватив промышленные центры Ивановской, Калининской, Ленинградской, Свердловской и других областей. Огромные злые очереди выстроились по всей стране.

К счастью, урожай 1937 года был рекордным, и голод отступил. Но люди не верили в будущее благополучие. Во время уборочной страды на Волге, в Саратовской области, появилась легенда. Она быстро разошлась среди волжских крестьян и перекинулась в соседние области. В материалах НКВД рассказы крестьян получили зловещее название — «Легенда о мешке с хлебом, луже крови и таинственном старике». Вот один из вариантов легенды. В колхозе «Верный путь» (Казачкинский район, Саратовская обл.) колхозница Байбара рассказывала: «Из села Казачка шел муж с женой по направлению в село Успенку, и на дороге среди хлебов ржи нашли мешок с хлебом. Стали они поднимать его и никак не поднимут. Тогда они вернулись домой, запрягли лошадь и поехали за найденным мешком с хлебом. Но на том месте, где раньше был мешок, сидела женщина во всем белом, и вокруг нее была лужа крови. Когда эту женщину спросили, где мешок, она ответила, что мешка нет и вы его не возьмете. Этот мешок предсказывает то, что в этом году будет сильный урожай, но убирать его будет некому, потому что будет сильная война…»

Легенда о мешке с хлебом

В других вариантах легенды (всего в материалах НКВД их пять) также появлялись то огненные столбы, то чаны с кровью, то старик, который толкует виденное, то «женщина в белом» — образ смерти в народных сказах, но неизменно в центре — неподъемный мешок с хлебом, который вроде бы и лежит на виду посреди дороги, да взять его крестьянин не может. Не пришлось долго ждать, чтобы грустные пророчества сбылись. Осенью 1939 года в период финской кампании в стране вновь начались продовольственные трудности. Местное руководство стало вводить пайки и продуктовые карточки. А впереди ждала большая война.

Малообразованным выходцам из деревни культурная торговля давалась тяжело. Хамство начиналось у самого входа. «Наши сторожа, которые стоят около дверей, — говорилось на собрании работников Узбекской конторы Торгсина, — привыкли толкать публику, прямо как немые… хватают за пояс и тащат». Отгоняя пинками тех, кто был не при валюте, сторожа заискивали перед завсегдатаями, стреляли у них торгсиновские папиросы.

Этика профессионального поведения с трудом утверждалась в экономике дефицита, где торговый работник был фигурой властной, а покупатель — заискивающим ничтожеством. Причастность к элитной торговле становилась источником кичливости и хамства. Типичным был продавец, который либо не обращал внимания на просьбы и жалобы покупателя, либо грубил, грозил и приказывал. «Работают криком, кулаками и руганью…» — сообщалось в одном из актов проверки Торгсина.

Мир магазинов Торгсина, воссозданный по архивным документам, подобен миру рассказов Зощенко: склоки, пьянство на работе, интриги, адюльтер, доносительство, подсиживание, семейственность. Торгсин был по преимуществу «мужским предприятием»[45], поэтому, несмотря на запреты, продавцы в кепках, шапках и с папиросой во рту были распространенным явлением. Справедливости ради следует сказать, что курили и покупатели. Любопытный случай сохранился в архиве. Дело было в ноябре 1935 года в Ленинграде. В магазине Торгсина на улице Желябова к продавщице музыкального отдела Кутуевой подошел покупатель, некто гражданин Дудников Б. Л., и попросил проиграть на патефоне одну из имевшихся у него пластинок. Продавщица «из любезности» согласилась. Прослушав пластинку, Дудников стал просить проиграть еще. Получив отказ, «гр. Дудников оскорбил продавца, бросив в него (у слова «продавец» в советских документах не было женского рода. — Е. О.) горящей папироской, в чем проявил явное хулиганство».

Торгсин — не отдельные зеркальные магазины в крупных городах, а Торгсин как феномен крестьянской страны — не стал образцом культурной торговли, но все же, несмотря на «родимые пятна» и изъяны, он был шагом к современной культуре потребления. Спрос в Торгсине отражал изменение вкусов. Покупатели расставались с XIX веком. XX век формировал новые пристрастия. Некогда популярные романсы и цыганские песни уже не привлекали людей. Стремительно рос спрос на современные пластинки с джазом и танго. На смену женским широкополым шляпам пришли вязаные береты, повседневной обувью стали удобные спортивные туфли — «торгсинки», летом горожане гонялись за пляжными «плимсолями». Советские покупатели в Торгсине пытались следовать веяниям нового времени. Показательна история о том, как туркменский потребитель открыл для себя хозяйственное мыло. В докладе о работе Торгсина в Туркмении сообщалось, что вначале хозяйственное мыло было не в ходу, так что приходилось даже перебрасывать его запасы в Узбекистан, где потребитель уже хорошо знал этот товар. В середине 1933 года произошел перелом и спрос на хозяйственное мыло стал быстро опережать его поставки в Среднюю Азию.

Торгсин, с огрехами и топорно, но приобщал советских потребителей к новым видам торговли и услуг, открывал для них новые товары.