XIII

Дня через три-четыре после приезда в Москву, я переехал во «второй дом советов», как была перекрещена реквизированная гостиница «Метрополь». Гостиница эта, когда-то блестящая и роскошная, была новыми жильцами обращена в какой-то постоялый двор, запущенный и грязный. С большими затруднениями мне удалось получить маленькую комнату в пятом этаже.

Хотя электрическое освещение и действовало, но в виду экономии в расходовании энергии, можно было пользоваться им ограниченно. Поэтому не действовал также и лифт, и коридоры и лестницы освещались весьма скупо. Но против этого ничего нельзя было возразить, ибо в Москве было полное бедствие, и в частных домах электричество было выключено, и жителям (читай «буржуям» или «нетрудовому элементу», в каковой включались и все низшие сотрудники советских учреждений) предоставлялось освещаться, как угодно. Конечно, было совершенно понятно, что в ту эпоху всеобщего бедствия пользование энергией было ограничено, но, увы, это ограничение происходило за счёт лишения её только «буржуев». Трамваи ходили редко, улицы тонули во мраке и пешеходы с трудом пробирались по избитым (а зимою загромождённым сугробами снега) улицам. Но около Кремля и в самом Кремле всё было залито электричеством.

В «Метрополе» также, как и в других первоклассных отелях, по распоряжению советского правительства могли жить только ответственные работники, по должности не ниже членов коллегии, с семьями, и высококвалифицированные партийные работники. Но, разумеется, это было только «писанное» право, а на самом деле отель был заполнен разными лицами, ни в каких учреждениях не состоящими. Сильные советского мира устраивали своих любовниц («содкомы» — содержанки комиссаров), друзей и приятелей. Так, например, Склянский, известный заместитель Троцкого, занимал для трёх своих семей в разных этажах «Метрополя» три роскошных апартамента. Другие следовали его примеру и все лучшие помещения были заняты разной беспартийной публикой, всевозможными возлюбленными, родственниками, друзьями и приятелями. В этих помещениях шли оргии и пиры… С внешней стороны «Метрополь» был как бы забаррикадирован — никто не мог проникнуть туда без особого пропуска, предъявляемого в вестибюле на площадке перед подъёмом на лестницу, дежурившим день и ночь красноармейцам.

— Зачем эти пропуски? — спросил я как-то дежурившего портье-партийца.

— А чтобы контрреволюционеры не проникли, — ответил он.

Как я выше указал, «Метрополь» был запущен и в нём царила грязь. Я не говорю, конечно, о помещениях, занятых сановниками, их возлюбленными и пр. — там было чисто и нарядно убрано. Но в стенах «Метрополя» ютились массы среднего партийного люда: разные рабочие, состоявшие на ответственных должностях, с семьями, в большинстве случаев люди малокультурные, имевшие самое элементарное представление о чистоплотности. И потому нет ничего удивительного в том, что «Метрополь» был полон клопов и даже вшей… Мне нередко приходилось видеть, как женщины, ленясь идти в уборные со своими детьми, держали их прямо над роскошным ковром, устилавшим коридоры, для отправления их естественных нужд, тут же вытирали их и бросали грязные бумажки на тот же ковёр… Мужчины, не стесняясь, проходя по коридору, плевали и швыряли горящее ещё окурки тоже на ковры. Я не выдержал однажды и обратился к одному молодому человеку (в кожаной куртке), бросившему горящую папиросу:

— Как вам не стыдно, товарищ, ведь вы портите ковры…

— Ладно, проходи — знай, не твоё дело, — ответил он, не останавливаясь и демонстративно плюя на ковёр.

Особенно грязно было в уборных. Всё было испорчено, выворочено из хулиганства, как и в ванных (их нагревали раз в неделю, по субботам), куда пускали за особую плату.

Администрация «Метрополя» состояла из управляющего и целого штата счетоводов, конторщиков и пр. Все они воровали и тащили, что можно. Так, когда я поселился в «Метрополе», там только что сместили и, кажется арестовали управляющего Романова, который по данным ревизии наворовал серебра и разных дорогих предметов на два миллиона.

За администрацией следила ячейка, в которую входили все коммунисты, жившие в «Метрополе». Во главе ячейки стояло бюро её, председателем которого был некто товарищ Зленченко. Это был странный субъект, не то полусумасшедший, не то шарлатан, а может быть и то и другое вместе. Он вечно и кстати и некстати (большею частью совсем некстати) говорил о своей неподкупной честности, о своей преданности коммунистическим идеалам. Он вечно суетился, всех куда-то призывал и всем и каждому старался зарекомендовать себя, как стопроцентного партийного человека. С его уст не сходила крикливая фраза «на основании партийной дисциплины», с которой он лез ко всем и каждому, кстати и опять-таки, главным образом, некстати.

Равным образом он всем и каждому торопился показать целое угнетающее душу досье, состоявшее из оригинальных писем и фотографических копий с них, адресованных ему разными выдающимися социалистическими деятелями..

И уже при первом же знакомстве со мною, он настойчиво стал звать меня к себе, в комнату, «по очень важному партийному делу». Я зашёл.

— Вот, товарищ Соломон, посмотрите, — сказал он, подавая мне досье. — Вы сможете теперь сами убедиться, что Зленченко известен в партии… Вот это, например, письмо тов. Ленина…

И он заставил меня читать целую кучу самых незначительных писем и записок. В одном Ленин писал ему: «Благодарю Вас, тов. Зленченко, за пересланную Вами книгу. С товарищеским приветом Ленин». В другом тот же Ленин писал ему, что «к сожалению, не могу с Вами повидаться, так как очень занят…» В третьем Крупская уведомляла его, что «… завтра Владимир Ильич примет Вас в три часа дня…» Его досье было набито такими ничего не значащими письмами: были записки от Жореса и других социалистов. Он смаковал их и прочтя, спрашивал меня: «Вы понимаете ведь это САМ Ильич писал мне?..»

И тут же он наивно старался выпросить у меня местечко для себя. Пользуясь своим положением председателя ячейки, он однажды около 11-ти часов вечера вошёл в комнату одной дамы, коммунистки, служившей в моём комиссариате и в резкой форме потребовал, чтобы она немедленно уступила ему свою комнату, так как она одинока, а он с семьёй теснится в меньшей комнате. Та не спорила, но просила отложить переселение до утра. Но он, повторяя «Вы должны, товарищ, подчиняться партийной дисциплине», потребовал, чтобы она через час освободила свою комнату, и в первом часу ночи, не дав ей как следует собраться, стал втаскивать свои чемоданы, ребёнка… И всё время подгонял её именем «партийной дисциплины»…

Не знаю уже чем, но я заслужил с его стороны особое внимание, и он явился моим настоящим мучителем: вечно лез ко мне и безвкусно твердя «партийная дисциплина», обращался ко мне со всякими «партийными» требованиями. И вскоре он втянул меня в дела ячейки в качестве вечного председателя общих собраний членов ячейки, затем председателем общих собраний всех живущих во «Втором Доме советов» (т.е. партийных и внепартийных) и председателя организуемых им чуть не ежедневно товарищеских судов.

Большинство этих «процессов» состояло из личных дрязг и недоразумений, происходивших на почве кухонных столкновений между женщинами. Помимо примусов и разных других нагревателей, живущие в «Метрополе» пользовались для своих готовок общей, громадной кухней, которая предоставлялась в распоряжение в определённые часы после того, как кончалась выдача обедов. Вот тут-то и выходили недоразумения с криками, визгами, истериками и, как финал, обращениями к товарищескому суду ячейки… Обмен (сознательный или по ошибке) кастрюлями, сковородами, ложками, ножами, похищения у зазевавшихся целых кастрюль с приготовленной уже едой, яиц и прочей провизии — таковы были по большей части предметы этих утомительных и нудных, и таких пошлых «судебных процессов». Жалующиеся плакали, кричали друг на друга, на судей, каждая требуя для себя благоприятного решения. Вызывались свидетели, которых будили телефонными звонками и требовали (конечно, неутомимый Зленченко «на основании партдисциплины), ибо эти процессы всегда разбирались по ночам… Приговоры суда были безапелляционные, что вносило ещё большее озлобление… И я не преувеличиваю, утверждая, что почти каждую ночь, усталый от своей работы, я должен был копошиться в этом кухонном белье, в этой обывательской грязи…

И к этому «товарищескому» суду обращались не только жёны рабочих и вообще малокультурные женщины, нет, мне вспоминается, как однажды Зленченко прибежал ко мне и, смакуя заранее «сенсационное» дело (он, этот праздношатающийся бездельник и пустопляс, со вкусом вникал в эти «дела», плавая в них, как рыба в воде), заявил мне:

— Ах, товарищ Соломон, хорошо, что я застал вас… сегодня предстоит сенсационное дело… Жена высококвалифицированного товарища…. известного… стоящего на высоком посту, товарища Овсеенко-Антонова (В.А. Овсеенко — Антонов, с которым я познакомился в Берлине, когда он, будучи командующим одной из красноармейских армий, приезжал с какой-то комиссий для обсуждения разных вопросов (не помню уж, каких), был впоследствии полпредом и вообще всё время стоял и сейчас стоит на весьма высоких постах. — Автор.), требует суда… Возмутительная история… Товарищ X. на кухне похитила у неё, имейте в виду, при свидетелях, целую кастрюлю молока, вскипячённого для своих детей…

Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (1884–1939) — видный советский военный деятель. В революционном движении — с 1901 г. В партию большевиков вступил в июне 1917 г. Во время Октябрьского вооружённого восстания — член Петроградского Военно-революционного комитета, один из руководителей штурма Зимнего дворца. На II Всероссийском съезде Советов вошёл в состав Совета Народных Комиссаров в качестве члена Комитета по военным и морским делам. В конце 1917 — начале 1918 г. командовал советскими войсками, боровшимися против калединцев и Центральной рады. С марта по май 1918 г. — командующий войсками Юга России: с января по июнь 1919 г. — командующий Украинским фронтом. В 1922–1924 гг. — начальник Политуправления Реввоенсовета Республики. В последующие годы был на советской, военной, дипломатической работе. В 1923–1927 гг. примыкал к троцкистской оппозиции, в 1928 г. порвал с ней.

См. Ф.Ф. Раскольников На боевых постах. М. 1964.

АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО (настоящая фамилия — Овсеенко) Владимир Александрович (9.3.1883, Чернигов — 10.2.1938), партийный деятель, дипломат. Сын поручика. Образование получил в Петербургском юнкерском училище (1904). С 1901 активно участвовал в революционном движении, в 1903 вступил в РСДРП (меньшевиков). Был одним из организаторов восстания в Севастополе в 1906, за что был приговорён к смертной казни, заменённой 20 годами каторги. Бежал из места заключения и скрывался в Финляндии, Москве и Петербурге. С 1910 в эмиграции. В мае 1917 вступил в РСДРП(б). С сентября 1917 комиссар Центробалта при Финляндском генерал-губернаторе. В окт. 1917 входил в состав и был секретарём Петроградского военно-революционного комитета (ВРК), был одним из руководителей т.н. «штурма» Зимнего дворца, арестовал членов Временного правительства. Когда было сформировано первое большевистское правительство — СНК, Антонов-Овсеенко занял в нём пост наркома почт и телеграфов. В нояб. — дек. 1917 командующий войсками Петроградского речного округа. С дек. 1917 командующий красными войсками на Украине, в марте–мае 1918 главнокомандующий красными войсками на Юге России. С мая 1918 член Высшего военного совета, в сент. — окт. 1918 командующий группой армий Восточного фронта, с нояб. командующий Особой группой войск Курского направления и командующий Советской армией Украины. В январе — июне 1919 командующий Украинским фронтом. В сент. 1918 — мае 1919 член Реввоенсовета Республики. Занимая крупные военные посты, Антонов-Овсеенко не обладавший военными талантами, оставался прежде всего политическим руководителем. Во время командования им войсками на подчинённой ему территории широко применялись расстрелы заложников, а также массовые репрессии против «классовых врагов» и «националистов».

В апр. 1919 переведён на хозяйственную работу и назначен председателем Тамбовского губисполкома. Жёсткие меры Антонов-Овсеенко, в т.ч. по продразвёрстке, во многом способствовали тому, что доведённое до предела крестьянство Тамбовской губернии авг. 1920 подняло восстание, во главе которого встал А.С. Антонов. Антонов-Овсеенко в апреле 1920 был переведён в Москву, где последовательно занимал посты члена коллегий Наркомата труда, НКВД, Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, пред. Военного ведомства в Главкомтруде, зам. пред. Малого СНК РСФСР. февр. — авг. 1921 пред. Полномочной комиссии ВЦИК по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии. После разгрома Антоновского восстания войсками М.Н. Тухачевского под руководством Антонова-Овсеенко были предприняты массовые и неадекватно жестокие репрессии к участникам восстания, а также «пособникам», членам их семей и т.д. Фактически вся губерния была залита кровью. 11.06.1921 он вместе с Тухачевским подписал приказ, предусматривавший немедленный расстрел без суда для «граждан, отказывающихся называть своё имя», заложников, «в случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье», кроме того семьи, укрывавшие членов семьи или имущество бандитов, объявлялись бандитами с немедленным расстрелом и т.д. С авг. 1922 по янв. 1924 нач. Политуправления Реввоенсовета Республики (с 1923 — Реввоенсовета СССР). В 1923-27 примыкал к Л.Д. Троцкому, но в 1928 порвал с ним. В 1925 за связь с Троцким был снят с руководящих постов и назначен полпредом в Чехословакии. С 1928 полпред в Литве, с 1930 — в Польше. С 1934 прокурор РСФСР, на этом посту содействовал установлению практики приговоров по «пролетарской необходимости». Во время Гражданской войны в Испании в 1936-37 занимал пост генерального консула в Барселоне — через этот город проходило подавляющее большинство военных грузов из СССР для коммунистических формирований. Отозван в Москву и 13.10.1937 арестован. Признан виновным в принадлежности к «троцкистской террористической и шпионской организации» и 08.02.1938 приговорён к смертной казни. Расстрелян. В 1956 реабилитирован.

Использованы материалы из кн.: Залесский К.А. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. Москва, Вече, 2000

Антонов-Овсеенко (наст. фам. Овсеенко) Владимир Александрович (1883, Чернигов — 1938) — активный участник Октября, сов. военачальник, дипломат. Род. в семье строевого офицера. В 1901 окончил Воронежский кадетский корпус и по требованию отца поступил в Николаевское военное инженерное уч-ще. Отказался присягнуть «на верность царю и отечеству», объясняя это «органическим отвращением к военщине», и после краткосрочного ареста был отдан на поруки отцу. В 1902 ушел из дома и работал чернорабочим и кучером. Поступил в Петроградское юнкерское уч-ще и вёл там рев. пропаганду. В 1902 Антонов-Овсеенко вступил в РСДРП. После окончания уч-ща в 1904 служил в Варшаве, где основал Варшавский военный комитет РСДРП и вел агитационную работу среди солдат и офицеров. В рев. 1905 — 1907 был одним из руководителей восстания в Новой Александрии в Польше и в Севастополе, за что был приговорен к смертной казни, замененной 20 годами каторжных работ. Бежал. Под чужими именами работал в Финляндии, Петрограде, Москве. В 1910, спасаясь от ареста, эмигрировал во Францию, где примкнул к меньшевикам. Во время мировой войны сотрудничал в газетах, солидаризуясь с большевиками в их отношении к войне. В 1917 по амнистии Антонов-Овсеенко вернулся в Россию, вступил в петроградскую организацию большевиков и вскоре вошел в число ее руководителей. Антонов-Овсеенко был одним из главных организаторов Октябрьского переворота. Член ВРК, он командовал захватом Зимнего дворца и арестом Временного правительства. На II Всеросс. съезде Советов Антонов-Овсеенко вошёл в состав СНК — первого Советского правительства — наркомом по военным и морским делам. Принял активное участие в подавлении выступления войск А.Ф. Керенского и П.Н. Краснова, вышедших на подступы к Петрограду. В период гражданской войны занимал ответственные командные должности. Участвовал в разгроме калединцев и корниловцев. В то же время решал социальные вопросы. Харьковские рабочие попросили Антонов-Овсеенко помочь им получить деньги, к-рые предприниматели не выплачивали своевременно из-за введённого 8-часового рабочего дня. Антонов-Овсеенко посадил 15 капиталистов в вагон поезда и объявил, что или они соберут миллион наличными, или их отправят на работу в рудники. Деньги были собраны, что вызвало восторг В.И. Ленина, к-рый отправил телеграмму: «Особенно одобряю и приветствую арест миллионеров-саботажников в вагоне I и II класса. Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники. Ещё раз приветствую вас за решительность и осуждаю колеблющихся». Решительно и жёстко действовал Антонов-Овсеенко как уполномоченный ВЦИК по продразвёрстке в Витебской губ. и при подавлении крестьянского восстания в Тамбовской губ. Принимал активное участие в гос. строительстве: был членом коллегии Наркомтруда и НКВД, зам. председателя Малого Совнаркома, начальником Политуправления Реввоенсовета Республики. В 1924 — 1934 на дипломатической работе в Чехословакии, Литве и Польше. С 1934 прокурор РСФСР. В 1936 — 1937 — генеральный консул СССР в Испании. В 1937 Антонов-Овсеенко занял пост наркома юстиции РСФСР, но вскоре был арестован и Военной коллегией Верховного суда СССР приговорён к расстрелу как руководитель «троцкистской террористической и шпионской организации». Был восстановлен в партии и реабилитирован посмертно в 1956.

Использованы материалы кн.: Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997 г.

Антонов-Овсеенко (наст. фам. Овсеенко) Владимир Александрович (9 марта 1883, Чернигов, — 10 февр. 1938). Из семьи офицера. В рев. движении с 1901 (Варшава). Чл. РСДРП с 1902 (Петербург). Окончил Владимирское пех. уч-ще (1904. Петербург). В Рев-ции 1905 — 1907 один из руководителей воен. восстаний в Польше, Севастополе. В 1906 приговорён к смертной казни, заменённой 20 годами каторги; бежал. С 1910 в эмиграции; примыкал к меньшевикам-партийцам. В кон. 1914 заявил о солидарности с большевиками по вопросу об отношении к империалистич. войне.

С мая 1917 в России, вступил в большевист. партию в Петрограде. Чл. Воен. орг-ции при ЦК РСДРП(б); был направлен ЦК в Гельсингфорс, вёл рев. работу среди солдат Сев. фронта и моряков Балтфлота, один из ред. газ. «Волна». Участник Всерос. конференции фронтовых и тыловых орг-ций РСДРП(б) (июнь). После Июльского кризиса заключён в петрогр. тюрьму «Кресты»; совм. с Ф.Ф. Раскольниковым от имени арестованных большевиков подписал протест Врем. пр-ву против необоснованного ареста. 4 сент, освобожден под залог. Центробалтом назначен комиссаром при ген-губернаторе Финляндии, Участвовал во Всерос. Демокр. совещании (сент.).

Дел. 2-го съезда моряков Балтфлота (сент- окт.), огласил текст воззвания «К угнетённым всех стран». 30 сент. избран чл. Финл. обл. бюро РСДРП(б). Чл. Орг. к-та и дел. съезда Советов Сев. области (окт.), избран чл. исполкома. 15 окт. участвовал в работе конференции воен. орг-ций РСДРП(б) Сев. фронта, от к-рого в нояб. избран чл. Учред. Собр. Чл. и секр. Петрогр. ВРК, с 21 окт. чл. Бюро ВРК. 23 окт. на заседании Петрогр. Совета РСД проинформировал о том, что большинство частей гарнизона выступает за установление власти Советов, что под большевист. контролем оружейные з-ды и склады, укреплено внеш. кольцо оборони Петрограда, вооружается Кр. Гвардия, парализованы действия штаба Петрогр. ВО и Врем. пр-ва.

С 24 окт. чл. Полевого штаба ВРК, один из организаторов операций по блокированию Зимнего дворца; из Петропавл. крепости вечером 25 окт. направил ультиматум Врем. пр-ву. 26 окт. один из руководителей захвата Зимнего дворца и ареста Врем. пр-ва. Доложил 2-му Всерос. съезду Советов РСД о заключении в Петропавл. крепость министров Врем. пр-ва; избран чл. Президиума съезда. Вошёл в СНК — чл. К-та по воен. и мор. делам (нарком; отвечал за внутр. фронт). Во время подавления выступления А.Ф. Керенского-П.Н. Краснова (27 окт-2 нояб.) чл. штаба Петрогр. ВО и пом. команд, войсками ВО, с 9 нояб. команд, войсками ВО. Вечером 28 нояб. в Петрограде был схвачен юнкерами, к-рые не расстреляли Антонова-Овсеенко — надеялись обменять его на 50 арестованных юнкеров, утром 29 нояб. при посредничестве амер. журналиста А.Р. Вильямса освобождён рев. моряками.

С дек. команд, войсками в боях с казаками атамана А.М. Каледина на Дону, с гайдамаками Центр. Рады и австро-герм. оккупантами на Украине. Один из организаторов Кр. Армии. В кон. авг – нач. сент. 1918 возглавлял сов. делегацию на переговорах в Берлине с представителями герм. пр-ва о возможности участия нем. войск в вооруж. борьбе с англ. оккупантами на севере Европ. России. В годы Гражд. войны на воен., затем, на гос. и дипл. работе. 13 окт. 1937 арестован и 8 февр. 1938 Воен. коллегией Верх. суда СССР приговорён к расстрелу по обвинению в принадлежности к рук-ву «троцкистской террорист и шпионской орг-ций». В 1956 реабилитирован.

Использованы материалы статьи В.Н. Заботина в кн.: Политические деятели России 1917. биографический словарь. Москва, 1993.

Сочинения:

Под вымпелом Октября, М., 1923;

В семнадцатом году, М., 1933: В революции, М. 1983;

За работой (Набег Краснова), в кн.: Воспоминания о В.И. Ленине, т. 5, М., 1990.

Литература:

Paкитин А. В.А. Антонов-Овсеенко. Л., 1989.

И было разбирательство, тянувшееся всю ночь…

Но среди этих кухонных «сенсационных дел» встречались и дела с особенным привкусом, в которых, хотя и сказывалась та же пошлость и мещанство, но было и нечто от великого человеконенавистничества… Я приведу вкратце описание одного такого дела, сохранившегося у меня в памяти, в надежде, что читатель не посетует на меня за это, ибо в нём недурно характеризуются нравы «товарищей»…

Сперва несколько слов о составе суда. Членами его, кроме меня, председателя были: Дауге, московский зубной врач, очень известный в Москве в высокоаристократических сферах, старый партийный работник, довольно популярный в Латвии, как второстепенный поэт, человек очень приличный, и Сергей Александрович Гарин. Последний представляет собою интересную фигуру.

После большевистского переворота он, находясь в то время с семьёй в Копенгагене в качестве представителя Красного Креста, самостоятельно объявил себя представителем советского правительства, держал себя, как посланник, входил в переговоры с негоциантами о покупке разных товаров… Ему верили в Дании. Но это неудивительно. А удивительно то, что само советское правительство поверило ему, принимало всерьёз его донесения и визы, и писало ему. Когда я был в Берлине, мне, по поручению Коминдела, раскусившего, наконец, что это просто самозванец, пришлось дезавуировать его и потребовать, чтобы он возвратился в Россию. Он вступил со мной в оживленную переписку… Когда приезжавший в Берлин Красин поехал через Копенгаген в Стокгольм, где находилась его семья, я просил его повидаться с Гариным и постараться подействовать на него… Затем я потерял Гарина из вида и встретился с ним уже в «Метрополе», где и познакомился с ним, как с членом товарищеского суда… Он жил в «Метрополе», занимал со своей семьёй в нескольких этажах несколько комнат. Он был членом коллегии ВЧК, и его боялись и относились к нему с почтением. Ходил он в чёрной кожаной куртке (мундир чекистов), на которой у него был нацеплен университетский жетон. Всем и всякому он говорил, что он писатель, автор «Детства Темы» и других произведений покойного Михайловского-Гарина…

Затем он был удалён за какие-то неблаговидные действия из коллегии ВЧК и стал председателем Народного суда… Он часто зазывал меня к себе. Жил он широко — утончённые яства, вина… И он и его семья щеголяли драгоценностями… Но однажды он был арестован по обвинению в вымогательстве, взяточничестве и пр. Тут вскрылось, что окончил он только городское училище и пр. Ему угрожал расстрел… Но в конце концов, хотя и признанный виновным, он получил какое-то место в Одессе…

И вот однажды ко мне снова влетел Зленченко. Он весь сиял от предвкушений…

И захлёбываясь и не скрывая своего восторга, он сообщил мне, что сегодня предстоит «важное, сногсшибательное дело»….

— Вы знаете товарища Певзнера? Как, нет? О, это крупный, известный партийный работник (Действительно, крупный партийный работник, всё время занимавший видные места. — Автор.) выдающейся товарищ. Он только что прибыл с юга… Так вот он внёс мне заявление, что живущая здесь со своим мужем… они только что поженились… товарищ Гиммельфарб состояла у Деникина в Одессе шпионкой, выдавая скрывающихся во время оккупации Одессы большевиков, и что, благодаря ей, масса их была расстреляна… У него куча свидетелей… Вы видите, кем наполнен «Второй дом советов»?… Нужна хорошая метла…

Гиммельфарба я немного знал ещё до революции, когда он работал в каком-то издательстве, не помню уж, в качестве кого… Затем я встретил его уже в «Метрополе». Это был, как мне кажется, довольно приличный человек, хотя примазавшийся к большевикам уже после переворота. Он занимал какое-то место, довольно ответственное, в одном из советских учреждений. Жены его я не знал да и с ним был мало знаком.

Сообщая мне об этом предстоящем деле, 3ленченко, этот неумный бездельник, уже заранее, до суда, решил дело, и считал, что тут и речи быть не может о ложном заявлении со стороны «такого выдающегося товарища», как Певзнер, прибывшего в Москву для весьма ответственной партийной работы, к которой он не может приступить, ибо ему негде жить (в «Метрополе» и вообще в Москве, был, тянущийся до сих пор, жилищный кризис). Он-де, с удивлением и негодованием встретился с женой Гиммельфарба, которая с мужем живёт в этом доме советов… Её-де, по решению Зленченко, необходимо в порядке постановления товарищеского суда, выселить… тогда и муж выселится, и можно будет их комнату предоставить «заслуженному» товарищу Певзнеру… Зленченко — это было его обыкновение — уже заранее старался повлиять на состав товарищеского суда… Но уже из его объяснений, таких настойчивых и с предвзятыми решениями, я почувствовал ложь в этом серьёзном деле… Я сказал ему, что, по-моему, это дело подсудно не нам, а что его должен рассматривать высший трибунал. Но Зленченко стал уверять меня, что Певзнер, зная жену Гиммельфарба чуть не с детства, не хочет ей вредить, а потому настаивает на том, чтобы дело рассмотрел наш товарищеский суд.

Всё это было весьма глупо и подозрительно и, желая (в данном случае это было совершенно искренно) разобраться в этом, как мне чувствовалось, навете, я больше не возражал Зленченко.

И весь вечер и почти всю ночь мы разбирали это поистине сенсационное и кричащее дело.

Открыв заседание, я обратился к Певзнеру с вопросом, в чём он обвиняет жену Гиммельфарба? Бойко и смело он повторил своё обвинение, украсив его разными подробностями.

— Вы понимаете, товарищ Певзнер, что ваше обвинение весьма тяжкое?

— Я вполне понимаю это, товарищ председатель, — ответил он.

— И вы настаиваете на нём?

— Да, настаиваю… У меня есть масса свидетелей, и среди них имеются люди, на которых она доносила и которые только случайно избегли расстрела…

Я дал слово жене Гиммельфарба.

И она, и её муж, бледные и запуганные, стояли предо мной. Она с возмущением и гадливостью, но спокойно опровергла эти обвинения, сказав, что с Певзнером у неё старые счёты, что он ухаживал за ней… Были вызваны свидетели, как обвинителя, так и обвиняемой. И в конце концов истина всплыла. Грязная истина. Перекрёстным допросом было категорически установлено, что Певзнер, не имея помещения и желая получить комнату в «Метрополе», решил оговорить жену Гиммельфарба с тем, чтобы воспользоваться их комнатой… Установлено было, что во время оккупации Одессы Деникиным, жена Гиммельфарба сама скрывалась и помогала своим товарищам прятаться, и что ни в каких сомнительных сношениях никто её не подозревал… Все говорили о ней только хорошее.

Уличенный в злостной клевете, Певзнер, путаясь и сбиваясь и потея, припёртый к стене, как свидетелями обвиняемой, так в конечном счёте (благодаря установленным мною очным ставкам) и своими собственными, должен был признаться в облыжном доносе.

Мы, т.е., суд, удалились в совещательную комнату. За нами хотел пройти туда и Зленченко.

— Вы что, товарищ Зленченко? — сурово остановил я его.

— Я… я хотел только поговорить с вами, товарищ, прежде чем вы вынесете то или иное решение…

— Виноват, товарищ, Зленченко, — резко оборвал я его. — Вы могли говорить во время разбирательства. А теперь я не могу допустить никаких бесед с членами суда и прошу вас уйти…

— Что за бюрократизм, — сказал он и вышел.

Мы совещались не более четверти часа и вынесли мотивированный приговор, в котором признали Певзнера виновным в умышленной злостной клевете, с постановлением довести о его поступке до сведения партии через нашу ячейку… Тем не менее, как видно из газет, этот товарищ Певзнер (если это тот самый) и сейчас стоит на ответственных постах в советской России.

Комментарии здесь, конечно, излишни…

Вообще в «Метрополе» не было покоя: разные дела, партийные и непартийные, очереди при получении убогого пайка… Да, эти очереди… Сколько сил и времени отнимали они! Дело в том, что живущим в «Метрополе» выдавали пайки. В это понятие входило: хлеб (по разрядам), сахар, белая мука (только коммунистам), селёдки, сушёные фрукты, монпансье…. Таковы главнейшие продукты, входившие в понятие пайка. Но названия ничего, в сущности не говорят. Надо отметить, что «Метрополь» был в «сферах», не знаю уж, почему, не в фаворе, и потому пайки там были слабы, значительно хуже, чем, например, в «Первом дом советов» (бывшая гостиница «Националь»), где и пайки были обильные и разнообразные и обеды гораздо лучше и вообще все условия жизни были более культурны. Но самые жирные куски выдавались в Кремль, где все и стремились поселиться всякими правдами и неправдами…

Но возвращаюсь к «Метрополю». Все эти пайки выдавались крайне нерегулярно. Например, хлеб. Каждому полагалось, в соответствии с разрядом, определённое количество хлеба в день (от четверти фунта до фунта), правда, плохого ржаного хлеба, недопеченного и со всякими примесями, как солома, щепки, песок и т.п. Но часто проходили дни и недели, а хлеба не выдавали. И в таких случаях все спрашивали друг друга: «Не знаете ли, будут сегодня выдавать хлеб?»

Все волновались, голодали и, наконец, обращались к «спекулянтам» на Сухаревку, в Охотный ряд и пр. Ещё реже выдавался сахар, который частенько заменялся монпансье… И, само собою, при известии, что выдают хлеб, сахар, крупу и пр., все торопились скорее стать в очередь… Ссоры, дрязги, взаимная ругань… Такие же очереди образовывались у кубов с горячей водой, тоже сопровождавшиеся теми же сценами…

Имелась в «Метрополе» и столовая. Но в ней давалось нечто совсем неудобоваримое, какие-то супы в виде дурно пахнущей мутной болтушки, варёная чечевица, котлеты из картофельной шелухи… и это всё неряшливо приготовленное и почти несъедобное… Правда, помимо пайков, выдаваемых в «Метрополе», разные товарищи получали ещё и пайки по местам своих служб. Наилучшие пайки выдавались (Кремль, был, конечно, вне конкурса) в том комиссариате, который ведал государственным продовольствием, т.е., в Наркомпроде, служащие которого пользовались вообще исключительными условиями, как в отношении провизии, так и одежды и обуви… Ясно, что это неравенство порождало зависть и обиды…

И Сухаревка и Охотный ряд считались средоточием спекулянтов. «Де-юре» торговля там была запрещена. Но тем не менее рынки эти существовали у всех на виду. Правда, там вечно устраивались облавы милицией и чекистами. Но все как-то освоились с этим обычным явлением, приспособились к нему, поспешно убегая (были даже особые часовые, предупреждавшие о приближении обхода) при появлении облавы и вновь возвращаясь после того, как «охотники», забрав то или иное количество жертв, удалялись… Но жизнь сильнее всяких регламентаций и все, и партийные коммунисты и «буржуи» покупали на этих рынках, часто не имея денег, тут же продавая разные вещи…

В «Метрополе» существовала и прислуга, которая сперва ещё кое-как исполняла свои обязанности. Но вскоре «великий» Зленченко, которому не давали покоя «лавры Мильтиады», издал от имени бюро ячейки особую «декларацию» освобождения прислуги от исполнения «унижающих человеческое достоинство» обязанностей. Таковыми считалась уборка умывальников и проч. посуды. И в скором времени наша прислуга, расширительно толкуя эту «декларацию», совсем перестала убирать комнаты и при некультурности их обитателей всюду воцарилась грязь и страшная вонь…

Не могу не привести разговора, который у меня был со стариком-полотёром, оставшимся верным старым «буржуазным» привычкам. Он в положенное время аккуратно приходил (полы из экономии не натирались) производить генеральную чистку, хотя относясь презрительно к массе новых аборигенов некогда блестящего «Метрополя», он к ним не заходил, и те окончательно гибли — да простит мне читатель это выражение — в собственном навозе. Ко мне старик относился с приязнью. И вот, как-то, убирая у меня, (я жил тогда в помещении Красина, уехавшего в Лондон), он по обыкновенно разговорился со мной.

— А что, Егорий Александрович, дозвольте спросить, вы из каких будете? не из дворян?

— Да, Михаил Иванович, из дворян….

— Так-с… ну, а Леонид Борисович, он тоже из благородных?

— Он сын исправника…

— А, ну, значить, тоже из господ — оно и видно, по поведению видно, не то что вся эта шантрапа «товарищи», — с каким-то омерзением махнул рукой старик. — Э-х, Егорий Александрович, конечно, слов нет… слобода всем нужна, что и говорить, но только её понимать надо, слободу-то, что она есть… Вон теперь все кричат «долой буржуев!». Нет, ты стой — погоди, брат, пускай «буржуй», но ты посмотри в корень, какой он такой человек есть, буржуй-то, али капиталист?… Вот что… Гляди, он и образован и поведением бьёт тебя, — вежливость и всё такое, прямо сделайте ваше одолжение, всё по-хорошему. А нынче то что… Ладно, прежнего буржуя убрали, загнали в свинячий угол. Ладно, ну, а что же сами то товарищи? Кто они?…

Он остановился со щёткой в руках и, выразительно хитро подмигивая мне глазом, на мгновение замолчал, как бы ожидая от меня ответа.

— А я вот прямо, как перед истинным Богом скажу тебе, Егорий Александрович, буржуя-то они упразднили, а сами на его место… Верно тебе говорю, Егорий Александрович, теперь они буржуи… Только где им?… Ты посмотри на него, братец ты мой, что ты… нешто можно его сверстать с прежним-то буржуем!.. Да нипочем, — тот-то был и аккуратный и образованный, знал и понимал, что и к чему, одним словом, был настояний господин… Ну, конечно, что говорить, соблюдал свой антирес, слов нет… А нонишний-то, «товарищ — буржуй»-то, что он есть?… Да, ты, парень, глядь — погляди на него… в самый пуп, в самое нутро его погляди!.. Да ведь от него на три версты нуж…ком разит, не продохнёшь, не отплюёшься, не отчихаешься… Ну, а насчёт своего антиресу, так ведь он, брат, прежнему-то сто очков вперёд даст!.. Руки загребущи, глаза завидущи и… прямо за глотку хватает и рвёт, зубами рвёт!!. И чавкает, тьфу ты мерзость какая!.. А сам-то, орёт «пролетарии всех стран…!», да «долой буржуев!»… и грабит, и копит, и ты, знай, не замай его, потому его сила…

— Это я вам, Егорий Александрович, от всей души говорю, и не боюсь я их, в глаза им это говорю — сердятся, а мне что… плевать мне на них, пусть знают, как я их считаю, вот тебе и весь сказ… Вчера вот один из них, как я его старым делом стал вычитывать, и говорит мне: «смотри, мол, старик, за эти вот самые слова тебя и в Чеку можно представить, потому, как ты есть контрреволюционер!»… Ах, ты поди ты, Бог твою бабушку любил!.. Обложил я его что ни есть последними словами: отстань, мол, слякоть, рвань поросячья… иди доноси!..

На эту тему старик часто и долго беседовал со мной. И надо отметить, что в таком же духе по всей Москве шли почти нескрываемые разговоры, из которых была ясна та жгучая, но, как я выше отметил, бессильная ненависть к новым порядкам, новым правителям… Я не буду приводить их, не буду в особенности, в виду того, что читатель, интересующийся тем средостением, которое создали из России большевики и отношением к ним населения, может в подробностях познакомиться с ними по книге Жозефа Дуйэ, полной ужасающих, душу возмущающих описаний тех мук и страданий, которые выпали на долю русской демократии — крестьян, рабочих и интеллигенции. (Joseph Douillet: «Moscou sans voiles», Автор этой книги был бельгийским консулом в Poccии. В советские времена он был уполномоченным верховного комиссара Фритьофа Нансена. Описывая разные жестокости, которых часто он был свидетелем или которые были ему известны по его официальному положению, он документально их обосновывает, часто с указанием не только имён, но и адресов пострадавших. — Автор.)