XIX. Ахмед-эль-Катиб. — Лиудпранд

О присутствии в древнерусской истории скандинавского элемента говорят как наши летописи (варяжский путь, варяги-союзники Олега, Игоря и Владимира; договоры и пр.), так и скандинавские саги Олафа Тригвасона, Эймунда и т. д. О ранних сношениях скандинавов с востоком свидетельствуют открытые в Швеции, Норвегии, Дании многочисленные клады куфических монет; с Грецией, кроме саг и византийских историй, находимые в рунических (иногда дохристианских) надгробных надписях, прозвания Girdski, Gerski, Gyrdskur, которыми отличали себя норманны, ездившие в Константинополь и в Русь.

На Руси норманны слыли под общим именем варягов.

На востоке и в Греции они причислялись к руси и были называемы русь. Почему, мы скоро увидим. Существование самого факта неоспоримо; его научное значение в нашей истории определяется следующей, на положительных данных основанной оговоркой: норманны действительно являются в иных известных случаях под именем руси, но у писателей тех только народов, или имевших дело с теми только народами, к которым они приходили через русь или вместе с русью. Таковы были арабы и греки; таковы, между западными летописцами — Пруденций и Лиудпранд. У себя дома и у тех летописцев, которые знали их не по арабским или по византийским известиям, норманны никогда не именуются русью. Ясно, что этим наименованием они обязаны своим отношениям к славянской руси.

Недосмотр этого основного исторического явления произвел немало замешательства в вопросе о началах русского народа.

Первым связующим началом между норманнами и землей восточных славян были сношения (преимущественно торговые) с Востоком и Грецией. Что торговые сношения Руси с Востоком предшествовали скандинавской торговле, естественно; эти сношения восходят исторически до последних годов VII века, «хотя, — говорит Савельев, — вероятно, они существовали (впрочем в меньшем размере) и в шестом и в пятом столетии». Норманны стали принимать в них участие едва ли прежде VIII–IX века. Немногие из них, и сначала, вероятно, не часто, ходили сами в Итиль и в Болгар; основанная на взаимных выгодах торговля производилась преимущественно по передаче от норманнов славянам, от славян арабам и наоборот; о такой скандинавской торговле по передаче свидетельствует и Иорнанд в VI веке. Здравый смысл, указывающий на торговлю норманнов с Востоком, как на одну из ветвей древнейшей русской торговли, убеждает нас и в ее невозможности без предварительных дружеских сношений со славянскими племенами-посредниками. Не тремястами гривен, платимых варягам мира деля, не мнимым родством между русью и скандинавами объясняются их нередко приязненные отношения к восточным славянам со второй половины IX века, а самой необходимостью мира, которым предоставлялось норманнам несравненно более выгод неверного по своим результатам нападения на славянские земли. Те из них, которые ходили сами в Болгар и Итиль, примыкали без сомнения к русским караванам, пользуясь, таким образом, русским знанием местностей и обычаев; в Итиле жили на русском подвории; слыли под именем руси и называли себя русью, так точно как немецкий купец, ездящий для торговли в Кяхту, должен называть себя и быть называем русским у китайцев. У тех из арабских писателей, которым были известны племенные подразделения руси, норманны, приходившие в Болгар и Итиль с северными, словенскими караванами, причислялись к словенскому (новгородскому) племени. Так у Масуди: «Русы состоят из многих, различных народов. Один из них называется лодагия (ладожане) и есть многочисленнейший. Сии (ладожане) производят торговлю в Испанию, в Рим, Константинополь и Хозарию». Это известие относится не к одним новгородцам; под именем ладожан здесь должны быть сокрыты норманны.

Сношения норманнов с греками основаны на тех же началах. Они или участвуют в походах руси против греков в качестве наемников, или торгуют с русью, или вместе с русью вступают на службу к греческим императорам. Приходят они всегда через русь и до конца X века не иначе как с русью; живут на русском подворье у св. Мамы, вступают в русское отделение флота и т. д. Норманнов (хоть и не одних) узнаем мы в иноземцах гостях, о которых упоминается в договорах: «Да приходять русь, хлебное емлють, елико хотять, и иже придуть гостье, да емлють месячину на 6 месяць» и т. д… Эти гости отличаются от руси не только оказанными руси перед ними явными преимуществами, но и народностью; гость противополагается руси; челядину русскому, т. е. принадлежащему руси, гостиный. По смыслу статьи «о работающихъ въ грецехъ руси», наследие русина передается в Русь «отъ взимающихъ куплю руси»; наследие иноземца «отъ различныхь ходящихъ въ грекы». Без русской княжеской грамоты («аще ли безъ грамоты придуть» и т. д.) не допускался в Царьград никто из приходивших в Грецию через Русь; мы видим, что и в конце XV столетия новгородцы не дозволяли литовским гостям торговать с немцами помимо себя: «А гостю твоему торговати съ немци нашею братьею». Греки не могли и не хотели обращать внимания на случайности народных отличий между варварами-наемниками или купцами. Желающие могли вступать в отделение фарганов или хазар, не будучи ни хазарами, ни фарганами.

Не забудем, что у норманнов, как и у прочих народов средних веков, было в обычае прилагать себе имя того народа, с которым они вели торговые или иные сношения. Русские купцы, торговавшие с Грецией, назывались гречниками и просто греками: «…Половци… шедше въ порогы начата пакостити гречникомъ». Поляками назывались чехи, торговавшие с Польшей; рузариями — регенсбурские купцы, ездившие в Русь для торговли. Норманны именовали своих гречников греками (Gerski, Gerskir); Дальманн полагает, что Gerski, Girski означает не грека, а русина (обитателя Гардарикии), и есть не что иное, как измененное Gardski от Gardhr, Gardhar. Если так, то встречаемое в рунических надписях Gerski (Gardski) оказывается туземным, скандинавским переводом того имени, которым норманны отличали себя и были отличаемы на Востоке и в Греции, т. е. имени русь. Под этим именем должно искать их у греков, до учреждения особого варангского корпуса в последние годы X века.

Совокупностью этих обстоятельств объясняется поразившее всех исследователей древнерусской истории, перенесение русского имени на норманнов; но, повторяю, это явление ограничивается теми источниками, которым они известны по своим отношениям с Востоком и Грецией при посредничестве Руси. Норманны, как особое германское племя, Скандинавия, как особая северная земля, неизвестны арабам и грекам. Понимая скандинавских пришельцев под общим именем руси (если и допустить, что они умели отличать один народ от другого), они следовали принятому искони обыкновению разуметь под одним каким-нибудь общим названием все варварские народности, состоявшие между собой в географической, или торговой, или иной связи. Для греков все народы, жившие на север от Черного моря, были скифами; по сношениям южных славян с гуннами и аварами они причисляют их к аварам и гуннам: на Востоке и доныне все западноевропейские народы — франки. «Было время, — говорит Шлецер, — в которое слово угры, унгары употреблялось летописателями точно как слово турки и гунны; всякому, вновь пришедшему с Востока дикому народу, давали они это название, пока не узнавали его короче».

Этого-то обычного исторического явления не хотели понять, в жару своих полемических увлечений, те самые исследователи, которым кажется так естественно смешение волжских болгар со славянами у Якута и даже совершенное перенесение на болгар славянского имени.

Только при одинаковом перенесении русского имени на норманнов становятся понятны противоречия арабских писателей в их известиях о языческой руси. «Иные из руси, — говорит Димешки, — бреют себе бороду, другие красят ее желтою краскою». В последних мы угадываем норманнов. К норманнам, принимавшим участие в походе 968–969 годов руси на болгар, относится отчасти и приводимое у Ибн-Гаукала известие, что тотчас по разорении Итиля и Семендера они (руссы) пошли на Грецию и Испанию. На Грецию пошла славянская русь со Святославом; в Испанию отправилась большая часть норманнов, которых, собственно в своем войске, Святослав, кажется не терпел.

Итак, норманны являются под именем руси у арабских и византийских писателей, как: мадъяры под именем турков у тех же византийских писателей; болгары — под именем славян у Якута; мордва — под именем руси у Ибн-Гаукала; авары — под именем гуннов у греков; славяне — под именем аваров и гуннов; русь — под именем греков у Адама Бременского; а в настоящее время у европейских народов все кавказские племена под общим названием черкесов.

Теперь становится понятно, почему норманны, никогда не именующие себя русью в своих туземных исторических документах, неизвестные под этим именем и западным летописцам, знавшим их по прямым с ними сношениям, являются под именем руси у арабских писателей, а до водворения в Греции варангского имени и у греческих (или у их западных передатчиков), т. е. у писателей таких народов, которые знали норманнов не иначе, как по их сношениям со славянскою русью. Этот факт дает нам ключ к объяснению двух многоизвестных в истории варяжского вопроса, письменных иноземных свидетельств.

Ахмед-эль-Катиб

Египетский уроженец Ахмед-эль-Катиб, писавший свою «Книгу земель» в 889–891 годах, говорит: «На запад от города именуемого Elg'esira (Algesiras) есть город, именуемый Ischibilija (Sevilla), лежащий на большой реке, которая есть река Кордобы. В этот город ворвались в 229 году (844 по Р. X.) неверные (Mag'us), именуемые русью, и грабили, и разбойничали, и топили, и жгли».

Мы узнаем из свидетельства христианских и арабских историков, что эти неверные, грабившие Севилью в 844 году, были никто иные, как скандинавы, норманны.

Отсюда норманнская школа заключает: норманны, грабившие Севилью в 844 году, именуются русью у Ахмед-эль-Катиба; следовательно, норманны и русь — один и тот же народ; имя руси есть племенное или общинное имя норманнов.

Прежде всего, откуда у Ахмед-эль-Катиба имя руси для норманнов 844 года?

Ахмед-эль-Катиб, говорят, вероятно, был лично в мухаммеданских землях Западной Африки; здесь он узнал имя руси для норманнов 844 года от арабов, которым оно было сообщено шведами, взятыми в плен после неудачной осады Севильи и их поражения Абдерраманом.

Но не говорили же эти шведские пленники своего русского имени только тем арабам, которым было суждено передать его Ахмед-эль-Катибу! Под этим русским именем должны были узнать их и сражавшиеся с ними испанские мавры, и Рамировы астурийцы. Почему же современная албаильдская хроника и другие христианские летописи знают не русь, а одних только норманнов? Почему арабские летописцы, повествующие о нашествии 844 года, без сомнения, по современным источникам, знают не русь, а одних только Mag'us?

Если в 844 году шведы назвались русью в Испании, отчего не назвались они русью и прежде, и после 844 года, в Германии, в Англии, во Франции? Сначала г. Куник думал, что, исключительно занятые набегами на восточные земли, они не участвовали в походах норвежцев и датчан на западные; во второй части своей книги он берет это положение назад и не без основания; к собранным у него доказательствам можно прибавить свидетельство древней хроники у Дюшена: «Dani Sueuique, quos Theotisti Norman. Aquilonares appellant, a Turoni S. Martini preci-bus fugati sunt, tempore Caroli Stulti. Hi per XL annos nunc Ligerim, nunc Sequanam invehebantur, urbes vastantes». Но если так, то непонятно, каким образом имя руси, которым шведы отличают себя постоянно и исключительно в России, в Греции и на Востоке, является для них на Западе только раз и только у одного писателя в 844 году.

Ахмед-эль-Катиб, путешествовавший из одной страсти к науке по многим мухаммеданским землям, бывший, как полагают, и в Западной Африке, посетил, без сомнения, и приволжские мухаммеданские владения, о которых, должно быть, говорил в не дошедших до нас главах об Армении и кавказских странах. Перед ним были, стало быть, две категории источников (западная и восточная) его сведений о норманнах вообще, о норманнах 844 года в особенности. На Западе или по известиям с Запада он узнал, что Mag'us (арабское appellativum норманнов) разорили Севилью в 844 году; на Востоке, что эти Mag'us приходят для торговли в Итиль и Болгар и слывут у его единоверцев под общим именем русь. В 889–891 годах это имя было уже известно арабам вследствие воинских предприятий Аскольда и Олега; мы знаем, что в них участвовали и норманны-варяги. Ахмед-эль-Катиб соединяет в одно полученные им из двух разных источников сведения и разорителей Севильи называет «неверными, которых именуют русью».

У арабских писателей, как западных, так и восточных, норманны даже после крещенья именуются постоянно и исключительно Mag'us. Это имя для скандинавов перешло едва ли не в особое, этнографическое название. О Mag'us 844 года знают из восточных писателей Масуди и Абульфеда. Но если русь-норманны, т. е. Mag'us, почему не именуются они Mag'us ни у Масуди, ни у Абульфеды, ни у Ибн-Фоцлана, ни у Муккадези, ни у кого из других арабских писателей? Ответ находим у г. Куника: арабы не прилагали имени Mag'us славянским народностям. Если же в известных случаях или по неведению, или по принятому обыкновенно, они и понимали под именем руси приходивших на восток вместе с русью отдельных норманнов, то все же знали, что русь славянский (или даже тюркский), но отнюдь не скандинавский народ.

Лиудпранд

Желая по возможности возвысить цену свидетельств Лиудпранда о тождестве руси и норманнов, Круг представляет его одним из ученейших мужей своего времени, сведущим в немецком, латинском и греческом языках. Скорее бы можно назвать его полуученым педантом, охотником до цитат из Виргилия и Цицерона, а пуще всего до классических и не классических словопроизводств. Лангобард по рождению, италианец по воспитанию и по образу мыслей, он мало заботится о точности своих этнографических показаний и в этом отношении далеко отстоит от писавшего слишком за сто лет до него Эйнгарда. В 949 году он был в Константинополе послом от короля Беренгара; в 968 от императора Оттона II. По убеждению эльвирского епископа Ресемунда, он написал в 958 году, во Франкфурте-на-Майне, историю под заглавием: Liudprandi Ticinensis Ecclesiae Levitae rerum ab Europae Imperatoribus et regibus gestarum lib. VII. Описание посольства 968 года помещено в боннском издании Льва Диакона.

Эверс доказывал, что Лиудпранд причислял к норманнам все народы, которые слыли у греков под названием северных, т. е. венгров, печенегов, русь и т. д.; Круг замечает справедливо, что он следовал не греческому, а франкскому словоупотреблению; но он, кажется, ошибается насчет значения норманнского имени у франков и Лиудпранда.

Говоря вообще, нет сомнения, что под именем норманнов германо-латинские писатели средних веков понимают обыкновенно или одних норвежцев, или только три скандинавских народа. Между тем есть случаи, в которых это имя прилагается и не одним скандинавам.

Уже Дальман заметил, что Адам Бременский зовет и шведов норманнами. Он не мог восставать против употребления франкскими летописцами слова Nordmanni в общем смысле скандинавов, когда сам именует нордманнами шведов и готов и притом указывает на это словоупотребление как на лучшее. Об общности норманнского имени для скандинавов у германских летописателей свидетельствует и древнефранкская хроника у Дюшена: «Dani Suevique, quos Theotisci Norman, i. e. Aquilonares appellant».

В предположении Круга, выражение: «Ceterique trans Daniam populi» должно относиться к норвежцам. Но норвежцы, Nordmanni по преимуществу, понимаются сами собой под названием нордманнов. Так у Эйнгарда: «Dani et Sueones quos Nordmannos vocamus»; в приведенной выше древней хронике у Дюшена: «Dani Suevique quos Theotisci Norman, i. e. Aquilonares appellant». He хотели же они сказать, что у германцев и франков норманнами называются датчане и шведы, за исключением норвежцев. Адаму Бременскому было известно для норвежцев, кроме племенного Nordmanni, и другое племенное Norwegi. Он сказал бы: «Dani vero et Sueones, nec non Norwegi», если бы словами «ceterique trans Daniam populi» он не означал и нескандинавские, за Данией живущие племена. Приступая к своему Libellus de situ Daniae, он говорит: «Non incongruum videtur, simul etiam de situ Daniae, vel reliquarum, quae trans Daniam sunt, regionum natura scribere». Под этими «остальными за Данией находящимися краями» он понимает, кроме Скандинавии, земли славян, эстов и финнов.

Он сравнивает употребление слова Nordmanni у франкских историков с употреблением слова Hyperborei у римских. Но известно, что у римлян и греков имя гипербореев не прилагалось никакой определенной народности, а поочередно всем, на отдаленном севере обитавшим народам. Что именно Адам Бременский разумел под выражением Hyperborei, видно из его слов: «Quamuis omnes Hyperborei hospitalitate sint insignes, praecipui sunt nostri Sueones» etc.

Как франкский летописец (Dani Suevique quos Theotisci Norman appellant) свидетельствует об исключительности норманнского имени для скандинавов у германских этнографов, так Адам Бременский о распространении норманнского имени и на нескандинавские народности у франкских историков.

Разумелись ли при случае и поморские славяне под названием норманнов? Это следует уже из общности географических наименований Transalbiani, Nordalbingi, Marcomanni, Nordliudi. Ordericus Vitalis утверждает, что около половины XI века в земле лутичей было племя, поклонявшееся Водану, Тору и Фрее; что до XII столетия население бранденбургской марки состояло из смеси славян и саксов.

Из прямых свидетельств о приложении славянам норманнского имени я знаю только два. Annal. Fuldens. ad. ann. 889 повествуют: «Advenientibus etiam ibidem (т. е. в Forchheim) undique nationum legatis Nortmannorum, scilicet ab aquilone Sclavanorum, pacifica optantes, quos rex audivit et sine mora absolvit». В тех же Annal. Fuldenses ad ann. 880 упоминается о епископе Маркварде, убитом в сражении против норманнов.

Уверять, после приведенных примеров, что под названием нордманнов Лиудпранд должен был непременно разуметь только три скандинавских народа, требование решительно невозможное. Он писал во Франкфурте-на-Майне, одном из центров тогдашней образованности; ему были хорошо известны те Dani-Nortmanni, которых он описывает разорителями Кельна, Ахена, Триера; он не мог полагать их между венгров, печенегов и хазар, ни считать киевского Игоря владыкой всех норманнов вообще. Ясно, что он говорит только о том народе, который назывался у греков '??? (т. е. о киевской руси) и который он, Лиудпранд, причисляет к норманнам, как по северному его положению, так и по национальному свойству с теми племенами, которые у франкских историков обыкновенно слывут под названием северных, Aquilonares, Nortmanni. Всего решительнее повлияли на этническую терминологию его известия о народе '???, которые ему сообщил его отчим, бывший в Константинополе послом от короля Гугона и очевидцем поражения Игоревой руси.

Отчим Лиудпранда присутствовал при казни русских пленников в Царьграде. Что в числе Игоревых войск были варяги и печенеги, более чем вероятно. Варяги-наемники, как отличные моряки, более других привычные к морским битвам, стояли, без сомнения, впереди русского флота; им первым пришлось испытать губительное действие греческого огня; из них, кто не был убит, непременно попался в плен. Этих пленников, если судить по словам Лиудпранда, было немного; большая часть из них принадлежала, вероятно, к норманнскому племени. Расспрашивал ли Гугонов посол этих людей? Может быть; во всяком случае, он узнавал и норманнов в числе привезенных в Константинополь пиратов; но вместе с тем узнавал для них и общее греческое наименование '???. Почему они так назывались у греков, он не разведывал, а сообщил своему зятю простое (и отчасти справедливое) известие, что морские разбойники, слывущие на Западе под именем норманнов, называются у греков '???.

Ему было тем легче допустить для руси название нордманнов, в смысле Aquilonares, что в Италии все северные народности разумелись под общим географическим Septemtrionales, как напр., в булле папы Григория IV: «Ipsuraque filium nostrum iam dictum Anscharium et successores eius legatos in omnibus circumquaque gentibus Danorum, Sueonum, Nortwehorum, Farriae, Gronlandan, Halsingolandan, Islandan, Scrideuindum, Slauorum, nec non omnium Septentrionalium et Orientalium nationum, quocunqne modo nominatarum delegamus». В Греции он слышал для руси название северных скифов.

На это неправильное употребление Лиудпрандом норманнского имени и намекает, кажется, Адам Бременский в приведенных выше его словах о франкских историках. Адам знал славян народом северным, гипербореями; но не смешивал их с норманнами. Он знал и Русь, но русов скандинавами-норманнами не считал. Едва ли и само выражение «Francorum historici», вместо более обычного scriptores, не относится к Лиудпранду-историку: «Аb hoc tempore Luitprandus diaconus Ticinensis aecclesiae hystoriam suam orditur».

Как Адама Бременского, так и его современника, бельгийского монаха Сигберта, ученого и начитанного летописца жамблузского монастыря (1030–1112), поразило в истории Лиудпранда непонятное перенесение на русь норманнского имени и обратно. Этим опущением норманнского имени для руси, в выписке многоуважаемого им Лиудпранда Сигберт явно свидетельствует о степени удивления, какое возбудила в нем невероятная этнографическая ересь его заальпийского авторитета.

Не настолько осмотрительным и благоразумным оказался Диакон Иоанн, составитель венецианской хроники в конце X — начале XI столетия. О славянской руси Диакон Иоанн, вероятно, никогда не слыхал; а от кремонского епископа, коего хроника быстро разошлась по всем городам северной Италии, он узнал, что под именем '??? греки разумели норманнов. Вычитав в византийских источниках рассказ о походе этих '??? в 865 году, он счел долгом заменить неслыханное в Италии имя руси издавна и хорошо известным на Западе, и Лиудпрандом с русским именем отождествленным, норманнским. Большего шума из-за этого мнимого «наидрагоценнейшего» известия делать не стоило, по крайней мере, не доказав предварительно, что оно взято из писанной скандинавскими рунами реляции Аскольда и Дира о походе на греков.