Вместо предисловия

После долголетних размышлений я приступаю к своим воспоминаниям о моей советской службе. И, начиная их, я считаю необходимым предпослать им несколько общих строк, чтобы читателю стало понятно дальнейшее.

Всё то, что мне пришлось испытать и видеть в течение периода моей советской деятельности, мучило и угнетало меня всё время прохождения её и привело, в конце концов, к решению, что я не могу больше продолжать этот ужас, и 1-го августа 1923 года я подал в отставку. Но первое время я был далёк от мысли выступать со своими воспоминаниями, — хотелось только уйти, не быть с «ними», забыть всё это, как тяжёлый кошмар…

По мере того, как время всё более и более отодвигало меня от того момента, когда я, весь разбитый и физически и нравственно всем пережитым мною, ушёл из этого ада, ушёл, со всё растущим во мне разочарованием, отложившимся в конечном счёте в яркое сознание, что я сделал роковую ошибку, войдя в ряды советских деятелей, тем сильнее и императивнее стало говорить во мне сознание того, что я обязан и перед своею совестью и, что главное и перед моей родиной, описать всё, испытанное мною, все те порядки и идеи, которые царили и продолжают царить в советской системе, угнетающей всё живое в России…

Из дальнейшего, читатель, надеюсь, поймёт, что, уйдя с советской службы, я, конечно, не мог не унести с собой чувства глубокой обиды, глубокого оскорбления моего простого человеческого достоинства… Скажу правду — первое время после отставки я был не чужд известного рода личного озлобления, и потребовались годы, долгие годы тяжёлой внутренней работы, пересмотра всего пережитого, своих взглядов и выработки новых… Необходимо было время, чтобы пережитые события и всё лично перенесённое и выстраданное, отошли, так сказать, на расстояние известного «исторического выстрела», чтобы я мог подойти к ним с большей или меньшей объективностью (насколько это, разумеется, возможно для отдельного индивидуума), нужно было, по возможности, задавить в себе всё мелкое, личное… Нужно было выработать в себе способность отнестись к событиям исторически.

В результате, всего этого индивидуально сложного, но лишь вскользь намеченного мною, процесса, я пришёл к окончательному решению, что я не имею права молчать. И лишь сознание моего гражданского долга руководит мною в этом решении, и я искренно буду стремиться говорить обо всём только голую правду.

Считаю нелишним заметить, что я был всё время на весьма ответственных постах, а именно: сперва первым секретарём Берлинского посольства (во времена Иоффе), затем консулом в Гамбурге, (и одновременно в Штеттине и Любек), затем Заместителем Народного Комиссара Внешней Торговли в Москве, далее Полномочным представителем народного комиссариата внешней торговли в Ревеле (где я сменил Гуковского), и, наконец, директором «Аркоса» в Лондоне.

С последнего поста, как я упомянул выше, я ушёл 1-го августа 1923 года.

Таким образом, я много видел.

Я знал многих известных деятелей большевизма со времён ещё подпольных. И, само собою разумеется, вспоминая о тех или иных событиях, я не могу не говорить и об этих деятелях. А потому в этих воспоминаниях в последовательной связи выступят Ленин, Красин, Иоффе, Литвинов, Чичерин, Воровский, Луначарский, Шлихтер, Крестинский, Карахан, Зиновьев, Коллонтай, Копп, Радек, Елизаров, Клышко, Берзин, Квятковский, Половцева, Крысин и др.

Я опишу в последовательной связи, как и почему я вместе с моим покойным другом (с юных лет) Красиным, решили пойти на советскую службу при всём нашем критическом отношении к ней, и почему я в конце концов расстался с ней.