Глава 4 Заговор «правых» и «ежовщина»

Глава 4

Заговор «правых» и «ежовщина»

 Николай Иванович Бухарин — самый известный из подсудимых третьего московского показательного процесса (март 1938 года). В середине 1920-х он был союзником И.В. Сталина, но в 1928 году примкнул к оппозиции. После отречения от нее Бухарин получил назначение на ряд ответственных постов, среди которых должность главного редактора ежедневной правительственной газеты «Известия».

На первом московском процессе (август 1936 года) двое из подсудимых — И.И. Рейнгольд и Л.Б. Каменев указали на Бухарина как на одного из участников антисталинского заговора, который, по их словам, продолжал свою подпольную деятельность, несмотря ни на какие публичные уверения в лояльности тогдашнему партийному руководству. Вскоре после процесса Прокурор СССР А.Я. Вышинский объявил о возбуждении уголовного дела против Бухарина и его сообщников. В сентябре 1936 года расследование было приостановлено, но в силу появления все большего числа улик возобновилось вскоре вновь.

Чем больше собиралось доказательств причастности Бухарина к оппозиционному подполью, тем чаще и энергичнее сам он настаивал на своей невиновности. Декабрьский (1936) Пленум ЦК ВКП(б) чуть ли не наполовину был посвящен разбору обвинений против Бухарина и Рыкова. Но решение вопроса все равно потребовалось перенести на следующий Пленум, который состоялся в феврале—марте 1937 года и в преддверии которого Бухарин в свое оправдание подготовил 100-страничное письмо, разосланное членам Центрального Комитета.

На том же Пленуме Бухарин выступил с пространной речью в свою защиту. Но под впечатлением от растущего числа улик многие члены Центрального Комитета были настроены против Бухарина. Вопрос рассматривался специальной комиссией ЦК, которая собиралась в дни работы Пленума и проголосовала за арест Бухарина и Рыкова с передачей расследования их дела в НКВД. После чего и тот и другой были 27 февраля 1937 года взяты под стражу.[100]

Бухарин продолжал настаивать на своей невиновности в течение трех месяцев. Известно одно из его писем Сталину того периода; оно датировано 15 апреля 1937 года и отпечатано на 22 машинописных страницах.[101]

И вот 2 июня 1937 года наступил перелом: Бухарин вдруг дал очень подробные признательные показания. Все предшествующее время он горячо настаивал на своей полной невиновности даже перед лицом неопровержимых доказательств, предъявляемых теми, кто, по их собственным словам, состоял с ним в одном и том же заговоре.

Почему Бухарин начал признаваться 2 июня 1937 года? Точные причины нам неизвестны, если, правда, не считать объяснений, которые он дал 15 марта 1938 года в своем последнем слове на процессе:

«Я буду говорить теперь о самом себе, о причинах своего раскаяния. Конечно, надо сказать, что и улики играют очень крупную роль. Я около 3 месяцев запирался, если не ошибаюсь. Потом я стал давать показания. Но я должен сказать здесь, в своем последнем слове, что далеко не все исчерпывается уликами. Действительные причины этому заключаются в том, что в тюрьме, в которой приходится сидеть в течение долгого времени при постоянном колебании между жизнью и смертью, возникают вопросы, которые проходят в другом измерении и решаются в других измерениях, чем в обычной практической жизни. Ибо когда спрашиваешь себя: если ты умрешь, во имя чего ты умрешь, да еще на теперешнем этапе развития Советского Союза, когда он широким маршем выходит на международную арену пролетарской борьбы? И тогда с поразительной неотвратимостью двойственному сознанию представляется абсолютно черная пустота. Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись. И, наоборот, все то положительное, что в Советском Союзе сверкает, все это приобретает другие размеры в сознании человека. Это его в конце концов разоружило окончательно, побуждает и заставляет склонить свои колени перед партией и страной» (выделено нами. — Г.Ф., В.Б.).[102]

Тем же самым словом — «разоружиться» — Бухарин воспользовался в письме Сталину от 10 декабря 1937 года (о самом письме речь пойдет ниже):

«Я на Пленуме говорил таким образом сущую правду, только мне не верили. И тут я говорю абсолютную правду: все последние годы я честно и искренно проводил партийную линию и научился по-умному тебя ценить и любить. 3) Мне не было никакого «выхода», кроме как подтверждать обвинения и показания других и развивать их: либо иначе выходило бы, что я «не разоружаюсь» (выделено нами. — Г.Ф., В.Б.).[103]

УЛИКИ

В последнем слове на процессе Бухарин заявил о желании умереть, раскаявшись перед лицом всего Советского Союза. Отрывок из его речи часто цитируется. Но крайне редко приводится или совсем не упоминается ряд предшествующих фраз из его выступления:

«Я буду говорить теперь о самом себе, о причинах своего раскаяния. Конечно, надо сказать, что и улики играют очень крупную роль» (выделено нами. — Г.Ф., В.Б.).

Иначе говоря, объясняя причины своих признаний, полученных следствием спустя длительное время и после многословных писем и речей в свою защиту, Бухарин, тем не менее, отдает первенство полученным против него доказательствам.

Напомним, как «Толковый словарь русского языка» Д.Н. Ушакова, зафиксировавший в первом издании словоупотребление середины 1930-х годов, трактует использованное Бухариным слово «улика»:

«УЛИКА, и., ж.

То, что является прямым или косвенным доказательством виновности в чем-н[ибудь]., уличающий кого-нибудь]. факт, предмет или обстоятельство».

Значение слова более конкретно, чем, например, у его аналогов в английском языке: в русском под уликой понимается не просто «свидетельство» (evidence), а доказательство вины и уличающий факт, позволяющий выдвинуть обвинение. Используя его, Бухарин тем самым вновь и вновь признавал свою виновность.

Словом, на дату получения от Бухарина первых признательных показаний 2 июня 1937 года власти получили неопровержимые доказательства его вины — настолько веские, что все дальнейшие препирательства просто теряли смысл. Однако, какие именно, так и не известно: российские власти не допускают исследователей к архивно-следственным материалам по делу правотроцкистского блока.

В отличие от Радека, который на январском процессе 1937 года признался, что получал, но затем уничтожил письма Троцкого, в бухаринских показаниях личная корреспонденция такого характера нигде не упоминается. Возможно, разгадка кроется в том, что в ходе следствия ему давали знакомиться со стенограммами признаний других подследственных или устраивали очные ставки, на которых его оппоненты строили обвинения, исходя из имеющихся у них сведений. Вообще, об очных ставках с участием Бухарина, состоявшихся после его ареста, ничего не известно. И дело тут вовсе не в том, что они не проводились; просто следственные материалы из уголовного дела Бухарина хранились и продолжают храниться за семью печатями.

Что касается допросов других подследственных, какие-то из них могли появиться лишь до начала июня 1937 года. Выступая на февральско-мартовском (1937) Пленуме ЦК ВКП(б) сам Бухарин не скрывал, что познакомился с большим числом следственных материалов, в которых бывшие соратники инкриминировали ему различные деяния. Увы, ни одна из тех стенограмм не попала в руки исследователей. Бухарин же получал их с декабря 1936-го по конец февраля 1937 годов. И тем не менее никакие из присланных материалов тогда не убедили его дать показания. Что же вынудило его к признаниям месяцы спустя?

Ясно, что, скорее всего, Бухарину были представлены какие-то новые факты, убедившие его без промедления резко сменить линию поведения и начать сотрудничество со следствием. Вопрос лишь в том, какие именно? По имеющейся ныне информации (конечно, куда более скудной, чем та, которой в 1937-м располагали Политбюро и НКВД и которая сегодня осела в засекреченных архивных фондах), речь может идти о сведениях, полученных из показаний Ягоды, Енукидзе и военных заговорщиков, в особенности Тухачевского. До настоящего времени очень немногие из них преданы огласке.

ПОКАЗАНИЯ ЯГОДЫ

Как явствует из доступных исследователям источников, первые признания были получены от Ягоды 26 апреля 1937 года. В тот день он дал показания о «блоке троцкистов и «правых», о Бухарине и его «школке» и о том, как для сокрытия их деятельности использовались возможности НКВД, поскольку без такого вмешательства под угрозой разоблачения оказывалась собственная группа Ягоды.

Ягода признался во многих других деяниях, включая знакомство с идеей «дворцового переворота», а кроме того сообщил о разработке своего (параллельного) плана свержения Советского правительства силами военизированной охраны Кремля с участием сообщников в НКВД.[104] Еще он показал, что мог бы предотвратить убийство С.М. Кирова, но нарочно не принимал никаких мер против троцкистов, «правых» и зиновьевцев. Группа последних в конце концов и организовала теракт.[105]

Ягода дал первые показания о связях с германской разведкой, и в том числе о контактах с нею высокопоставленных советских военных. Он рассказал, что в 1936 году Радек с одобрения Бухарина обратился к нему, чтобы убедить в необходимости прогерманской ориентации для всех заговорщических групп.

На допросе 13 мая 1937 года Ягода раскрыл свои связи с Рыковым, а через него — с заграничными меньшевиками, которые с 1936 года знали об антисталинском заговоре «правых».[106]19 мая Ягода начал говорить о связях с военными заговорщиками, в том числе с Тухачевским, который в те дни еще не подвергся аресту.[107] Как мы увидим далее, Тухачевский вскоре дал показания против Бухарина, а Бухарин — против Тухачевского.

Ягода подтвердил слова Пятакова, что тот намерен действовать исключительно по указаниям Троцкого. И здесь вновь был назван Бухарин как один из соучастников плана антисталинского переворота 1934 года.[108] Затем Ягода признался, что убийство Кирова стало результатом компромисса различных групп заговорщиков. Троцкисты и зиновьевцы в лице Пятакова и Каменева настаивали на ином — физическом устранении Сталина и К.Е. Ворошилова. Бухарин вместе с Ягодой и Енукидзе выступили против. В планах переворота 1932–1933 годов Бухарин, как показал Ягода, отвечал за контакты с эсерами.[109]

«Я самым решительным образом заявил Енукидзе, что не допущу совершения разрозненных террористических актов против членов ЦК, что не позволю играть моей головой для удовлетворения аппетита Троцкого. Я потребовал от Енукидзе, чтобы об этом моем заявлении он довел до сведения Рыкова, Бухарина и Томского. Мой категорический тон, должно быть, подействовал на Енукидзе, и он обещал мне, что «правые» на совещании выступят против разрозненных террористических актов.

Мы условились с Енукидзе, что немедленно после совещания он поставит меня в известность о решении центра.

Через несколько дней я по звонку Енукидзе опять заехал к нему, и он сообщил мне, что совещание уже состоялось, что Каменев и Пятаков внесли большой план совершения террористических актов в первую очередь над Сталиным и Ворошиловым, затем над Кировым в Ленинграде.

«С большими трудностями, — говорил Енукидзе, — «правым» удалось отсрочить террористические акты над Сталиным и Ворошиловым и, уступая троцкистско-зиновьевской части центра, санкционировать теракт над Кировым в Ленинграде».[110]

Иными словами, в показаниях Ягоды Бухарин изобличается как один из главных соучастников разветвленного и нацеленного против сталинского руководства заговора троцкистов, зиновьевцев, «правых» и командиров Красной Армии, которые координировали свои действия с правительственными кругами Германии, а также спланировали и совершили убийство Кирова.

ПОКАЗАНИЯ ТУХАЧЕВСКОГО

Показания с выдвинутыми против Бухарина обвинениями получены были и от Тухачевского. На допросе 29 мая 1937 года он заявил:

«Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в «правую» организацию. В 1934 году я лично связался с Бухариным… В Париже (в конце января — начале февраля 1937 года. — Г.Ф., В.Б.) я встретился с Титулеску, с которым обсуждал вопрос о характере возможных действий германо-польско-румынских войск в войне против СССР. Я был связан по заговору с Фельдманом, Каменевым С.С., Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым И.Н., Ягодой, Осепяном и рядом других» (выделено нами. — Г.Ф., В.Б.).

Из всех известных на сегодня признательных показаний Тухачевского процитированный абзац — единственное место, где упоминается Бухарин. Но надо иметь в виду, что большинство материалов из уголовного дела Тухачевского, как, впрочем, и других военных заговорщиков, по-прежнему недоступны для изучения.

Тем не менее в архивно-следственных делах участников военно-фашистского заговора в Красной Армии содержится больше, — возможно, гораздо больше сведений о Бухарине. В подтверждение чего обратимся к письму маршала С.М. Буденного от 26 июня 1937 года. Вместе с восемью другими членами Специального судебного присутствия Буденный, напомним, принимал участие в судебном процессе по делу Тухачевского и по горячим следам изложил свои впечатления в письме, адресованном наркому Ворошилову.

Там, где речь заходит о показаниях А.И. Корка на процессе, Буденный отмечает:

«Между прочим, КОРК заявил, что ряд вопросов, которые ему стали известны только на самом суде, раньше для него не были известны. Видимо, предполагает КОРК, руководители заговора в лице ТУХАЧЕВСКОГО от него многое скрыли, как, например, работу ГАМАРНИКА по Востоку и связь с Троцким, Бухариным и Рыковым».[111]

Таким образом, и сам Тухачевский, и его сообщники указывают на связь военных заговорщиков с Бухариным, причем в следственных материалах на военачальников, по-видимому, можно отыскать еще больше инкриминирующих Бухарина сведений, нежели известно в настоящее время.

ПОКАЗАНИЯ ЕНУКИДЗЕ

На сегодняшний день известно только о двух стенограммах допросов Енукидзе, преданных широкой огласке из нескольких, возможно, даже многих других, продолжающих храниться в нерассекреченных архивах.

На первом из допросов, датированном 27 апреля 1937 года, Енукидзе дал показания о своих связях с «правыми» — Томским, Рыковым, Бухариным с 1927 года, с которыми он впоследствии поддерживал отношения через Томского и вместе с ним участвовал в разработке планов убийств Сталина, Молотова, Ворошилова и Орджоникидзе. Кроме того, Енукидзе установил тесные контакты с военными заговорщиками и троцкистами.[112] На другом допросе, от 30 мая 1937 года, он дал подробные показания о взаимоотношениях с командирами Красной Армии и различными представителями «правых», а также рассказал об обсуждении с Ягодой конспиративных связей участников заговора.[113]

Таковы вкратце уличающие Бухарина показания, полученные незадолго до 2 июня 1937 года, когда он сделал первые признания на Лубянке. Но даже из краткого обзора этих известных нам улик ясно: расследование переплетающихся между собой заговоров, часть из которых получила в НКВД говорящее само за себя название «Клубок», в то время находилось в критической стадии.

* * *

Бухарин ссылается на «улики» — доказательства, сыгравшие «очень важную» роль в его решении дать признательные показания через 3 месяца пребывания в тюрьме, в течение которых он не уставал твердить о своей невиновности. К таким доказательствам следует как минимум отнести указанные выше следственные материалы, число которых, надо думать, было значительно больше, чем известно к настоящему времени.

Вслед за некоторыми исследователями логично предположить: незадолго до своих признаний Бухарину стало известно об аресте Тухачевского и других военачальников, что в конце концов и подвигло его дать подробные показания. Такое предположение исходит из того, что Бухарин знал о заговоре в Красной Армии и лелеял надежду, что в случае захвата власти военными его освободят из тюрьмы.

Но скорее всего арест Тухачевского был не единственной причиной бухаринских признаний. Последние, по сути, стали вынужденным шагом, ибо в распоряжении следственных органов оказались показания таких ключевых фигур, как Ягода, Енукидзе и Тухачевский. Лишившись последних надежд на освобождение в результате государственного переворота, Бухарин, судя по всему, решил сменить линию поведения и таким образом извлечь максимум выгод из сотрудничества с властями.

Каковы бы ни были действительные мотивы Бухарина, но он сам пришел к мнению, что дальнейшие препирательства бесполезны. Много позже, выступая в марте 1938 года с последним словом на процессе, Бухарин дал понять, что осознает: для вынесения судом приговора его признания были необязательны:

«Дело, конечно, не в этих раскаяниях и в том числе не в моих личных раскаяниях. И без них суд может вынести свой приговор. Признания обвиняемых необязательны. Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип».[114]

После выхода в свет в 1973 году политической биографии Бухарина, написанной С. Коэном, стало модным считать, что Бухарин одной фразой на эзоповом языке, дескать, перечеркнул сразу все свои прежние признания. Коэн подчеркивал:

«Бухарин позднее полностью обесценил все свои признания одним-единственным замечанием: «Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип».[115]

Развивая мысль, Коэн затем высказался в том смысле, что в действительности Бухарин-де не сознался ни в одном конкретном преступлении. Но такое утверждение ложно, и нам уже доводилось показывать его несостоятельность, указывая перечень конкретных деяний, которые Бухарин признал как свои преступления сначала в ходе предварительного следствия, а затем в зале суда.

Нетрудно видеть: Коэн вырвал из контекста процитированный отрывок, опустив три предшествующих предложения. А из полного текста ясно, что Бухарин высказал банальнейшую мысль: при наличии у суда неопровержимых улик, т. е. не терпящих сомнения доказательств вины, обвинение и приговор могут быть вынесены и без личных признаний самого подсудимого (что, кстати, довольно часто встречается в юридической практике).

Когда люди, совершившие преступление, осознают, что тактика отрицания вины бесперспективна, им нередко приходит в голову изменить свой образ действий на какой-то другой. Демонстративное стремление к большей покладистости, пронизанное желанием извлечь побольше выгод из «сотрудничества» со следственными органами, — вот самые вероятные причины появления бухаринских показаний 2 июня 1937 года:

«Я признаю, что являлся участником организации «правых» до последнего времени, что входил наряду с РЫКОВЫМ и ТОМСКИМ в центр организации, что эта организация ставила своей задачей насильственное свержение Советской власти (восстание, государ[ственный] переворот, террор), что она вошла в блок с троцкистско-зиновьевской организацией.

О чем дам подробные показания».[116]

Бухарин признался, что состоял одним из членов руководящего центра «правых». Он дал показания о тесных контактах с Пятаковым, который, в свою очередь, поддерживал личные связи с высланным из СССР Л.Д. Троцким и выполнял все его инструкции:

«Я разговаривал с ПЯТАКОВЫМ, ТОМСКИЙ и РЫКОВ с СОКОЛЬНИКОВЫМ и КАМЕНЕВЫМ. С ПЯТАКОВЫМ у меня происходил разговор в НКТП (примерно летом 1932 года). Он начался обменом мнений по поводу общего положения в стране. ПЯТАКОВ сообщил мне о своей встрече в Берлине с СЕДОВЫМ, о том, что ТРОЦКИЙ настаивает на переходе к террористическим методам борьбы против сталинского руководства и о необходимости консолидации всех антисоветских сил в борьбе за свержение «сталинской бюрократии».[117]

Сообщив далее о характере переплетенных между собой заговоров с участием Енукидзе, Ягоды, Тухачевского, Корка, Примакова, Путны и других, Бухарин рассказал о сути договоренностей, достигнутых с военными кругами Германии и Японии. По словам Бухарина, прямые контакты поддерживали троцкисты, в том числе Радек:

«Летом 1934 года я был у РАДЕКА на квартире, причем РАДЕК сообщил мне о внешнеполитических установках Троцкого. РАДЕК говорил, что Троцкий, форсируя террор, все же считает основным шансом для прихода к власти блока поражение СССР в войне с Германией и Японией, и в связи с этим выдвигает идею сговора с Германией и Японией за счет территориальных уступок (немцам — Украину, японцам — Дальний Восток). Я не возражал против идеи сговора с Германией и Японией, но не был согласен с Троцким в вопросе размеров и характера уступок.

Я говорил, что в крайнем случае могла бы идти речь о концессиях или об уступках в торговых договорах, но что не может быть речи о территориальных уступках. Я утверждал, что скоропалительность Троцкого может привести к полной компрометации его организации, а также и всех троцкистских союзников, в том числе и «правых», т. к. он не понимает гигантски возросшего массового патриотизма народов СССР».[118]

И еще:

«Летом 1935 года я сидел на веранде радековской дачи, как вдруг на машине приехали к нему три немца, которых РАДЕК рекомендовал мне как немецких фашистских профессоров. С моей стороны разговор состоял в нападении на т. н. «расовую теорию», а РАДЕК сделал очень резкий выпад против Гитлера, после чего я вскоре ушел. Впоследствии РАДЕК сказал мне, что один из немцев был БАУМ, что он и раньше имел с ним по поручению Троцкого дела, что он, РАДЕК, информировал БАУМА о троцкистско-зиновьевском блоке и о «правых», но что он не хотел разговаривать с БАУМОМ в присутствии других лиц и что поэтому он, мол, и сорвал разговор своим выпадом против Гитлера, дав таким образом понять, что он в такой обстановке разговаривать вообще не желает».[119]

Бухарин подчеркивал, что «правые» не сошлись с Троцким и его сторонниками по вопросу о допустимых размерах и характере уступок нацистам. Но сама эта подробность заставляет с большим доверием отнестись ко всем бухаринским показаниям, поскольку в случае принуждения к «нужным» признаниям следователям вряд ли пришло в голову углубляться в нюансы политических взглядов троцкистов и «правых». Вовлечение в заговор Германии — само по себе уже достаточно тяжкое преступление.

«У меня с РАДЕКОМ был большой разговор на Сходне (на даче) по вопросам международной политики, где я говорил, что многие в СССР, напуганные теорией организованного капитализма, не видят реальных мероприятий в первую очередь экономического характера, идущих по линии государственного капитализма (в Италии и Германии прежде всего), и что нельзя недооценивать этих мероприятий. Политический вывод, который я здесь делал, состоял в том, чтобы решительнее вести курс на удовлетворение массовых потребностей, и опять повторил, что ни о каких территориальных уступках не может быть речи, а о торговых можно говорить и что не исключены возможности уступок при поставках сырья.

Вспоминаю еще один важный разговор, в котором РАДЕК глухо рассказывал, что получены какие-то новые директивы от Троцкого и по внешней, и по внутренней политике. Помню, что меня возмутил вообще этот модус каких-то приказов Троцкого, к которым троцкисты относились чуть ли не как к военным приказам единоличного полководца. РАДЕК намекнул мне на то, что речь шла о каких-то новых переговорах Троцкого с Германией или с Англией, но этим ограничился, рассказав о директиве Троцкого на вредительство».[120]

Затем Бухарин поведал, что в заговорщическую сеть входили некоторые из арестованных к тому времени военачальников Красной Армии, которые спустя короткое время предстали на скамье подсудимых, и все, в том числе маршал Тухачевский, были приговорены к смертной казни.

«Кроме этих, так сказать, концентрированных разговоров были более короткие и более случайные встречи, где происходил короткий обмен мнениями. Из этих разговоров наиболее, насколько помнится, существенными моментами являются следующие:

РАДЕК сообщил, что ТРОЦКИЙ все время форсирует террор.

РАДЕК говорил о том, что он связан с военными (ПРИМАКОВ, ПУТНА, насколько я вспоминаю).

РАДЕК говорил, что ему от ПЯТАКОВА и СОКОЛЬНИКОВА известно о существовании объединенного центра и военной организации.

РАДЕК рассказывал мне также о своих поездках в Тулу и Горький, где он связывался с тамошними троцкистскими кружками…»[121]

РАЗБОР ПОКАЗАНИЙ БУХАРИНА ОТ 2 ИЮНЯ 1937 ГОДА

Бухарин, должно быть, полагал, что его арест потребовался властям, чтобы добыть от него показания в заговорщических сношениях с Троцким, разработке планов физического устранения Сталина и изменнических связях с Германией. Трудно выискать более тяжкие деяния. Но сомнения в том, что Бухарин действительно виновен в преступлениях, в которых сам сознался, просто безосновательны.[122] Тем более что кое-что ему все-таки удалось утаить от следствия, но речь об этом пойдет чуть позже.

Накопилось довольно много фактов, указывающих на добровольность бухаринских признаний в НКВД. Часть таких свидетельств подробно рассмотрена нами в публикации в журнале «Клио». Ниже приводится пусть менее подробный, зато гораздо более полный перечень доводов в пользу высказанной там точки зрения.

Стивен Коэн, потративший многие годы на изучение жизни и деятельности Бухарина, пришел к выводу, что пытки к нему не применялись.

В 1988 году начала работу комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 1930–1940-х и начала 1950-х годов (председатель М.С. Соломенцев), которая инициировала повторное рассмотрение уголовного дела Бухарина. Положительное решение о «реабилитации» заранее предопределялось т. н. политической волей Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева. Но что особенно важно, комиссия поставила перед собой задачу изучить все материалы дела без изъятий, или почти 300 томов:

«Т. Чебриков. Сегодня мы будем рассматривать дело Бухарина. Дело Бухарина и всей его группы состоит из 276 томов…

Т. Пирожков. Мы будем 270 томов анализировать».[123]

Но к сожалению членов комиссии, им не удалось обнаружить ни свидетельств применения пыток, ни следов незаконных методов, равно как и доказательств невиновности Бухарина. Что следует из многих реплик членов комиссии, зафиксированных в протоколе:

«Т. Соломенцев. Я рассуждаю как человек, гражданин. Неужто такими людьми, как Бухарин, какой-то следователь с меньшим интеллектом мог руководить. Насколько это достоверно?

Т. Пирожков. До исступления доводились.

Т. Соломенцев. Это все нам надо рассказать, из этой справки не видно».[124]

Упомянутая «реабилитационная» справка подготовлена на основе тех самых 270 томов, но ни один из них, ни сама справка так до сих пор, не рассекречены.

«Реабилитационный» протест Генерального прокурора СССР по делу Бухарина, Рыкова и других в 1990 году был опубликован в официозном партийном журнале «Известия ЦК КПСС». Кроме того, в нашем распоряжении есть текст все еще секретного «реабилитационного» постановления Верховного суда СССР. И оба документа содержат явные фальсификации (об одной из них будет сказано ниже).

В 1957 году Анастас Микоян в беседе с американским журналистом Луи Фишером недвусмысленно дал понять: ни Бухарин, ни другие подсудимые московских показательных процессов пыткам не подвергались:

«Разве вы не знаете, что происходило? Разве вы не знаете, что людей били и пытали?»

Микоян: «К Бухарину и другим подсудимым московских процессов пытки не применялись».[125]

По словам Фишера, к тому времени никаких нежных чувств к умершему Сталину Микоян не испытывал. В интервью журналисту он сообщил, что не верит в справедливость обвинений Бухарина во «вредительстве и шпионаже», и подтвердил, что за вычетом подсудимых московских процессов многие другие подследственные подвергались физическому насилию.

После «закрытого» доклада на XX съезде КПСС нагнетающие жуть рассказы про пытки и принуждение к «нужным» показаниям Бухарина и других подсудимых, несомненно, играли бы на руку Хрущеву и его ближайшим сторонникам. Как известно, в то время «наш дорогой Никита Сергеевич» сам хотел «реабилитировать» Бухарина. И, надо сказать, некоторые из подсудимых «бухаринского» процесса к 1957 году уже получили «реабилитацию». Вот почему микояновскому заявлению, что никто из осужденных на громких процессах, и в том числе, разумеется, Бухарин, не подвергался методам физического воздействия, должно придать особое значение.

Трудно представить Микояна, стремящегося обелить умершего вождя. Наоборот, и Микоян, и Хрущев то и дело пускались во все тяжкие, чтобы выставить Сталина в самом неприглядном свете. Логично поэтому допустить: против обыкновения здесь Микоян сказал правду, и Бухарин вместе с остальными подсудимыми московских процессов действительно избежал истязаний. Что, кстати, полностью соответствует другим историческим свидетельствам.

Сохранилось четыре бухаринских письма Сталину и еще одно жене. В некоторых из них Бухарин особо подчеркивает, что у него нет повода сетовать на условия тюремного содержания. Почему бы ему не написать о своем недовольстве, если условия были иными? Ведь подследственные с куда меньшим политическим опытом — такие, как Вс. Мейерхольд, — писали из заключения жалобы на пытки и скверное обращение с ними следователей.

В тюрьме Бухарин напряженно занимался научной и литературной работой. Его исключительная плодовитость в период заключения никоим образом не вписывается в широко распространенные представления о нечеловеческих условиях содержания в следственном изоляторе Лубянки.

Если не считать множества постоянно возникающих слухов, нет никаких иных свидетельств, из которых следовало бы, что семье Бухарина угрожали ради получения от него «нужных» показаний. В конце 1980-х из печати вышла книга воспоминаний вдовы Бухарина Анны Лариной, в которой пересказаны разнообразнейшие эпизоды из совместной и ее личной жизни. Ни единым словом мемуаристка не упоминает про угрозы своей семье и родственникам Бухарина.

На предварительном следствии и, что еще важнее, на открытом процессе Бухарин упрямо настаивал на своей невиновности в некоторых из инкриминировавшихся ему преступлениях, но в то же время раз за разом делал признания в совершении других тяжких деяний.

Особо примечателен его решительный отказ признать причастность к эсеровскому заговору 1918 года с целью убийства Ленина, Сталина и Свердлова. Бухарин твердо, как скала, стоял на своем даже перед лицом свидетельских показаний бывших левых коммунистов и левых эсеров, выступивших на процессе, чтобы доказать бухаринскую вину. (Точно так Ягода отвергал все обвинения в шпионаже, хотя сознавался в совершении других противозаконных действий.)

Если существовало какое-то подобие «сделки», — допустим, лживые показания в обмен на что-то, — к чему тогда эти настойчивые опровержения и отрицания вины? Тот же самый вопрос не давал покоя и членам «реабилитационной» комиссии 1988 года. Но найти приемлемое объяснение им не удалось.

Не исключена теоретическая возможность, что подследственный в надежде, скажем, на смягчение условий содержания начинает давать показания, угодные следователям, судьям или кому бы то ни было. В таком случае Бухарин должен был бы лгать без разбора, признаваться во всевозможных вымышленных преступлениях. Но Бухарин вел себя иначе.

 Опубликованы оба бухаринских ходатайства о помиловании. В более кратком Бухарин повторил свои признания, но, подтверждая вину и обоснованность вынесения ему смертного приговора, все равно взывал к милосердию:

«Прошу Президиум Верховного Совета СССР о помиловании. Я глубоко виновен перед социалистической родиной, и преступления мои безмерны. Я сознаю всю их глубину и весь их позор. Если я позволяю себе просить о помиловании высший орган правительства Союза ССР, то только потому, что хорошо знаю, что свои знания и способности могу приложить на пользу СССР. Годичное пребывание в тюрьме послужило для меня в этом отношении такой школой, что я имею право сказать Президиуму о моей полной переориентации. Я стою на коленях перед родиной, партией, народом и его правительством и прошу Президиум о помиловании.

Николай БУХАРИН».[126]

Во втором и намного более длинном прошении, написанном в тот же день, Бухарин высказался еще более категорично, утверждая, что за свои преступления заслужил не одну, а несколько казней:

«Прошу Президиум Верховного Совета СССР о помиловании. Я считаю приговор суда справедливым возмездием за совершенные мною тягчайшие преступления против социалистической родины, ее народа, партии, правительства. У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было расстрелять десять раз. Пролетарский суд вынес решение, которое я заслужил своей преступной деятельностью, и я готов нести заслуженную кару и умереть, окруженный справедливым негодованием, ненавистью и презрением великого героического народа СССР, которому я так подло изменил…»[127]

Ходатайство, конечно, предназначалось не для широкой огласки, а возможно, только для очень узкого круга лиц, избранных в Президиум Верховного Совета СССР, включая Сталина и членов Политбюро. Написать такое обращение — последняя в жизни Бухарина возможность напомнить, что в действительности сам он, дескать, невиновен, но «хорошо вел себя» на суде и выполнил поставленную перед ним задачу. Однако вместо намеков и напоминаний мы видим, как он еще и еще раз подтверждает свою вину только во все более жестких выражениях.

 Постановление о «реабилитации» Бухарина, принятое 4 февраля 1988 года Пленумом Верховного суда СССР, благодаря нынешним российским властям продолжает оставаться на секретном хранении. Но копия документа из т. н. «архива Волкогонова» позволяет убедиться воочию: Верховный суд грубо исказил и, в сущности, сфальсифицировал некоторые из представленных там документов. Ясно ведь: незачем прибегать к каким-то подлогам, если есть неопровержимые доказательства бухаринской невиновности.

Подытожим: нет ни единого свидетельства насильственного принуждения Бухарина принять на себя вину за преступления, которые он сам отказывался признать как действительно совершенные им деяния. Все имеющиеся доказательства говорят об одном: его показания заслуживают высокой степени доверия. Впрочем, есть одно исключение — письмо Бухарина Сталину от 10 декабря 1937 года. Кратко мы рассмотрим его позже, а пока лишь укажем: предположения о невиновности Бухарина оно тоже не подтверждает.

Кроме того, бухаринские показания хорошо согласуются с тем, что в январе 1937 года на втором московском процессе поведал Карл Радек. Последний, к примеру, указал на В.К. Путну как на одного из видных представителей троцкистской организации в Красной Армии. Бухарин же добавил еще и Примакова, хотя того не называли ни Радек, ни другие подсудимые. На процессе Радек говорил о некоем (безымянном) германском «пресс-атташе», а Бухарин в показаниях от 2 июня 1937 года указал его фамилию — Баум.

Бухарин внес и кое-какие дополнения к показаниям Радека. Так, на втором московском процессе последний припомнил, как Пятаков рассказывал ему, Радеку, о сколоченной в Туле «какой-то террористической группе».[128] Бухарин же в своих признаниях пошел дальше, показав, что именно Радек и ездил в Тулу с заговорщическими целями. С теми же задачами, как отмечалось Бухариным в показаниях от 2 июня 1937 года, Радек бывал в Горьком. Оба факта не упоминались на январском процессе 1937 года.

ПРИЧАСТНОСТЬ К ЗАГОВОРУ ГЕРМАНИИ И ЯПОНИИ

В показаниях Бухарина ничего не сказано о его прямом участии в переговорах с германскими или японскими участниками заговора. Зато там говорится, что все сведения о контактах такого рода получены им от других заговорщиков. Что в случае действительно серьезного заговора очень похоже на правду. Число участников конспиративных встреч с иностранными резидентами и не может быть велико. Сам Бухарин признавался, что узнал о переговорах из вторых рук, как и приличествует одному из ключевых организаторов серии взаимосвязанных заговоров.

Из преданных сегодня огласке следственных материалов — ничтожно малой их части в сравнении с огромным по объему засекреченным делом Бухарина — известно, что сведения о контактах с Германией и Японией были получены им от Радека.

В показаниях от 2 июня 1937 года Бухарин признался, что своими глазами видел неких германских граждан, явившихся к Радеку на дачу, которых тот немедля отослал назад, а впоследствии объяснил, почему ему пришлось поступить таким образом. По словам Бухарина, он из собственного опыта знал о контактах Радека с представителями Германии, кого сам Радек представлял как лиц, с которыми он ведет переговоры.

Тот же случай упомянут в бухаринском заявлении, подготовленном специально для участников февральско-мартовского (1937) Пленума ЦК ВКП(б). Тогда Бухарин начисто опровергал заявление Радека, что тот, дескать, «ввел меня (т. е. Бухарина. — Т.Ф., В.Б.) в курс дела с немцами».[129]

Но в показаниях от 2 июня 1937 года Бухарин признал, что написал тогда неправду. Радек на самом деле говорил, что его гости представляли не только Германию, но косвенно и интересы Троцкого:

«Впоследствии РАДЕК сказал мне, что один из немцев был БАУМ, что он и раньше имел с ним по поручению Троцкого дела, что он, РАДЕК, информировал БАУМА о троцкистско-зиновьевском блоке и о «правых», но что он не хотел разговаривать с БАУМОМ в присутствии других лиц и что поэтому он, мол, и сорвал разговор своим выпадом против Гитлера, дав таким образом понять, что он в такой обстановке разговаривать вообще не желает».[130]

Бухарин также признал, что ему известно о контактах Пятакова и Радека с Троцким, который в свою очередь состоял в сговоре с агентами Германии.

Бухарин, таким образом, пусть и не признавался в личном участии в личных переговорах с эмиссарами Германии и Японии, но представленные им свидетельства обладают большой ценностью. Вообще, о Бухарине известно гораздо больше, чем о других заговорщиках. Именно поэтому можно с уверенностью сказать: у него не было причин выставлять в ложном свете характер и суть переговоров с участниками заговора с германской и японской сторон, ибо сам он глубоко осознавал бесполезность дальнейших препирательств.

Мы теперь располагаем неопровержимым доказательством участия Бухарина в антисталинском заговоре, несмотря на почти единодушное непризнание этого факта в российской и западной литературе, посвященной СССР. Заговор предполагал участие Германии и Японии, а также троцкистов, которые заверяли, что их непогрешимый кумир — Лев Троцкий самостоятельно установил личные связи с представителями враждебных Советскому Союзу держав.

КАК ИСКАЖАЛОСЬ ЗАЯВЛЕНИЕ ФРИНОВСКОГО

Исключительно важное по своему значению заявление М.П. Фриновского, заместителя Ежова по НКВД в 1937–1938 годах, было опубликовано в 2006 году. До того оно неоднократно цитировалось советскими и российскими писателями и учеными, обладавшими исключительными привилегиями на использование архивными материалами, недоступными для других. Все эти авторы ссылаются на заявление Фриновского как на правдивый и надежный исторический источник.

Далее мы рассмотрим выдержки из протеста Верховного суда СССР за подписью Генерального прокурора СССР А.М. Рекункова (1988), постановления Пленума Верховного суда СССР (1988), а также фрагменты из книг бывшего заместителя Главного военного прокурора армии и флота (1955–1967) Б.В. Викторова (1990), В.Н. Хаустова (1999), Н.В. Петрова и М. Янсена (2002 и 2008), Н.С. Черушева (2003), М. Юнге, Г.А. Бордюгова и Р. Биннера (2009)

Генеральный прокурор СССР Рекунков, 1988:

«Бывший заместитель наркома внутренних дел СССР Фриновский, осужденный 3 февраля 1940 года за фальсификацию уголовных дел и массовые репрессии, в заявлении от 11 апреля 1939 года указал, что работники НКВД СССР готовили арестованных к очным ставкам, обсуждая возможные вопросы и ответы на них. Подготовка заключалась в оглашении предыдущих показаний, данных о лицах, с которыми намечались очные ставки. После этого арестованного вызывал к себе Ежов или он сам заходил в комнату следователя, спрашивал у допрашиваемого, подтвердит ли он свои показания, и, как бы между прочим, сообщал, что на очной ставке могут присутствовать члены правительства. Если арестованный отказывался от своих показаний, Ежов уходил, а следователю давалось указание «восстановить» арестованного, что означало добиться от обвиняемого прежних ложных показаний. Ежов неоднократно беседовал с Рыковым, Бухариным, Булановым и каждого убеждал, что они не будут расстреляны. В разговоре с Булановым Ежов сказал: «Держись хорошо на процессе — буду просить, чтобы тебя не расстреливали».[131]

Постановление Пленума Верховного суда СССР, 1988:

«Бывший заместитель наркома внутренних дел СССР Фриновский в своем заявлении от 11 апреля 1939 года признал, что работники НКВД СССР «готовили» арестованных к допросам на очных ставках, навязывая им возможные вопросы и ответы на них. С допрашиваемым нередко беседовал Ежов. Если арестованный отказывался от своих показаний, следователю давались указания «восстановить» арестованного, то есть добиться от него прежних ложных показаний. Ежов, по показаниям Фриновского, неоднократно беседовал с Н.И. Бухариным, А.И. Рыковым, П.П. Булановым и другими обвиняемыми; каждого из них он убеждал, что суд сохранит им жизнь, если они признают свою вину».[132]

Викторов, 1990:

«Руководили следователями НКВД Ежов и Фриновский. Оба они, как известно, тоже были арестованы в 1938 году и осуждены. Приведем некоторые из показаний, которые они давали.

Фриновский: «Ежов требовал от меня подбирать таких следователей, которые были бы или полностью связаны с нами или за которыми были бы какие-либо грехи и они знали бы, что эти грехи за ними есть, а на основе этих грехов полностью держать их в руках… По-моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные. Знало ли руководство Наркомата, т. е. я и ЕЖОВ? — Знали. Как реагировали? Я, честно, никак, а ЕЖОВ даже это поощрял».[133]

Хаустов, 1999:

«Фальсифицированные процессы 1936–1938 годов, подготовленные органами госбезопасности по личному указанию Сталина, были направлены в значительной мере на то, чтобы обосновать происками врагов трудности и провалы в хозяйственном строительстве, низкий рост уровня материального благосостояния народа… Бывшие лидеры были сломлены, верили, что им сохранят жизнь и послушно выполняли все указания следователей. Например, в конце февраля 1938 года Н.И. Ежов при встрече с Н.И. Бухариным накануне процесса заявил, что тому нечего беспокоиться, так как «его точно не расстреляют».[134]

Петров и Янсен, 2002 и 2008:

«За несколько дней до ареста Ежова, 6 апреля, был арестован его бывший первый заместитель Михаил Фриновский; вскоре за этим последовал арест жены Фриновского Нины и семнадцатилетнего сына Олега. Фриновский тоже попал в Сухановскую тюрьму. Спустя пять дней после своего ареста он написал заявление на имя Берии, в котором на сорока трех страницах признавался в содеянных преступлениях: «Только после ареста, после предъявления обвинения и беседы лично с Вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца».

Полностью же предложение, процитированное авторами из заявления Фриновского, выглядит так:

«Только после ареста, после предъявления обвинения и беседы лично с Вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца как о своей преступно-вражеской работе, так и о лицах, являющихся соучастниками и руководителями этой преступной вражеской работы».

Черушев, 2003:

«Фриновский по своей должности начальника ГУГБ курировал все его отделы, в том числе и Особый, не являясь в чистом виде следователем. Однако его активное участие в расследовании дел многих партийных, советских и военных работников, на себе испытавших тяжелую руку замнаркома, позволяют по праву занести его в первую графу о рангах — в число «следователей-колольщиков».

«Так как количество сознающихся арестованных при таких методах допроса изо дня в день возрастало и нужда в следователях, умеющих составлять протоколы, была большая, так называемые «следователи-колольщики» стали каждый при себе создавать группы просто «колольщиков».

Группа «колольщиков» состояла из технических работников. Люди эти не знали материалов на подследственного, а посылались в Лефортово, вызывали арестованного и приступали к его избиению. Избиение продолжалось до момента, когда подследственный давал согласие на дачу показания.

Остальной следовательский состав занимался допросом менее серьезных арестованных, был предоставлен самому себе, никем не руководился…»

Приводимые показания Фриновского представляют интерес прежде всего тем, что здесь, можно сказать, из первых рук узнаешь о структуре следственной работы в НКВД, о замыслах его руководства и путях их исполнения. Фриновскому уже нечего скрывать, и он дает полные, на наш взгляд, вполне объективные характеристики своим подчиненным, раскрывает весь процесс прохождения подследственного от его ареста до зала (комнаты) суда.

«Дальнейший процесс следствия заключался в следующем: следователь вел допрос и вместо протокола составлял заметки. После нескольких таких допросов следователем составлялся черновик протокола, который шел на «корректировку» начальнику соответствующего отдела, а от него еще не подписанным — на «просмотр» быв. народному комиссару ЕЖОВУ и в редких случаях — ко мне. ЕЖОВ просматривал протокол, вносил изменения, дополнения. В большинстве случаев арестованные не соглашались с редакцией протокола и заявляли, что они на следствии этого не говорили, и отказывались от подписи.

Тогда следователи напоминали арестованному о «колольщиках», и подследственный подписывал протокол. «Корректировку» и «редактирование» протоколов в большинстве случаев ЕЖОВ производил, не видя в глаза арестованных, а если и видел, то при мимолетных обходах камер или следственных кабинетов…

По-моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Неприятности правых коммунистов

Из книги 1937. АнтиТеррор Сталина автора Шубин Александр Владленович

Неприятности правых коммунистов «Выбитые» показания на правых коммунистов ничего не меняли. И без них Бухарина можно было унижать сколько угодно. В декабре 1929 г. его вполне лояльная статья «Технико-экономическая революция, рабочий класс и инженерство» была подвергнута


III. КАДРЫ ПРАВЫХ

Из книги Технология власти автора Авторханов Абдурахман Геназович

III. КАДРЫ ПРАВЫХ В среду правых я был введен моим другом и старшекурсником ИКП Сорокиным. Мы часто собирались на квартире известной в тех кругах Королевой.Зинаида Николаевна Королева не принадлежала к тем знаменитым "кухаркам", которых Ленин призывал "учиться управлять


XI. СТАЛИН СОЗДАЕТ "ПРАВЫХ"

Из книги Технология власти автора Авторханов Абдурахман Геназович

XI. СТАЛИН СОЗДАЕТ "ПРАВЫХ" ЦК упорно, последовательно и методически продолжал свою линию по разоблачению или, вернее, по созданию "правого оппортунизма" в партии. В первое время резко подчеркивалось, что речь идет не о конкретных лицах в ЦК, МК и на местах, а об идеологии,


VIII. ЕЖОВЩИНА

Из книги Технология власти автора Авторханов Абдурахман Геназович

VIII. ЕЖОВЩИНА На второй день после телеграммы Сталина и. Жданова из Сочи Ягода был снят и формально назначен наркомом (министром) связи СССР на место Рыкова, который находился на этой работе после снятия с должности главы правительства. Место Ягоды, конечно, занял Ежов.


Ежовщина

Из книги Сталин автора Колли Руперт

Ежовщина В сентябре 1936 г. Сталин, запуская машину террора, назначил главой НКВД Николая Ежова. Первым делом Ежов, прозванный «кровавым карликом», поскольку в нем было всего полтора метра роста, расправился со своим предшественником Генрихом Ягодой. По приказу Ежова,


XII Поражение «правых»

Из книги Власть и оппозиции автора Роговин Вадим Захарович

XII Поражение «правых» Уже в 1928 году, когда четко обозначился раскол в Политбюро, Сталин вернулся к методам фракционной конспирации против его меньшинства, которые были с успехом использованы правящими фракциями в борьбе с левой оппозицией. Сталинская группа в Политбюро


XVIII XVI съезд. «Добивание» «правых»

Из книги Власть и оппозиции автора Роговин Вадим Захарович

XVIII XVI съезд. «Добивание» «правых» В июле 1930 года в обстановке массового отлива крестьян из колхозов, крайнего напряжения народного хозяйства и резкого падения жизненного уровня в городе и деревне открылся XVI съезд партии.В преддверии съезда в среде «правых»


Кадеты против правых

Из книги Петр Столыпин. Революция сверху автора Щербаков Алексей Юрьевич

Кадеты против правых Помещики очень обрадовались. Еще бы! Их трогать не станут. А то ведь опасались. Совет объединенного дворянства[57] был доволен. Правда, громко выражать свою радость не решился, ограничившись секретным циркуляром: «За двухлетнее почти существование


Новый «наезд» правых

Из книги Петр Столыпин. Революция сверху автора Щербаков Алексей Юрьевич

Новый «наезд» правых В 1910 году зыбкий союз Столыпина и правых рухнул. Последние перешли в новое массированное наступление.О. М. Меньшиков писал:«…Слишком очевидна неуспешность нашей государственной работы… Новый режим – прекрасная вещь, но дайте же его! Ведь его нет…


2. Как Сталин готовил удар против правых

Из книги Политическая биография Сталина. Том 2 автора Капченко Николай Иванович

2. Как Сталин готовил удар против правых Катализатором борьбы Сталина и его сторонников против правой оппозиции в лице прежде всего Бухарина и Рыкова стал кризис хлебозаготовок в конце 1927 года. Нельзя сказать, что этот кризис был первой ласточкой, предвещавшей


Заговор правых

Из книги Гений зла Гитлер автора Тененбаум Борис

Заговор правых IК началу 1930 года в Германии началось что-то вроде войны между СА и Рот Фронтом [1] – военизированной организацией компартии, по функциям и устройству очень похожей на СА. Обстановка, что называется, благоприятствовала – огромное множество безработных


6.8.3. Ежов и «ежовщина»

Из книги Российская история в лицах автора Фортунатов Владимир Валентинович

6.8.3. Ежов и «ежовщина» Людей поколения, которые при фамилии Ежов и слове «ежовщина» сначала цепенеют, понижают голос, а потом начинают вспоминать родственников и знакомых, погибших или покалеченных физически и нравственно в ГУЛАГе, становится все меньше. H. И. Ежов.В


Изгнание Троцкого. Поражение правых

Из книги СССР: от разрухи к мировой державе. Советский прорыв автора Боффа Джузеппе

Изгнание Троцкого. Поражение правых Резкий поворот Сталина привел в замешательство многих деятелей старой оппозиции, высланных в дальние углы страны. Зиновьевцы прекратили всякое сопротивление и ждали лишь момента восстановления в партии. Троцкий из Алма-Аты усмотрел


Ежовщина

Из книги Октябрьский детектив. К 100-летию революции автора Лебедев Николай Викторович

Ежовщина 7 ноября 1937 года на Красной площади Москвы состоялся традиционный военный парад, посвященный 20-й годовщине Великой Октябрьской революции. Как всегда, парад открывался прохождением академий и частей Московского гарнизона. Затем площадь очищалась, и наступал


Легенда правых и телеграмма генерала Алексеева

Из книги Правда и ложь об отречении Николая Второго автора Апанасенко Георгий Петрович

Легенда правых и телеграмма генерала Алексеева Полковник Сергеевский пытается отрицать, что Государь был в Пскове пленником. Так, он пишет; «Известные правые круги в эмиграции»…«старались создавать легенды, возлагавшие главную ответственность в немедленном