2.3. Культурный коллаборационизм

Одним из направлений коллаборации на оккупированной территории Карелии в 1941–1944 гг. являлось сотрудничество местного населения с финскими властями в социально-культурной сфере.

Как уже подчеркивалось ранее, финская военная администрация разделила местное население, проживавшее свободно на оккупированной территории Карелии, на две основные группы по национальному признаку: коренное, или привилегированное, население (карелы, вепсы и другие финно-угорские народы) и некоренное, или непривилегированное, население (русские и другие не финно-угорские народы). При этом местное финно-угорское население рассматривалось в качестве будущих граждан Великой Финляндии. Для реализации этой цели была развернута мощная культурно-просветительная работа. Как отмечает финский историк А. Лайне, оккупационный режим стремился побудить карельский народ к феннофильству, сформировать в нем «знание об исторической задаче финского племени в его противодействии вековому стремлению России захватить Финляндию»[264].

С первых дней оккупации финское военное командование специально выделило офицеров по культурной деятельности, чья задача состояла в просветительной и пропагандистской деятельности среди карельского и вепсского населения. В специальной инструкции им предписывалось: «1. Пробудить сочувствие к карельскому народу среди финских солдат, которые должны относиться к карелам не как к своим врагам, а как к своему родственному братскому народу. Убедить карел, что финские войска пришли освобождать находящийся под гнетом русских карельский народ. 2. Доказать карельскому населению, что русские на карельской земле не в силах были построить крепкое устойчивое хозяйство. Разъяснить, что русские использовали средства не для развития карельского народного хозяйства, а для мировой революции. 3. Объяснить, что карельское население должно спокойно продолжать работу на прежних местах…»[265].

В структуре ВУВК был создан 2-й отдел — Просвещения (Valistustoimisto), который ведал вопросами организации школьной сети, пропаганды и агитации, печати и религиозного культа[266]. В проводимых отделом мероприятиях следовало отмечать незначительность деятельности Советского Союза, направленную на карел, подчеркивать национальное и естественное единство Финляндии и Карелии. Как пишут финские исследователи, в просветительской работе проглядывала идеология Карельского академического общества, исходившая из противостояния финского и славянского начал, финно-угорских и русского народов[267].

Важнейшими средствами культурного воздействия на местное финно-угорское население были газеты и радио. Органом Военного управления Восточной Карелии стала газета «Vapaa Karjala» — «Вапаа Карьяла» («Свободная Карелия»), издававшаяся на финском языке один раз в неделю на протяжении всех лет оккупации. Первый ее номер вышел в августе 1941 г. тиражом в 5 тыс. экземпляров, к концу года тираж достиг 10 тыс. экземпляров, а в 1943 г. составлял уже 11700 экземпляров.

В оккупированном Петрозаводске газета «Вапаа Карьяла» распространялась бесплатно, а с конца 1941 г. — при посредничестве отделов районного штаба и народных школ[268].

В 1942 г. в Петрозаводском районе расходилось около 800 экземпляров газеты, что, как считалось, почти точно соответствовало числу национальных семей. Газета сообщала о положении в Финляндии, рассказывала о ее истории, событиях за рубежом, этапах борьбы за освобождение Карелии и восстановлении края. В каждом номере печатались материалы на религиозные темы. Статьи в основном публиковались на финском языке, но использовались и карельские диалекты. Данных о том, как воспринималась газета населением и сколько людей ее читало, нет. По мнению А. Лайне, ее значение для большинства населения, очевидно, было незначительным или несущественным. Особенно это касалось вепсов, которые, вероятно, с трудом понимали финский язык, к тому же значительная часть людей старшего поколения была неграмотной[269].

С 1942 г. Военное управление стало выпускать газету «Paatenan Viesti» («Паданские вести») на финском языке тиражом 1400 экземпляров. За ее выход отвечал местный офицер по просветительской работе. Первый номер газеты вышел в марте 1942 г., издавалась она один раз в неделю. Всего вышло в свет около ста номеров, последний датирован 10 июня 1944 г.[270]

Главное направление деятельности и «Свободной Карелии», и «Паданских вестей» состояло в принижении русского народа и возвеличении идеи Великой Финляндии. Обе газеты оставляли вне внимания русское население.

Финляндский историк А. Лайне, говоря об издании газет на оккупированной территории Карелии, отмечает, что члены совещательной комиссии ВУВК тоже хотели иметь свою газету. В октябре 1941 г. они высказали пожелание об издании газеты тиражом 10 тыс. экземпляров и переодичностью два раза в месяц. ВУВК выделило деньги только на три номера газеты «lta Karjala» («Восточная Карелия»), что вызвало раздражение членов совещательной комиссии. Однако позже финансовый вопрос разрешился и газета издавалась в период всей оккупации. Вышло 45 номеров[271].

Что касается русских жителей, то к издававшейся для военнопленных газете «Северное слово» в 1943 и 1944 rr. выпускали приложения для гражданского населения. Эти материалы также носили чисто пропагандистский характер, подчеркивали роль финнов в Восточной Карелии. Так, в начале 1943 г. газета писала: «Прошедший 1942 год имел большое значение в развитии и подъеме Восточной Карелии. Финское Военное управление освобожденной Карелии продолжило работу по освобождению населения от большевистского рабства. Многое было сделано в области улучшения материального положения, а также дано хорошее начало для поднятия экономического положения населения до уровня остальной Финляндии. Со стороны Финского Военного командования и Красного Креста особое внимание было уделено санитарной деятельности. К концу года в Восточной Карелии функционировали 2 большие финские больницы, 3 меньших размеров, 2 родильных дома, 11 амбулаторий и 7 санитарных пунктов… Все это свидетельствует о стремлении коренных финнов помочь своим братьям по крови и создать им достойную человека свободную жизнь в освобожденной Карелии»[272].

«Северное слово» регулярно под рубрикой «Дневник войны» давало информацию «об успехах» германской армии и ее союзников, под рубрикой «В освобожденных областях» рекламировало «успехи» немецкой оккупационной администрации. На страницах газеты подробно рассказывалось о жизни в Финляндии: целые полосы занимали статьи о финских городах, государственном устройстве страны, общественных деятелях Финляндии. Основной объем информации носил антисоветский и антикоммунистический характер. Даже в рубриках «В часы досуга» и «Юмор» публикуемые кроссворды, ребусы, загадки носили пропагандистский характер. Почти в каждом номере помещались карикатуры на Сталина и других советских руководителей[273].

Большую роль в сфере культурно-просветительной работы и укреплении культурного коллаборационизма среди местного населения финские оккупационные власти отводили радио. Радио Олонца («Aunuksen radio») основало военное командование. Но уже в августе 1941 г. отдел просвещения Военного управления Восточной Карелии счел необходимым подчеркнуть, что программы, предназначенные для гражданского населения, должны быть в его руках. В октябре 1941 г. «Радио Олонца» переехало в Петрозаводск в находящийся там радиоцентр.

Военное управление позаботилось и о том, чтобы у пропагандистских радиопередач была по возможности большая аудитория. В марте 1942 г. на оккупированной территории было 84 радиоточки, власти организовали 900 коллективных прослушиваний, в которых приняли участие 16 тыс. человек. К весне 1944 г. только в Петрозаводске насчитывалось уже более тысячи радиоточек[274].

А. Лайне отмечает, что радио имело более важное значение в информационной деятельности, чем газеты. Радиоприемники начали раздавать сразу же после оккупации, как в частные дома, так и в административные учреждения. Владельцы радиоточек должны были организовывать прослушивание радиопередач для населения, «для просвещения которых … были подарены радиоприемники». О прослушивании радиопередач ежемесячно готовили отчеты… «не только для выявления правильности использования радио, но и для выяснения вопроса, как население заинтересовано в радиопередачах». К 1944 г. в деревнях было установлено 140 радиоточек. Кроме того, в отдельных населенных пунктах устанавливали центральную радиоточку, так как частных радиоприемников не хватало[275].

В начале 1942 г. лишь 15 процентов программ «Радио Олонца» были предназначены для гражданского населения, позже ориентироваться на жителей Карелии стала уже почти половина программ. Первая программа, предназначенная для восточных карел, вышла 8 февраля 1942 г., затем программы выходили три раза в неделю: по воскресеньям (45–50 минут), вторникам и пятницам (30–50 минут). Программы можно разделить на пять групп: 1-я — география и природа: в программе было много интервью с карелами-путешественниками; 2-я — язык: подчеркивалось, что язык является признаком национальности, финский язык — общий для Финляндии и Восточной Карелии, единственным официальным языком Карелии может быть только финский язык, карельский язык является лишь наречием финского языка; 3-я — передачи, посвященные эпосу «Калевала», который является великим общим эпосом финского племени, в калевальской культуре нет насильственно придуманной границы между Карелией и Финляндией; 4-я — история карельского народа, доклады о расцвете карельского племени, которое существовало более тысячи лет назад; 5-я — современность карельского племени.

На первоначальном этапе на радио использовался и русский язык, однако от него отказались в апреле 1942 г. Одновременно увеличили объем вещания на карельском языке, тогда как сначала его использовали только в новостях. К новостям примыкала программа для карел «Pagisemmo vahazen» («Поговорим немного»). Для вепсов по воскресеньям выходил обзор новостей за неделю на вепсском языке[276].

Ю. Куломаа в книге «Финская оккупация Петрозаводска» отмечает: «С помощью новой техники (имеется в виду радио. — С. В.) стало возможно сделать город и всю Восточную Карелию более широко известными. Уже в ноябре 1941 г. финляндская общественность могла услышать первый концерт, проведенный в актовом зале Петрозаводского университета. В последующем радиопрограммы записывались, кроме прочего, и в народных школах. Весной 1942 г. в радиосети Яанислинны стали транслировать популярную детскую передачу «Markus-seta» («Дядюшка Маркус»)[277].

Другой финляндский исследователь Х. Сеппеля пишет: «Радио преследовало ту же цель — внушить карелам, что они являются частью финского народа. Для этого использовались разные приемы. Иногда передачи носили остронационалистический характер. Исходили они в основном от членов АКС (Карельского академического союза. — С. В.). К примеру, Лаури Хюппенен так обратился к карельской молодежи: "Ваша родина не Россия, а Великая Финляндия — общий дом и единое отечество для финнов". В 1942 году стало заметно, что пропаганда идеи родственности с финнами и постоянная ругань Советского Союза не дали ожидаемых результатов. Передачи, организованные АКС, были с явным перехлестом. Финны также далеко не сразу поняли, что часть местного населения оставалась верна коммунистическим идеалам. И поэтому с 1942 г. основной пафос в передачах был направлен уже против партизан»[278].

В 1943 г., по мнению Х. Сеппеля, вновь изменился характер передач. Вызвано это было изменением военно-политической обстановки. Передачи стали более спокойного и доверительного характера, начала исчезать идея присоединения Карелии к Финляндии. Но до лета 1944 г. штаб Военного управления все же продолжал свои воспитательные передачи[279].

Средством усиления финского влияния и укрепления культурного коллаборационизма среди местного финно-угорского населения становилось и школьное обучение. В конце октября 1941 г. на территории, подчиненной ВУВК, было введено всеобщее обязательное образование для всех детей родственных финнам народов в возрасте от 7 до 15 лет. 5 января 1942 г. было обнародовано постановление об основах народной школы в Восточной Карелии. Языком обучения во всех школах становился финский язык. По этой причине русские дети оставались за бортом народной школы вплоть до конца 1943 г. К концу 1941 г. было основано уже 53 народные школы, в которых насчитывалось 4700 учеников. В 1944 г. количество школ выросло до 112, в них работал 331 преподаватель и обучалось 8393 ученика, т. е. около четверти всего родственного финнам населения посещало школу[280].

Русские школы стали открывать только в 1943 г., что объяснялось неблагоприятной обстановкой на советско-германском фронте. В Петрозаводске одна русская школа была создана для детей, находящихся на свободе, и пять — для детей, находящихся в лагерях. К концу оккупации насчитывалось 15 школ для русских детей, семь из них находились в лагерях; 87 учителей обучали 3 тыс. учеников[281]. Однако русские дети с неохотой шли в школы, организованные финнами.

Что касается народных школ для финно-угорского населения, то, как отмечает финляндский исследователь Ю. Куломаа, проблем было много. Не хватало учебных пособий, например поначалу вообще не было букварей. Работе мешало и то, что дети были плохо одеты, неважно питались, а в зимние морозы классы были «почти невыносимо холодными». К тому же было заметно, что и к самому обучению в школе ученики относились несерьезно, а их поведение оставляло желать лучшего: многие стандарты поведения, характерные для финских школ, этим детям были незнакомы, например построение на линейках, выход на улицу на переменах, тихое поведение в коридорах и классах и т. д. И хотя температура в классах была терпимой, дети сидели на уроках в верхней одежде. В школу они приходили подчас или задолго до начала занятий, или в течение дня, когда выполнят обязанности по дому, по незначительным и часто выдуманным причинам пропускали уроки. Сопровождать таких учеников в школу должны были другие ученики, а сами учителя после уроков посещали их дома. Во время урока на вопросы учителя отвечали все одновременно; мало того, возникал невыносимый шум, когда ученики принимались обсуждать между собой всякие дела. Преподавателям было трудно заставить себя слушать[282].

Одна из проблем в народных школах, открытых оккупационными властями для детей финно-угорской национальности, состояла в том, что подавляющее их большинство не владело финским языком. В этой связи Ю. Куломаа пишет: «Большая часть учащихся говорила только на русском языке, которым их учителя не владели. Несмотря на то что в качестве перевод чик о в использовались ученики, владевшие финским языком или карельским диалектом, языковой барьер сильно затруднял процесс обучения. Тем не менее по итогам весенней четверти 1942 г. считалось, что все ученики довольно сносно понимали финский язык, а в старших классах на нем в какой-то степени умели и писать. И все же разговорная речь для многих учеников по-прежнему представляла трудность. С целью большей эффективности самостоятельного освоения языка учащимся предоставлялась возможность переписки со своими сверстниками из Финляндии, а в конце учебного года по всем предметам, а также в поведении отмечались изменения к лучшему. В 1944 г. достижения в этой сфере считались весьма удовлетворительными»[283].

В народных школах для финно-угорского населения особенно большое внимание в учебных планах и программах уделялось мировоззренческим предметам: истории, географии, финскому языку и религии. «Книгу о Великой Финляндии», подготовленную к печати советником Министерства образования Финляндии К. Мерикоски, использовали в качестве учебника по истории и географии. В 1942 г. был издан учебник «Моя страна — Великая Финляндия». В финских учебниках в период войны были сделаны специальные дополнения для учащихся народных школ Восточной Карелии. В обучении преобладало финское национальное воспитание, а сам учебный процесс был направлен на пропаганду идеи Великой Финляндии, которая включала бы и территорию Советской Карелии.

В преподавании истории пытались показать, что советская государственная система ничего не сделала для карельского населения, что русские были и остаются извечными врагами финнов и родственных им народов. История Восточной Карелии преподавалась как часть истории Финляндии.

Преподавание географии хорошо укладывалось в два слова — Великая Финляндия, поэтому учителя старались доказать, что Восточная Карелия должна стать составной частью этого государства. А. Лайне отмечает, что в программе для национальных школ по географии подчеркивалось, что дети должны понять путем изучения географии, что Великая Финляндия является той страной, которую надо защищать и во имя которой надо работать[284].

Одной из характерных особенностей финской школы на оккупированной территории Советской Карелии было повышенное внимание к практическим занятиям. Для девочек это была различная домашняя работа: вышивание, приготовление еды и т. п., т. е. та деятельность, которая готовила из них в первую очередь жен и матерей, что значительно контрастировало с советской школой, где внеучебная деятельность была посвящена формированию «коллективных» черт (летние лагеря, военные игры и пр.)[285].

Рюрик Петрович Лонин, вепс по национальности, посещавший в годы оккупации народную Школу в Шелтозерском районе, вспоминая уроки труда, отмечает: «Девушек учили вышивать, а нас, парней, учили столярничать. Были привезены навесные столярные станки, они были в том же доме, где столовая, и они висели на стенах, на петлях, чтобы можно было поднимать. Два что ли урока труда было, и учитель спрашивала, кто желает сделать для дома и что. Я однажды сказал: "Я изготовил бы грабли". Грабли-то всегда были нужны: скот, для сенокосов. Она мне говорит: "Давай я нарисую чертеж, какой фасон у грабель. Есть ли дома палка для грабель?" Я говорю: "Может быть, и есть". — "Сбегай, принеси палку и по моему чертежу будешь делать грабли". Я изготовил, сделал грабли и домой отдал эти грабли. Кто поварешки, кто что делал, разное»[286].

Многие люди, посещавшие народные школы в период оккупации, в своих воспоминаниях отмечают большую роль обучения в системе уроков физкультуры. Так, Владимир Степанович Яршин, житель Шелтозера, вспоминает: «Зимой они ребят заставляли заниматься спортом, лыжами. Каждый день ты должен был ходить. Такой порядок. Первый год-то не было этого. Первый год пока организация, да и лыж не было, а вот второй, третий год… тут уже каждый ученик школы должен пройти пять — десять километров на лыжах. Или по лыжне, которая идет здесь, вокруг лыжня сделана, или в залесье проехать, отметиться у старосты, что был там. Или в Горное Шелтозеро проехать. Если сам любишь, то подальше, в Вехручей, семь километров. Но все чтобы было без обмана. В этом отношении они заставляли в зимнее время ребят, чтобы они все время были в движении, чтобы не зря кормили»[287].

По мнению финских авторов, повышению популярности народных школ среди местного финно-угорского населения способствовало также то обстоятельство, что при них стали открываться столовые, где учеников бесплатно кормили. Первые школьные столовые были открыты в январе 1942 г., в феврале этого года их насчитывалось 54, в марте — 64[288].

Ю. Куломаа в книге «Финская оккупация Петрозаводска» пишет: «С целью наиболее эффективной реализации принципа обязательного школьного обучения к осени 1942 г. были подготовлены полные списки детей школьного возраста Петрозаводского района и с акционерным обществом «Вако» был заключен договор, в соответствии с которым по продовольственным карточкам учеников хлебопродукты выдавались только в случае наличия на них отметки школы»[289].

Большое внимание в обучении детей оккупационные власти отводили внеучебной воспитательной работе, которая началась летом 1942 г. и значительно расширилась к лету следующего года. Стимулом к расширению этой работы стало положение с продовольственными товарами. Летом 1943 г. при каждой школе создавались огороды (приусадебный участок) с соткой на каждого ученика, всего было выделено около 7 тыс. соток. Кроме того, свыше 5700 учеников имели свой кружковский (клубный) участок земли. Однако все это распространялось только на национальное население[290].

Оккупационные власти пытались организовать обучение и финно-угорской молодежи, вышедшей из школьного возраста. В Петрозаводске в марте 1942 г. было открыто национальное училище, в котором планировалось проводить занятия три раза в неделю в вечернее время. Вскоре учеба, основанная на принципе добровольности, прекратилась из-за недостаточного к ней интереса. Занятия возобновились только в конце 1942 г., и теперь все жители города в возрасте от 15 до 19 лет были обязаны посещать их два раза в неделю. Наряду с финским языком, считавшимся основным предметом, в училище преподавались национальные искусства, пение, а затем — домоводство, садоводство и гимнастика[291].

А.Лайне также пишет об этом учебном заведении, но, в отличие от Ю. Куломаа, называет его Петрозаводским лицеем: «Осенью 1942 г. в Петрозаводске был создан Петрозаводский лицей, количество учащихся в лицее к концу периода оккупации увеличилось до 180, учеба была трехгодичной»[292].

Ю. Куломаа в книге «Финская оккупация Петрозаводска» отмечает: «Для молодежи, отправленной на строительство оборонительных сооружений, были организованы занятия, в частности по финскому языку, национальным искусствам и трудовому обучению… Особенно большими масштабами привлеченной молодежи отличался сельскохозяйственный кружок, открывшийся весной 1942 г., — уже с начала работы в нем насчитывалось более 400 человек… Начиная с конца 1943 г. музыкально одаренные дети смогли получать бесплатное образование в открытом тогда в Яанислинне музыкальном училище. Для получения профессионального образования весной 1943 г. при поддержке акционерного общества "Вако" в городе появилось профтехучилище, в котором сначала открыли курсы продавцов для "Вако". В 1943 г. в училище числилось 130 учеников. После пожара в апреле 1944 г. оно закрылось»[293].

Кроме того, в период войны большая группа карельской молодежи была отправлена в Финляндию в различные школы, народные училища и на курсы.

Курсы для детей родственных финнам национальностей в народных училищах Финляндии сначала планировали организовать в народном училище Нииттюлахти в Пюхяселькя недалеко от Йоэнсуу. Однако в конце концов курсы основали в сельской мужской школе Сиикасалми в Липери. Первые курсы открылись 27 октября 1941 г., продолжительность их была семь недель. На них обучалось 52 молодых восточных карела. Учителями были преподаватели из училища в Нииттюлахти, мужской школы Сиикасалми и направленные на курсы офицеры ВУВК.

На этих курсах успели сделать шесть выпусков, последний — в конце апреля 1944 г., в каждом было примерно 40 человек. Таким образом, около 250 молодых карел прошли обучение в народных училищах Финляндии. Кроме того, еще несколько десятков учились в других финских учебных заведениях: в средней школе (лицее) в Ловииса, в торговом училище в Куопио, в некоторых школах (сельских хозяек), в сельских мужских школах и т. д.[294]

Важнейшая цель курсов состояла в том, чтобы молодежь могла познакомиться с условиями жизни в Финляндии. Поэтому наряду с учебой проводили многочисленные экскурсии. Считали, что сравнение условий жизни в Финляндии и России повлияет больше, чем какое-либо другое средство пробуждения финского сознания у карельской молодежи[295]. В материалах информационного отдела ВУВК отмечалось, что сначала обучению и воспитанию препятствовали коммунистические взгляды и мировоззрение курсантов, но к концу курсов их взгляды заметно изменились в лучшую сторону. С целью ознакомления с жизнью в Финляндии курсантам были организованы экскурсии в мелкие и средние хозяйства Липери, на промышленные предприятия Йоэнсуу, в лютеранскую и грекокатолическую церкви, в больницу, в народную школу и на молочную ферму. Самая большая экскурсия была проведена в Хельсинки. Вернувшись домой, ученики положительно отзывались о Финляндии, считая необходимым укрепление связей между Финляндией и Восточной Карелией[296].

Культурная коллаборация на оккупированной территории Карелии также выражалась в том, что оккупационные власти в военный период предпринимали попытки создать надежные кадры учителей из представителей финно-угорских народов Карелии, открывая для этого различные курсы переподготовки учителей.

Особую группу составляли учителя, работавшие в школах в советское время. Их направляли для обучения в Финляндию, полагая, что путем краткосрочных курсов удастся вытравить из них коммунистическое мировоззрение. Так, в конце 1941 г. финские власти стали собирать в Петрозаводске бывших советских учителей, в большинстве своем карел и вепсов, со всей оккупированной территории Карелии. В декабре 1941 г. они выехали в Финляндию в учительский лагерь Миеслахти вблизи Каяни. Всего прибыло 59 женщин и 13 мужчин. Преподавателями этого учительского лагеря стали откомандированные Военным управлением Восточной Карелии офицеры, педагоги по специальности. Кроме того, в качестве преподавателей выступали учителя из Каяни и Сортавальской семинарии, эвакуированной в Каяни. Начальником курсов был назначен лейтенант (доктор) М. Коскиниеми. В документах отдела школьного и молодежного воспитания ВУВК отмечалось, что курсанты произвели хорошее впечатление и ученический состав оказался лучше преподавательского. После окончания курсов бывшие советские учителя вернулись обратно на оккупированную территорию Карелии для работы в народных школах[297].

Преподавательские курсы в Миеслахти, в которых проходили переподготовку советские учителя, затем перевели в народное училище Ямся, где они действовали с осени 1942 г. до конца летних курсов 1943 г. Осенью 1943 г. курсы перевели в семинарию Раума. Количество преподавателей (курсантов) постоянно увеличивалось. На весенних курсах 1944 г. училось 100 преподавателей. Во время эвакуации финнов из Восточной Карелии учителя были на каникулах дома (имеется в виду территория Восточной Карелии. — С. В.), в Финляндию уехало только 40 человек[298].

С 1942 г. Военное управление Восточной Карелии развернуло кампанию по вербовке женщин из «родственных» национальностей на различные учительские и религиозные курсы. Оккупационные власти отмечали значение этих курсов, ссылаясь на идеологические мотивы: «В течение февраля — мая с. г. в нескольких религиозных народных училищах Финляндии обучалось примерно 60 девушек из Восточной Карелии. Помимо того, что эти курсы оказали большое воспитательное влияние на указанных лиц, нами установлено, что, возвратившись в родные места, они проводили значительную пропагандистскую работу в пользу Финляндии. И, таким образом, учеба принесла пользу финнизации Восточной Карелии»[299].

Подобные поездки приносили определенный идеологический результат. Многие девушки из Карелии действительно возвращались на родину с профинскими настроениями. Об этом свидетельствуют и архивные документы. Так, осенью 1944 г., после освобождения Шелтозерского района, начальник Шелтозерского районного отделения НКГБ Демкин в отчете о последствиях финской пропаганды писал: «Финны особенно стремились проводить работу среди вепсской молодежи. Для нее были созданы всякого рода кружки. Но эти кружки были только ширмой. Немало молодежи ездило в Финляндию, где они еще больше подвергались обработке против советской власти. Выступали в газетах со статьями, что финны — наши кровные братья-освободители. Были учителя-комсомольцы, но они попали под влияние и стали на путь пособников финнов. Две молодые девушки ездили в Финляндию и после своей поездки написали статью в оккупационную газету "Северное слово" о своей поездке в Финляндию. Статья была написана против Советского Союза»[300]. А. Громова, учившаяся на учительских курсах в Финляндии в 1942–1943 гг., вспоминала, что лишь немногие девушки с курсов остались в Карелии, когда стало ясно, что Финляндия проигрывает войну[301].

С другой стороны, из архивных документов следует, что ряд бывших советских учителей направлялся на подобные курсы насильственно, помимо их воли. Так, жительница с. Розмега Шелтозерского района Анна Лебедева передала разведчикам информацию о том, что в марте 1942 г. на курсы в Финляндию для переподготовки учителей из Шелтозерского района были насильственно отправлены учительницы Ксения Ефимовна Педина и Анастасия Матвеевна Бошакова[302]. Об этих же курсах рассказала разведчикам 13 июня 1943 г. Мария Варламовна Дерягина, работавшая в оккупированном Петрозаводске воспитательницей в детском саду: «В конце 1941 г. со всей оккупированной территории финны начали собирать в г. Петрозаводске учителей для их переподготовки. Многие учителя не хотели ехать добровольно, но финны весной 1942 г. насильно увезли их на курсы в Финляндию»[303].

Пропаганде идеи Великой Финляндии среди местного населения была подчинена и культурно-просветительная работа Военного управления Восточной Карелии. Она началась с изъятия у жителей, а также из библиотек советской литературы. Опись книг, подлежавших уничтожению, составляла 157 листов[304]. Для искоренения «нежелательной литературы» в народных школах было организовано соревнование по сбору «коммунистической литературы» на русском и финском языках[305]. В общей сложности школьники собрали около 50 тыс. томов[306]. Вместо изъятой советской литературы была привезена финская. К концу 1941 г. на оккупированной территории Советской Карелии были открыты три библиотеки. В отчете ВУВК за декабрь 1941 г. говорилось, что «библиотеки использовались удовлетворительно, главным читателем является молодежь. Более всего читаются иллюстрированные издания, популярные произведения и, особенно, молодежные книги и сказки»[307].

Финские власти организовали также демонстрацию киносеансов. В конце 1941 г. Военным управлением Восточной Карелии был получен киноаппарат, который возили на санях[308]. Первые кинотеатры были открыты в начале 1942 г. Билет стоил пять марок, но практиковался и бесплатный просмотр кинолент, которые носили ярко выраженный пропагандистский характер[309].

Ю. Куломаа отмечает, что в 1942 г. в оккупированном Петрозаводске был создан «Театр Яанислинны», в репертуаре которого в 1943 г. значились 17 различных пьес, показанных в течение года 129 раз. Среди гражданского населения могли распространяться бесплатные билеты в театр. По инициативе любителей музыки были сформированы хоры и симфонический оркестр, который гастролировал и в Финляндии. Часть концертов транслировалась по радио. На организованных Главной ставкой гастролях в городе побывали многие ведущие деятели эстрады и других видов искусств. Весной 1944 г. город посетила Финская опера[310].

Важным средством идеологического воздействия на местное население захваченной Карелии служили праздники, которые устраивали оккупационные власти. В Петрозаводске для их проведения часто использовалась центральная площадь — площадь Кирова. Главной темой праздников была пропаганда «финских традиций и национального духа».

Первым крупным мероприятием такого рода стало празднование Дня независимости Финляндии 6 декабря 1941 г., которое отмечалось на всей оккупированной финнами территории. В этот день в Петрозаводске в зале театра собрались 400 местных жителей и около 200 солдат. Они стоя слушали гимн Великой Финляндии, написанный А. Сонниненом, затем участвовали в праздничном концерте и богослужении. В феврале 1942 г. в Петрозаводске отмечались Дни «Калевалы»: в городском театре звучали доклады, песни, была показана инсценировка по мотивам народного эпоса[311].

Также проводились такие праздники, как День матери, День финского флага, день рождения маршала Маннергейма, праздник урожая, освобождение деревень и др.[312] Очень часто праздники устраивались в народных школах. В отчете Военного управления Восточной Карелии за декабрь 1941 г. указывалось, что «В смысле обработки настроения населения праздники сыграли значительную роль»[313].

Что касается религиозного воспитания местного финно-угорского населения, то и оно имело цель усилить финское влияние в Восточной Карелии. Лютеранские круги Финляндии хотели обратить карел в свою веру. Все представители Карельского академического общества и военный епископ, работавшие на оккупированной территории Карелии, были сторонниками лютеранства. Правда, сотрудники Военного управления Восточной Карелии понимали, что Карелия была традиционно православным регионом. И тем не менее православные священники были в худшем положении по сравнению с лютеранскими. Так, в 1943 г. лютеранские священники относились по категории оплаты к 28-29-му разрядам, а православные — только к 25-му разряду[314].

Первый священник-лютеранин был назначен в Петрозаводск в ноябре 1941 г. Первый православный священник прибыл в Петрозаводск в декабре 1941 г. В этом же месяце накануне Рождества прошло первое богослужение в Крестовоздвиженской церкви города[315]. К концу 1941 г. в Восточной Карелии насчитывалось девять лютеранских священников и четыре их помощника, девять православных священников и два их помощника[316].

Как отмечают финские исследователи, сначала существовали проблемы с организацией церковных служб. Так, в Петрозаводске из-за отсутствия подходящего помещения для богослужения лютеранский священник проводил службы в зале народной школы. Позднее для этих целей было предоставлено бывшее здание Дома Красной Армии[317]. В населенных пунктах, оккупированных финнами, для проведения служб использовались клубы и здания школ. В конце 1941 г. 7 тыс. экземпляров Нового Завета было распространено по округам Военного управления Восточной Карелии. Также местному населению были розданы молитвенники, сборники духовных песен, церковные календари, православные и лютеранские газеты, изданные в Финляндии, крестики, восковые свечи и др.[318]

Учитывая протесты карельского населения против обращения в лютеранство, главнокомандующий финскими войсками К. Маннергейм 24 апреля 1942 г. издал приказ, согласно которому запрещалась пропаганда смены конфессий и жители Карелии получали право свободно выбирать православную или лютеранскую веру[319]. К концу 1943 г. к церкви приобщилось 48 процентов находившегося на свободе населения Восточной Карелии, из них национального — 66 процентов, ненационального — 24 процента. Православную церковь посещало 45 процентов населения, лютеранскую — 3 процента[320]. Эти цифры показывают, что традиционная православная вера оставалась для карел определяющей и в годы оккупации. Сами финские исследователи признают, что религиозное воспитание на протяжении трех лет не в силах было перебороть веру местного населения в правоту советского строя, религиозная работа тоже не дала заметных результатов[321].

Попытка финнизации карельского населения ярко проявилась и в топонимике. Отдел просвещения Военного управления Восточной Карелии, ведавший изменением названий, уже в августе 1941 г. предложил переименовать Петрозаводск в Яанислинна (Крепость на Онего), а Кемь — в Виенанлинна (Крепость Беломорья). Это обосновывалось великофинляндскими мотивами. Кемь (Кеми) в Финляндии уже была, а в будущей Великой Финляндии два одноименных города было ни к чему. Петрозаводск считался названием русского происхождения. Было решено дать эти новые имена городам сразу после их захвата.

Петрозаводск был переименован 1 октября 1941 г., а Кемь переименовать не удалось, так как финские войска не смогли взять город. Используя карельское название Олонца (Аунус), по инициативе Военного управления город переименовали в Аунуслинна (Крепость Олонии). На некоторых финских картах военного времени можно увидеть, что и Лодейное Поле, которого не достигли финские войска, было переименовано в Пеллонлинна.

Осенью 1941 г. ВУВК направило в оккупированные районы рекомендательные списки о переименовании улиц в городах и селах Восточной Карелии в честь героев так называемых племенных войн и происходящей войны, а также героев национального эпоса «Калевала».

Новые названия улиц в Петрозаводске были утверждены Военным управлением Восточной Карелии в конце 1942 г. Их оказалось около 90. Так, ул. Ленина была переименована в Карельскую, ул. Герцена — в Олонецкую, ул. Кирова — в Калевальскую, ул. Анохина — в Егерскую, ул. Дзержинского стала носить имя Вяйнямейнена, ул. Комсомольская — Сампо, ул. Горького — Воина-соплеменника и т. д.

Финляндский исследователь Ю. Куломаа, раскрывая основные направления национальной политики финских оккупационных властей, отмечает: «"Финнизация" города (имеется в виду Петрозаводск. — С. В.) включала в себя также и удаление из общественных мест памятников советским вождям, о чем в ноябре 1941 г. был отдан соответствующий приказ. Монументы Ленина и Кирова, а также другие советские памятники подлежали демонтажу без повреждения их частей и складированию с целью их дальнейшего использования. Не было необходимости сохранять только памятник Сталину на краю площади Кирова, и отдельными частями этого монумента была заполнена находившаяся рядом большая яма. Художественные скульптуры, напротив, должны были остаться на местах. Весной 1942 г. наиболее ценные экспонаты Карельского государственного музея были отобраны для отправки в запасники Хельсинкского музея "Атенеум" и Военного музея Финляндии»[322].

Цель была прежняя — усилить финское влияние в Восточной Карелии, вбить клин между финно-угорским и русским населением. Газета оккупационной администрации «Vapaa Karjala» 12 февраля 1943 г. по этому поводу писала: «У каждого карела есть основание радоваться исчезновению следов большевизма, позднее это будет сделано и в других городах Восточной Карелии. Появившиеся в названиях улиц национальные мотивы возвещают, что Восточная Карелия освободилась от оков рюссей»[323].

С первых недель оккупации сотрудники Военного управления Восточной Карелии стали обращать внимание на имена, даваемые при крещении детей. Оказалось, что осенью 1941 г. детям карел и вепсов по-прежнему давали русские имена. Олонецкий штаб Военного управления потребовал от священнослужителей разъяснить населению, что подобные имена абсолютно неуместны для Финляндии, детям следовало давать финские имена. Был издан список одобренных православной церковью финских имен. В официальной печати пропагандировался поступок военнослужащего Фомина, который дезертировал из Красной Армии и сменил фамилию на Хоминен[324]. Более известный для исследователей случай: староста д. Горное Шелтозеро Дмитрий Тучин получил имя Мийтро Пилвехинен (pilvi — туча)[325]. Но лишь немногие жители Карелии в период оккупации сменили свои фамилии и имена на финские. За 1941–1944 гг. таких оказалось 2263 человека, т. е. лишь 5,6 процента националов[326].

Важную роль в культурно-просветительной работе среди финно-угорского населения оккупированной Карелии в период войны по воспитанию у него чувства единства Финляндии и Восточной Карелии, формированию представлений об общности истории и судеб финского, карельского и вепсского народов играло Карельское академическое общество. Оно было создано в 1922 г. студентами, участниками так называемых племенных войн. В состав общества входила и часть тех карел, которые по разным причинам в 1918–1922 rr. бежали с территории Восточной Карелии в Финляндию.

Авторы книги «История карельского народа» отмечают: «За короткий период в начале 1922 г. в Финляндию бежало свыше 12 тыс. восточных карел. Многие, очевидно, уходили от надвигавшихся военных действий, но несомненно, что бежали и от большевистской мести, голода и советской власти. Ранее в Финляндию перебралось из Восточной Карелии около 3500 человек»[327]. В Советском Союзе Карельское академическое общество считалось крайне реакционной националистической организацией, которая ставила задачу отторгнуть от СССР территорию Восточной Карелии и присоединить ее к Финляндии.

Члены этого общества были широко представлены в аппарате ВУВК, а заместителем начальника ВУВК в момент его создания стал председатель правления Карельского академического общества подполковник Густав— Ронгар Нордстрем. В период войны численность членов этого общества достигла 3 тыс. человек. В 1942 г. правление Карельского академического общества переехало из Хельсинки в оккупированный Петрозаводск и здесь отметило свой 20-летний юбилей[328].

К сфере коллаборационизма следует, по-видимому, отнести и браки между представителями местного населения Карелии и оккупантами. Известный финский историк А. Лайне в книге «Два лица Великой Финляндии. Положение гражданского населения Восточной Карелии при финском оккупационном режиме, 1941–1944» отмечает: «Большая часть документов, касающихся браков, была утрачена во время отступления из Карелии. Отчеты свидетельствуют, что в 1942 г. было заключено 47 браков, в 1943 г. — 238, на 1944 г. данные отсутствуют, но их количество, очевидно, было значительным, поскольку во время оккупации число браков росло»[329].

А. Лайне объясняет браки местных жителей Карелии с оккупантами следующим образом: «Безусловно значимым фактором в увеличении количества заключаемых браков стали преимущества, получаемые при вступлении в брак с представителями того или иного народа. Если один из супругов был представителем финноугорского народа или один из супругов, принадлежащий к финноугорскому народу, заключал брак с финном, то "вторая половина" автоматически получала льготы, в частности продовольственные или товарные карточки. Особенно престижным считалось заключение брака с представителями финского народа, ведь это означало получение гражданства Финляндии и, естественно, привилегированного положения в обществе: это был типичный для оккупированной Карелии брак военного времени»[330].

Судя по опубликованным в третьем выпуске сборника «Устная история в Карелии»[331] воспоминаниям людей, переживших финскую оккупацию, контакты между финскими военными и местными женщинами не были редким явлением, особенно в национальных районах. Однако над. о иметь в виду, что во время войны и сразу после нее подобные контакты воспринимались подавляющим большинством советских граждан крайне негативно, как своего рода предательство. Часто это приводило к трагедиям.

Так, жительница с. Шелтозеро вепсянка Валентина Ефимовна Кемлякова (1927 г. р.) вспоминает: «Даже один случай был — мы были на лесозаготовках уже после того, как война окончилась, и с нами работала одна девушка, которая оказалась в положении от финна. И, в конце концов, родила от финна ребенка, мальчика. Ее забрали потом в тюрьму, восемь лет дали. Она убила ребенка. Родила, задушила и положила на улицу под туалетом. Мы нашли, на суд нас отвезли — не рассказать»[332].

Другой житель с. Шелтозеро Владимир Степанович Яршин (1929 г. р.) на вопрос «А девушки от финнов рожали?» ответил: «Ну, это на всю округу, если два, три случая было на моей памяти. И то старались, если могли, как наши пришли, делать аборты, прятали детей. Я вот три случая знаю, пострадали эти девки, аборты были строжайше запрещены»[333].

В целом анализ проявлений культурного коллаборационизма среди местного финно-угорского населения в период финской оккупации 1941–1944 rr. показывает, что масштаб этого явления был незначительным как в силу небольшого числа самих жителей, так и из-за пассивности большей части населения.