Глава 2

Глава 2

I

В предписаниях, которые Куманин получил вечером того же дня в секретариате генерала Климова, говорилось, что «майор Куманин выполняет особо важное правительственное задание», а потому «все партийные и советские органы» обязаны оказывать ему полное содействие. Предписание было отпечатано на бланке Председателя КГБ СССР, а к нему был приложен знаменитый красный вкладыш в удостоверение, способный открыть перед его обладателем любые двери, включая бронированные аппарели правительственных бункеров. Расписавшись в получении, Куманин вернулся к себе в кабинет, чтобы перед уходом домой обдумать создавшееся положение. Принимая у него дела по командованию подразделением, начальник отдела полковник Кудрявцев сделал, как говорится, губы бантиком, почмокал и сказал:

— Смотри, Сергей, я бы отказался. Те, кто с Климовым непосредственно работал, грубо говоря, либо сразу перескакивали через чин, либо до сих пор числятся в каких-то длительных командировках. И я сильно подозреваю, что улетали они в эти командировки через трубу крематория, — посмотрел на Куманина и добавил: — Ладно, шучу.

Куманин опечатал свои несгораемые шкафы с «романовской» библиотекой, повесил на никелированные ручки замков таблички «Не вскрывать!» и поехал домой, продолжая думать о разговоре с Климовым.

«Почему для этого задания выбрали именно меня?»

Это первый вопрос, который оперативный работник, если он уже вышел из возраста юношеского романтизма, должен был задавать себе, коль имел желание спокойно выйти на пенсию, когда положено.

«Какого результата ждет руководство?» — Это второй вопрос, на который еще труднее было дать ответ. Командованию далеко не всегда нужна была объективная картина, и оперативник должен сам догадываться, что от него ждут, постоянно балансируя при этом над пропастью, ибо руководство порой и само не знает, какого результата оно ждет. К тому же эти «ожидания» могли со временем перемениться. На первый вопрос довольно логичный ответ: он всю службу на Лубянке занимался монархистами, и у руководства могло сложиться впечатление, что он большой специалист в этом деле. На деле же Сергей Степанович глубоко в монархические дела не вникал, а лишь боролся с конкретными проявлениями этого атавизма в советском обществе. С поисками ответа на второй вопрос дело обстояло неважно. Почему Климов не обратился к каким-нибудь ученым: историкам, краеведам и тому подобным. Но, здраво поразмыслив, Куманин пришел к выводу, что, во-первых, генерал Климов, возможно, уже обращался к экспертам и ничего вразумительного от них не получил, а, во-вторых, разве есть сейчас в научном мире специалисты по этому вопросу? Смешно. Куманин последние два года достаточно поварился в их среде, чтобы понять: никто ничего толком не знает, смакуются одни прописные истины, почерпнутые главным образом из популярных брошюр, тексты которых им подсовывал Куманин и его подчиненные. Значит, ему поручено провести первое профессиональное расследование: при каких обстоятельствах и как была убита царская семья, где члены ее были захоронены и что затем случилось с их останками. Видимо, установление точного и доказательного места захоронения императорской фамилии является сутью задания, но зачем это понадобилось начальству?

Из того немного, что Сергею сказал генерал Климов, было очевидно, что тут замешена большая политика — «дело на контроле у самого». «Не собирается ли Горбачев, который нынче стал еще и президентом, объявить себя в итоге императором? А царские останки ему понадобились, скажем, для какой-нибудь ритуальной клятвы при собственной коронации: „Клянусь священным прахом своих предшественников на Всероссийском троне…“ или что-то в этом духе».

Действительно, не готовится ли в стране монархический переворот? При всей дикости подобного предположения, ничего невероятного оно в своей основе не содержится. Во-первых, подобные прецеденты в истории уже бывали. Можно вспомнить о Борисе Годунове, можно о более близком — императоре Наполеоне Третьем, который сначала стал президентом, а потом взял и объявил себя императором. Правда, он был племянником Великого Бонапарта, что как-то его оправдывало. У нас же могут любое родство, тем более дальнее, доказать в шесть минут.

«Тогда, — продолжал размышлять Куманин, — мне придется в лучшем случае удирать куда-нибудь за границу. Обязательно найдутся добрые люди, которые вспомнят, чем я занимался на Лубянке». Как ни смешны были подобные рассуждения, они не столько позабавили Куманина, сколько усилили тот странный дискомфорт, который он ощущал с момента выхода из кабинета генерала Климова.

Но зачем все это нужно именно сейчас? Климов говорил, что Щелоков и Рябченко в свое время вели поиск царских останков с целью продажи их за границу, где многие эмигрантские организации готовы были заплатить любые деньги, чтобы вызволить «из поругания» мощи канонизированных новомученников. Будь это, скажем, в тридцатых годах, им можно было подсунуть чьи угодно останки. Сейчас подобный номер не пройдет. Экспертиза сразу же обнаружит любой подлог. Понимали ли это Щелоков с Рябченко? Покойный министр внутренних дел воровал загипнотизированно — не постеснялся даже приказать пристрелить известную актрису Зою Федорову из-за каких-то бриллиантовых «цацек», но умный Рябченко должен был направить на путь истинный. Значит, они должны были искать настоящее захоронение, в противном случае «клиенты» их тут же разоблачат и не постесняются начать вселенский скандал. Весьма вероятно, что не Щелоков был инициатором всего этого дела. Совсем не случайно, что начало поисков, которые вел Рябченко, совпали по времени со сносом Ипатьевского дома. Видимо, где-то было принято решение окончательно закрыть этот вопрос: дом снести, а останки передать за границу. Только зачем просто так передавать, если русские общины, разбросанные по всему свету, вкупе с еще живыми близкими и дальними родственниками покойных, готовы за это заплатить?

А что же хочет сейчас сделать с останками нынешний генсек? Получить под них очередной заем на перестройку? Или, если верить тому, что говорит в своих многочисленных интервью Рябченко, перезахоронить их по христианскому обряду где-нибудь недалеко от мавзолея, чтобы придать новый стимул туристам, приезжающим в Москву исключительно для того, чтобы поглазеть на московский Кремль с собором Василия Блаженного, сходить в Третьяковку да в Большой театр. А тут будет еще один повод приехать в Москву и потратить валюту на укрепление мира и социализма. Как говорит М. Горбачев: «Больше социализма, больше демократии!».

«Интересно, — продолжал размышлять Куманин, сам удивляясь ходу своих мыслей, — за семьдесят два года Советской власти фактически не создано ничего, что выглядело бы привлекательно или хотя бы занимательно в глазах иностранных туристов, если не считать занимательным натыканные повсюду памятники и бюсты Владимира Ильича. А вот все созданное до революции, включая и русский балет, вызывает жгучий интерес в мире. Даже наши ракетно-космические успехи не столь привлекательны для западного интуриста, как какая-нибудь деревянная церковь, чудом сохранившаяся в огне, которым уничтожали „опиум для народа“, или икона. Можно ли все это объяснить одним „биологическим“ антикоммунизмом иностранцев или причины кроются гораздо глубже?»

Куманин вспомнил, как, еще будучи лейтенантом, водил под видом экскурсовода делегацию левых депутатов французского парламента по музею В. И. Ленина. Депутатам было откровенно скучно, хотя они из вежливости пытались скрыть это и терпеливо слушали его рассказ о невероятных мытарствах вождя мирового пролетариата по царским тюрьмам и ссылкам, где он был вынужден мастерить из хлеба шахматы, а из молока — симпатические чернила и страшно возмущался, не получив от «махрового реакционера» иркутского генерал-губернатора молочного поросенка за счет казны к очередному православному празднику. Но зато как они загалдели, когда, выйдя на площадь, увидели купола собора Василия Блаженного, как закидали Куманина вопросами (в музее не задали ни одного). Кто и когда построил столь великолепный собор, можно ли осмотреть его убранство изнутри, кто его настоятель, когда в нем служба? Куманин, слегка растерявшись, отвечал, как мог, а потом объявил, что в настоящее время собор находится на реставрации и службы в нем временно отменены. Себя же он поймал на мысли, что не знает создателя этого чуда архитектуры. Дома полез в Большую Советскую энциклопедию, но там не нашел ничего. Человек он был упорный, поэтому разыскал в библиотеке Советскую историческую энциклопедию и выяснил, что собор был построен в 1555-1560 годы в ознаменование присоединения Казанского ханства к Московскому государству. Строили собор мастера Барма и Постник, которых приказал после завершения строительства ослепить благодарный царь Иоанн Васильевич Грозный. Царь так восхитился шедевром, что испугался, как бы мастера еще где такое чудо не воздвигли, и принял «меры». МГИМО, который в свое время заканчивал Куманин, помимо всего прочего, давал своим питомцам историческое образование в объеме университета. В те же дни Куманин, может быть, впервые задумался, что он знает из истории собственной страны. Он мог назвать даты партийных съездов, партконференций, пленумов, кующих Генеральную линию партии. Период нэпа, героические годы первых пятилеток, Великая Отечественная война, великая ракетно-космическая эпоха, завершение которой должно совпасть по времени с окончательной и полной победой коммунизма во все мире. Все, но это все после 1917-го года? А до? Четыреста лет татаро-монгольского ига, создание государства Московского, реформы Петра, нашествие Наполеона, Бородино, Пушкин, декабристы, Герцен, а дальше сплошная борьба с самодержавием вплоть до победы Великой Октябрьской революции. История России оставалась туманной, в памяти всплывали фразы, как из Устава караульной службы. Восстание Степана Разина, восстание Емельяна Пугачева, суд над Радищевым. Декабристы, Пушкин и Лермонтов, а затем чередой шли народники, народовольцы, эсеры, меньшевики и большевики-триумфаторы. А что он знает, скажем, о царствовании Алексея Михайловича, или Екатерины II, или Николая I? Что он знает о человеке, могилу которого ему приказано отыскать, и от которого странным образом зависит его дальнейшая служба?

Ровным счетом ничего, хотя в его сейфах хранится, наверное, больше фотографий последнего царя, конфискованных при проведении различных обысков, чем в некоторых государственных архивах, если они там вообще сохранились. Николай II еще ребенком на руках у матери, юноша во флотской форме, фотография императора с женой и детьми, с различными государственными деятелями (в подавляющем большинстве ему неизвестными), с послами, с генералами, в могилевской ставке, в Царском Селе и, наконец, в Тобольске. Сергей никак не мог вспомнить, были ли какие-нибудь фотоснимки екатеринбургского периода или нет?

Итак, он должен был признать, что он ничего не знает ни о личности последнего царя, ни о его судьбе.

Правда, главной задачей их деятельности была компрометация не столько последнего Романова, сколько монархического движения в стране, дезинтеграция его как единого целого, пресечение объединительных тенденций и внутри СССР, и с монархическими организациями Запада.

Без ложной скромности можно сказать, что он, Куманин, и его подразделение блестяще справилось с возложенными задачами.

Во-первых, удалось доказать полную нелегитимность претензий на пост наследника престола главы Российского Императорского Дома в изгнании Владимира Кирилловича Романова, не говоря уже обо всех остальных истинных и ложных претендентах. Среди первых были многочисленные потомки пяти сыновей великого князя Александра Михайловича. Среди вторых самозванцы стихийные и подсадные. Взаимодействуя с коллегами из 1-го Управления (внешняя разведка) и МИДа, удалось взрастить несколько замечательных авантюристов, выдающих себя за внуков царских дочерей. «Внуков» разоблачал «Интерпол», но само появление их вносило дополнительное смятение в монархическое движение внутри страны, тающее на глазах как раз в тот момент, когда по логике событий оно должно было усиленно развиваться. Гениальная идея обвинить евреев в екатеринбургской трагедии, родившаяся в ЦК КПСС, творчески развитая в КГБ и удачно внедренная в разрозненные монархические группы провокаторами, привела к тому, что эти организации быстро превратились в нечто напоминающее бандформирования, от которых с ужасом шарахались не только благородные седовласые старцы из первой волны эмиграции, но и местная милиция.

Благодаря стараниям Куманина монархистов облачили в униформу, которая придавала карикатурный и нелепый вид, хотя должна была вызывать трепет. У общественности их вид неизбежно вызывал ассоциации с ряжеными скоморохами.

Для общества «Память» Куманин через Главное политуправление вооруженных сил достал флотскую форму старого образца и черные пилотки подводников. В эту форму первым обрядился его лидер Дмитрий Васильев, украсив ее генеральскими погонами и милицейской портупеей. Китель дополняли черные бриджи, заправленные в высокие сапоги. Однажды Куманин лично сделал осмотр нового воинства, считавшего себя местоблюстителями русского трона и авангардом в войне с евреями, и остался доволен. «Пусть еще кто-нибудь заикнется о светлой чистоте монархических идей!»

Форму украсили всевозможными крестами, значками, двуглавыми орлами и прочей атрибутикой, добавляющей нелепости и заставляющей всех держаться от этих молодцов, как от греха, подальше. Более мелкие группы обрядили в форму, которую якобы носили офицеры царской армии и белогвардейских соединений. Началось стихийное производство самих себя в офицеры: есаулы, ротмистры, корнеты, поручики, штабс-капитаны, штабс-ротмистры, хорунжие, сотники. На Лубянке хохотали до слез. Драгуны Его Величества, Уланы Ее Величества, Казаки Его Высочества Наследника Цесаревича, Первый флотский Ее Величества королевы Эллинов экипаж…

Лейб-гвардия, лейб-казаки, лейб-медики, Лейба Троцкий…

В помощь им откомандировали несколько бывших инструкторов горкомов и райкомов, которые в рамках партийной дисциплины безропотно влезли в мешковато сшитую форму царских полковников, неумело крестясь на чудотворные иконы. Более уверенно чувствовали себя прикомандированные к монархистам профессиональные борцы с сионистами из Института марксизма-ленинизма и с различных кафедр истории КПСС, научного коммунизма и марксистско-ленинской философии, где проводилось повальное сокращение. Вчерашние профессора и доценты, используя свой многолетний опыт преподавательской деятельности, лихо организовывали митинги, клеймили сионистов, масонов, евреев и марамоев. Так формировалась «методика» популяризации монархизма.

И над всем этим возвышалась застенчивое, простое и доброе лицо последнего русского монарха, павшего в неравной борьбе с сионизмом, как будто он был не Всероссийским Императором, а королем Иордании.

«Во Иордане крещающий!»

КГБ долго водил по катакомбам Русскую Церковь, фактически превратив ее в один из своих филиалов, как и церковь официальную. К делу удалось привлечь и некоторых священников из катакомб и из окружения официальных митрополитов, напоминавших, что евреи не только царя зарезали, но и Христа распяли.

Рожденная в недрах ЦК идея была воплощена в жизнь подразделением Куманина, насчитывавшим, смешно сказать, семнадцать человек. Иногда, в порядке содействия, давали временно человек десять из других подразделений. А ведь работать приходилось не только в Москве, но и во всех крупных городах Союза: Ленинграде, Минске, Киеве, Свердловске, Омске, Новосибирске, вплоть до Владивостока. Сколько же энергии и творческого порыва потребовалось, чтобы всю монархическую идею свести к простому жидоборству!

Конечно, имелись и издержки. Как-то Куманина вызвали на Старую площадь и показали газету «Пульс Тушино», одним из тайных учредителей которой был он сам. Газета поместила снимок открытия в Москве памятника Карлу Марксу с такой подписью: «Жид Клебер открывает памятник жиду Марксу на площади жида Свердлова». Товарища Куманина мягко пожурили и предупредили, чтобы его подопечные не импровизировали. Другая куманинская газета «Русское Воскресенье» напечатала подборку материалов, доказывающих жидовское происхождение Ленина. Сергею по телефону объявили выговор, пока без занесения.

Он собрал редакторов и запретил им впредь, до особого распоряжения, упоминать в своих газетах вождей партии и пролетариата, будь то Роза Люксембург или Лазарь Каганович. В заключение беседы он приказал перейти на бытовой антисемитизм и пригрозил разогнать. Затем случился более серьезный прокол. Кто-то умудрился записать на магнитофон одну из его лекций, прочитанную в Академгородке Новосибирска, да еще и сфотографировал его. Фотография сначала появилась в одной русскоязычной израильской газете под заголовком «Новый Эйхман — полковник КГБ Сергей Куманин — готовит общественное мнение СССР к еще одному окончательному решению еврейского вопроса». Лекции всегда Куманин читал, скрываясь под вымышленной фамилией. Было интересно, кто и как его вычислил, хотя ошибочно и провел в полковники. Возмущало же содержание самой статьи, где утверждалось, что он призывал к массовому истреблению еврейского населения страны в качестве возмездия за убийство царской семьи, хотя ничего подобного никогда не было. Напротив, все руководители монархических организаций, превращенных Куманиным в антисемитские, были строжайше предупреждены: стоит им в своем боевом задоре перейти известные границы, как их немедленно поставят на место в рамках свирепого советского законодательства, и никто даже пальцем не шевельнет ради их спасения. А любое упоминание о КГБ, как бы бездоказательно оно ни было, приведет только к увеличению срока и усилению режима содержания.

Однако израильскую клевету с удовольствием перепечатали несколько влиятельных европейских газет, а радио «Свобода» не без ехидства процитировала статью в своем обзоре печати, присовокупив и запись лекции Куманина, где говорилось об извечной тяге евреев к ритуальным убийствам.

Это называлось «подорваться на собственных минах».

Было очень обидно, что в тени остались отделы, денно и нощно боровшиеся с сионизмом под руководством целого сонма генералов, а в луч прожектора попал он, Куманин, боровшийся с проявлениями русского шовинизма. «Единственное маленькое подразделение, призванное воспитывать именно русских людей в духе морального кодекса строителей коммунизма, втянули в борьбу с евреями и подставили». Выдать фамилию Куманина мог только кто-то из своих. Это было ясно как день. Куманин и сам хорошо знал, как это делается, не первый день работал в конторе. Фамилии оперативных работников секретны, но когда надо, любая уборщица назовет твою фамилию, жалуясь на то, что ты не вытираешь ног при входе в отдел. И тебя уволят с позором.

В тот раз полковник Кудрявцев потребовал от Куманина объяснительную записку. При этом он ругался матом, но не по адресу Куманина, а по адресу «этих пидаров из ЦК, которые, конечно, и заложили „тебя, Сергей“, чтобы самим уйти в тень, а КГБ — подставить». Видимо, у них где-то произошел свой прокол.

Две недели спустя и последовал вызов к генералу Климову. «Получается, Климов фактически отстранил его от дел, взяв в свое личное распоряжение». Другими словами, его сняли с подполковничьей должности, а на какую поставили — неизвестно. Может, вообще вывели за штат (таких случаев было сколько угодно), чтобы удобнее было потом расправиться. «Прав был отец, когда советовал избегать подобных дел».

«С другой стороны, разве можно назвать опалой, когда он выбран руководством для выполнения задания, находящегося на контроле у генсека. Все странно, надо сказать, очень странно».

Столь хаотические мысли и воспоминания одолевали Куманина по дороге в Измайлово, к отцу. С отцом он не виделся, считай, уже больше двух месяцев. За делами редко удавалось навестить старика.

Жил Степан Агафонович в двухкомнатной квартире один. Жена, его Анна Сергеевна, умерла, когда Сергею было четыре года. Сам Сергей жил в однокомнатной квартире, полученной от щедрот Управления, в большом ведомственном доме недалеко от станции метро «Аэропорт». Старший брат, подполковник погранвойск, жил с семьей в Душанбе.

Степан Агафонович поднимал сыновей один. После смерти жены он отказался от нового брака, «чтобы у пацанов не было мачехи», хотя вариантов имелось немало. И хотя нынче он любил поворчать на молодежь вообще и на сыновей в частности, в душе гордился ими: партия оказала ребятам особое доверие — в чекисты абы кого не берут.

Куманин-старший разных там объятий и поцелуев не любил. Пожал сыну руку, сурово осмотрел с головы до ног и буркнул: «Мог бы и позвонить, а то совсем пропал. Думал уж, что ты сам пал жертвой ритуального убийства, как младенец во времена царя Ирода».

— Хуже, — рассмеялся Сергей, — в такое дело влип, что скоро все сионисты в мире начнут на меня охоту, как на Эйхмана.

Отец встревоженным взглядом уколол сына:

— Что случилось?

— Ерунда, — отмахнулся Сергей, — если бы мог рассказать, ты бы посмеялся.

В квартире отца было чисто, но неуютно, как в казарме. Правда, это была обстановка, в которой Сергей вырос, а потому казалась родной.

Старый диван, на котором спал Степан Агафонович, превращался днем в кресло. Старенький сервант украшали бронзовые бюстики Ленина и Дзержинского, оба не покупные, а подаренные Куманину-старшему по случаю каких-то юбилеев. Грамота ЦК ВЛКСМ, окантованная в строгую рамочку, напоминала еще о довоенных временах, когда двадцатилетний Степан Куманин был делегирован от пограничного отряда на съезд комсомола в Москву. Над диваном, тоже в строгой рамке, — фотография Степана Агафоновича с покойной Анной Сергеевной. Степан и Анна молодые, в гимнастерках с лейтенантскими кубиками на петлицах. На лицах — выражение неподдельного счастья — только что поженились.

Сергей понимал, что действительно надо съехаться, но времени заняться обменом не было.

Пошли на кухню, где Степан Агафонович угостил сына чаем с сушками.

— Хочешь сгущенки? — предложил отец, — В «ветеранском» выдавали по две банки на нос. В городе-то ее нет.

— Спасибо, — отказался Сергей. — У нас в буфете эту сгущенку хоть ящиками бери.

— Чем ты сейчас занимаешься? — поинтересовался Степан Агафонович. — Все евреев разоблачаешь?

— Отстранили меня от этого дела, — признался Сергей. — Теперь, папа, перешел на работу непосредственно с руководством. Видно, меня в ЦК приметили. Скоро, наверное, большим человеком стану.

— Что-то ты без особой радости об этом говоришь, — заметил отец.

— Честно тебе скажу, — признался Сергей, — куда-то исчезли все вехи и ориентиры, к которым я привык. Делаю много, а понимаю мало. Даже на своем участке. Скажи, на кой ляд кому-то наверху понадобилась вся эта муть с гласностью и перестройкой? Как говорили в ваши времена, в чем ныне генеральная линия партии? Ты мне можешь ответить?

— Не знаю, — вздохнул Степан Агафонович. — У нас в стане ветеранов тоже все растеряны. Ничего понять нельзя, что происходит. Все на ЦРУ и сионистов валят. Удалось им пробраться, говорят, в самое сердце нашей партии, и начали они ее развал изнутри. А сигналом была диверсия в Чернобыле.

— Да, — задумался Сергей. — Скажи, папа, а у тебя не складывается впечатление, что кто-то снова хочет заменить нашу власть монархией?

— Что? — не понял отец. — Монархией? А кого в цари?

— Ну, — усмехнулся Сергей, — царя-то всегда найдут. Посмотри, сколько раз было, что удачливые генералы объявляли себя императорами. А у нас? За кого гвардия, тот и царь. Дело не в личности. За кого наша дивизия Дзержинского, тот, считай, не только царь, но и Бог. Но не об этом речь. Царь, там, король, император — это всего лишь персонификация монархического уклада общества. Мне кажется, что сейчас намечаются сдвиги именно в этом направлении.

— Да не говори глупостей, — рассердился Куманин-старший. — Я, хоть с тобой не учился, но тоже кое-что смыслю в таких делах — после войны целых два года в Политической академии обучался. Весь уклад монархии основан на наследственном праве и сословных привилегиях. А большевики с первого же дня стали эту систему ломать. Во-первых, были уничтожены сословия и вместе с ними, естественно, и привилегии. Всем были предоставлены равные возможности, в зависимости от способностей. К чему мы всегда стремились: «Каждому по потребностям, от каждого по способностям».

— А скажи, пап, — спросил Сергей, — почему ты меня в музыкальную школу не определил? Я же в школе здорово на гитаре играл. Многие говорили, что у меня даже талант есть. А стали мы с братом, как ты, чекистами. Не объясняй, и так ясно — связи у тебя, блат в этом мире, когда надо — в меру сил помочь можешь, когда надо — и соломки подстелишь. Вот вам и зачатки наследственного права, сословных привилегий. А был бы ты, скажем, оперным певцом, то стал бы я артистом. Работал бы ты в МИДе, так я после института не в КГБ попал бы, а в какое-нибудь наше консульство, например, где-нибудь в Варну.

— Ты не путай, — улыбнулся Степан Агафонович, — то не сословные привилегии, а, говоря по-русски, просто блат. Это разные вещи.

— Но в развитии он неизбежно приводит к наследственному праву, — возразил Сергей. — Посмотри на Северную Корею. Там уже должность генсека партии объявлена наследственной. Значит, в самой социалистической системе заложена постепенная трансформация в систему монархическую. Для этого надо лишь принять пару-другую постановлений Политбюро, сперва секретных. А потом все пойдет автоматически. Ленин писал, что в России возможны две системы власти: царская или советская, что в соответствии с марксистской теорией единства противоположностей говорит о возможности плавного, я бы сказал, безреволюционного перехода одной системы в другую.

— Ты заработался, — хмуро сказал отец, — вот тебя и повело на аналогии. А выйди на улицу и спроси о монархизме людей? Они тебя на смех подымут, только и всего.

— Да причем тут это? — возмутился Сергей. — Люди давно забыли разные там термины и формулировки, но в душе они остаются монархистами, хотя считают себя коммунистами или вообще никем, Эта идея — в подсознание народа.

— В подсознании нашего народа, — к большому удивлению Сергея ответил Степан Агафонович, — имеется только одна идея — выживания. Этим все и пользуются, навязывая ему то монархизм, то… — старик запнулся и добавил — … чего похуже.

— Бать, ты чего? — ошалел Сергей. — Ты о чем это?

— Ладно, — махнул рукой отец. — Тут неизвестно до чего можно договориться. Я вспомнил, как до войны пришлось мне присутствовать при допросе одного сумасшедшего старика. Тот нас уверял, что царя Николая II не расстреляли, а держали вроде как тайного консультанта, чтобы он своими знаниями помог большевикам новую империю построить на социалистической основе. И он вроде согласился, признав, что социализм — светское воплощение в жизнь православных идей.

— И что с этим стариком стало? — заинтересовался Сергей. — Что он еще рассказал?

— Знаешь, что сказала мышка, повстречавшись с кошкой, — без тени улыбки спросил в свою очередь Степан Агафонович.

— Знаю эту старую чекистскую присказку, — ответил Сергей, — ничего не сказала. Не успела.

— Вот то-то и оно, — подтвердил отец. — Мало кто успевал что-нибудь сказать в те годы. Не любили, как сейчас, выслушивать… Шлепнули этого старика в тот же день. Разговор тогда со всеми был короткий…

— Слушай, папа, — перебил отца Сергей, — мне очень интересно, скажи, значит, до войны ходили слухи, что царя не расстреляли? Кроме этого старика, ты что-нибудь слышал о подобной версии?

— Много разных слухов ходило, — ответил Степан Агафонович, — и такие ходили, как этот. Что будто бы бывший царь чуть ли ни у самого товарища Сталина в советниках ходит, потому что, — старик рассмеялся, — сам товарищ Сталин — побочный сын Александра III, а потому они как бы братья. Ленин-де хотел с царем расправиться за то, что тот брата его приказал повесить, а Сталин брата своего спас, и держал при себе. Представляешь?

Что-то в последнее время изменилось в рассуждениях отца, но что именно, Сергей толком понять не мог.

Очередной сюрприз ждал его, когда он, пожелав отцу спокойной ночи, пошел спать в бывшую свою комнату, где стояли две узкие кровати, его и брата. Проходя через маленькую прихожую, где на небольшой тумбочке стоял телефон, Сергей чисто автоматически заметил лежащий рядом с аппаратом конверт, адресованный отцу. Взглянув на обратный адрес, Сергей еще более удивился. Письмо было прислано из Ленинграда каким-то Израилем Лазаревичем Ариманом, проживающим в колыбели трех революций, на Васильевском острове, по адресу. Камская улица, дом 24. Он машинально, по профессиональной привычке, отметил, что на обратном адресе указаны только улица и дом, а номера квартиры нет. Куманин никак не думал, что у отца есть знакомые со столь звучными именами. Отец очень активно работал в совете ветеранов и вел большую переписку чуть ли не со всем Союзом. «Мало ли с кем он когда-то служил». Список ветеранов у него был в большой записной книжке в переплете красного цвета с изображением Спасской башни Кремля. Засыпая, Сергей задумался чем это письмо его так поразило, может, из-за имени отправителя. Впрочем, он вскоре забыл об этом.

II

Несмотря на то, что в данном майору Куманину предписании ничего не говорилось о необходимости проведения каких-либо исторических исследований, а поручалось найти, наконец, место захоронения последнего царя и его семьи после расстрела их в 1918 году, сам он понимал свою задачу скорее как исследование, а не как расследование. Хотя какая между этими двумя понятиями разница? И тут, и там приходится копаться в документах, изучать источники, искать доказательства, опрашивать свидетелей, проводить различные экспертизы и тому подобное. Различие состояло в том, что в итоге расследования открывают или закрывают уголовные и прочие дела, а в итоге исследования, если повезет, пишутся рефераты и монографии, защищаются диссертации. Иногда у Куманина возникало неясное желание плюнуть на все и уйти куда-нибудь преподавать историю, все равно какую. Он мог довольно профессионально преподавать в средней школе историю СССР, а в вузе — историю КПСС. На одну из кафедр его даже зазывали, правда, почасовиком. Но это для начала, минимум через год-полтора можно было бы защититься и стать доцентом, а там открывалась дорога в большую науку. Вот и теперь промелькнула мысль: «Не пора ли начать научную карьеру», но все же он решил сначала докопаться до истины. Утром следующего дня Куманин прибыл в Центральный архив КГБ, расположившийся скромно и без вывески в огромном здании в двух кварталах от Лубянки. В архиве, тщательно проверив все пропуска и предписания, Куманина провели к худому, маленькому и сморщенному старичку, сидевшему в крошечной каморке на первом этаже. Вид каморки был непрезентабельным и совершенно не вязался с помпезностью самого здания, выполненного из бетона и стекла в стиле архитектуры позднебрежневского периода. Одет архивариус был в армейскую рубаху без галстука и в форменные, но изрядно помятые брюки.

— Диссертацию пишете? — поинтересовался он, ознакомившись с куманинскими предписаниями. — Если пишете, то должен вас разочаровать. У нас, дорогой мой, хранятся документы только после 1954 года. А все, что было раньше, в другом месте. Вам надо ехать на Калужское шоссе к окружной дороге. Там все документы более раннего периода, хотя там главным образом документы СМЕРШа времен войны собраны. А по интересующему вас вопросу лучше в обычных исторических архивах что-нибудь поискать. Недавно вот по телевизору выступал какой-то писатель. Так он все для своей книги накопал в университетской библиотеке.

— У меня несколько другая задача, — пояснил Куманин, — поэтому…

— Я понимаю, — сказал старичок, — но хочу вам сказать честно, здесь вы ничего не найдете. Не у нас надо искать, не в нашем ведомстве. Люди в Екатеринбурге, что занимались царем и его семьей, по большому счету, даже не были чекистами, если подходить к этому вопросу формально. Они представляли местные советы. Потом, многое хранилось в архивах НКВД. Позже, в 1941 году, когда наркомат разделили, все передали в архив МВД. Да и то я в этом сильно сомневаюсь. Повторяю, что те люди в Екатеринбурге не принадлежали к нашему ведомству. Если выражаться современным языком, они были прямыми представителями высшего партийного руководства страны. Скорее, интересующие вас материалы нужно искать в партийных архивах.

По фразе «занимались царем и его семьей» в старичке сразу угадывался бывший прокурор военных трибуналов СМЕРШа, занимавшийся в своей жизни не одной тысячей людей, а ныне направленный доживать в архивную пыль.

Калужское шоссе дрожало от грохота многотонных грузовиков, мчавшихся на фоне каких-то незавершенных строек, и кранов, застывших в различных позах, как окаменевшие доисторические чудовища. Стояла страшная жара, особенно остро ощущаемая из-за поднятой машинами пыли. Филиал архива КГБ размещался в приземистом двухэтажном здании, окруженном высоким (почти вровень с крышей) глухим бетонным забором с железными воротами, украшенными красными звездами военного ведомства. В наглухо закрытую дверь проходной был вмурован звонок, выставивший на свет божий малюсенькую кнопку. Вытирая платком вспотевшее лицо, Куманин на эту кнопочку и нажал. Нажимать пришлось еще раз пять, прежде чем в дверях открылось маленькое окошко, которого Куманин не заметил, а в нем показалось сурово-красное недовольное лицо караульного прапорщика. Он молчал, но его лицо как бы выражало: «Ну, чего трезвонишь? Чего надо?». Куманин показал свое удостоверение. С тем же выражением на лице прапорщик открыл дверь, впустил Сергея в проходную, оттуда ввел в боковую комнатку, где стояли стол и пара стульев-ветеранов, попросил подождать, буркнув: «Вообще-то у нас обед», — и пошел, видимо, кому-то звонить.

На обшарпанном столе лежало несколько номеров газеты «Правда» и «Красная Звезда» за позапрошлый месяц. Все они были заполнены сообщениями о предстоящем выводе советских войск из Афганистана. Куманин по ассоциации вспомнил, что давно не получал никаких вестей от брата, а у отца вчера не спросил, увлекшись совершенно пустым разговором за вечерним чаем.

Примерно минут через сорок появился какой-то старший лейтенант, извинился: «У нас обед», внимательно просмотрел все документы Куманина.

— Документы оформлены неправильно, товарищ майор, — сказал он. — Сегодня я вас пропущу, но вы в Управлении оформите специальное отношение именно на наш архив с полным указанием перечня интересующих вас проблем. Отношение должны подписать один из зампредов и начальник Управления. К нему должна быть приложена справка о вашем допуске. У нас есть приказ зампреда Глушко об ужесточении допуска к документам государственной важности даже для действующих сотрудников.

Затем офицер повел Куманина в административное здание, где тот должен подняться на второй этаж в комнату 205.

В здании, как и положено в архиве, царила склепная тишина, нарушаемая только отдаленным стрекотанием пишущей машинки.

На дверях комнаты 205 висела табличка «Зам. начальника по науке полковник Науменко М. Т.». Некоторыми архивами управляют директора, а некоторыми — начальники. Системы нет.

Полковник Науменко, несмотря на жару, был одет в хорошо сшитый костюм при галстуке. Чувствовалась выучка середины 70-х годов, когда отсутствие галстука у любого сотрудника рассматривалось как крупное дисциплинарное нарушение.

— Входите, майор, — поприветствовал он Куманина. — Садитесь. Мне уже докладывали с КП. Чем можем быть полезны?

Куманин кратко изложил суть поставленной перед ним задачи.

— У нас ничего нет, — сказал зам. по науке, — и никогда не было, смею вас уверить. К нам уже обращались по этому вопросу несколько человек, правда, не имеющих допуска. Но когда начал возрождаться интерес к этим событиям, я дал указание сотрудникам просмотреть описи дел, поскольку предполагал, что вопросом могут заинтересоваться и в центральном аппарате. Так вот, у нас на хранении оказались только материалы следственного дела по поиску так называемых царских сокровищ. Вы в курсе дела?

Хотя Куманин имел о царских сокровищах смутное представление, он кивнул, а про себя подумал, не подсказать ли Климову перепоручить это задание полковнику Науменко, который мигом все, что нужно, раскопал бы. Он и в этом архиве хозяин и во всех других, наверняка, имеет своих. Но Сергей прекрасно знал, что ему скажет Климов в ответ: «Куманин, если ты откажешься от выполнения задания, то пиши официальный рапорт о переходе в хозчасть. У нас каждый выполняет свою часть работы: ты ¦— свою, полковник Науменко — свою, не говоря уж о том, что он мне, в отличие от тебя, не подчиняется».

— Могу ли я взглянуть на эти документы? — спросил Куманин.

— К сожалению, нет, — в интеллигентной манере ответил полковник Науменко. — Дело в том, что подлинники документов мы никому не выдаем. В настоящее время даже заявки из канцелярии Президента СССР выполняются только в ксерокопиях или микрофильмах. Кассеты с микрофильмами именно этой группы документов была совсем недавно отослана к вам в Управление по заявке, если не ошибаюсь, генерала Климова. Вы, наверное, знаете его?

Куманин молча кивнул.

— Документы старые, — продолжал Науменко. — Если все их будут мусолить, то скоро от них вообще ничего не останется. Вы понимаете?

— Товарищ полковник, — спросил Куманин, — а в каком же архиве можно найти материалы, связанные с расстрелом в Екатеринбурге?

— Полагаю, их надо искать не в Москве, а в Свердловске, — предположил Науменко, — конечно, и в Москве кое-что может оказаться. Как мне рассказывали, именно с этих документов и началась так называемая «Особая папка Политбюро». Вы, конечно, слышали об этой «папке»?

— Слышал, — подтвердил Куманин, — но считал, что это просто наиболее высокий гриф секретности.

— Совершенно верно, — закивал головой полковник. — Это никакая не «папка». Она занимает места примерно в три раза больше, чем наш архив. Если вы хотите узнать, что произошло в действительности тогда в Екатеринбурге и кто несет за это ответственность, то вам нужны именно правительственные документы. Впрочем, если вы достаточно давно работаете в нашей системе, то должны понять, что далеко не все свои секреты партия доверяет нашим архивам.

В центральный партархив Куманина пропустили без слова. Стоявшие там офицеры милиции при виде его удостоверения лихо взяли под козырек. После чего он предстал перед вальяжной дамой, заметно подкрашенной, но в строгом черном костюме и белой кофточке с изящным галстуком, который производил впечатление не меньшее, чем галстук полковника Науменко.

Дама повертела в руках куманинское удостоверение, мельком просмотрела предписание и сказала низким чеканным голосом, как будто выступала с трибуны перед партактивом:

— Для допуска к документам до 1941 года необходимо разрешение Общего отдела ЦК по отношению вашего руководства. Отношение должно быть подписано начальником Управления политорганом и парторгом.

Справедливо полагая, что в архив МВД его даже на порог не пустят из-за антагонизма между двумя ведомствами (к чему придраться — найдут всегда), Куманин вечером вернулся на Лубянку и доложил обо всем генералу Климову, которого, к счастью, застал еще на месте.

— Не пускают? — спросил Климов. — Думаешь, из-за секретности? Нет. Обленились они все. Просто никто не хочет с тобой возится, в фонды лазить, что-то искать. Дожили! В родной архив оперативного работника не пускают, а вешают ему на уши всякую лапшу. Надежда у них одна, что тебе лень будет все эти бумаги и отношения оформлять и ты плюнешь и оставишь их в покое.

Генерал взялся за телефонную трубку.

— Науменко, — сказал он, — Ты что моего майора гоняешь, как мальчика? Что «товарищ генерал»? У тебя должны быть копии всех докладов по этому делу. Куда взяли? Смотри, я проверю. — Полковник Науменко что-то еще говорил по телефону. Климов слушал морщась, листая настольный календарь и вставляя время от времени свои реплики: «Я приказал? И вы выслали? Микрофильмы… Интересно… Первый раз слышу… Ладно, разберемся». — Он повесил трубку и поднял глаза на Куманина:

— Что ты вообще надеешься в архивах найти? Все, что там можно было найти, давно опубликовано. Читай литературу. У тебя полный сейф ею набит…

— Товарищ генерал, — сказал Куманин, — разрешите вопрос.

— Ну, — Климов устало откинулся в кресле.

— Полковник Науменко сказал, что вы затребовали к себе какие-то микрофильмы по поиску царских сокровищ, — начал он.

— Так что же? — с некоторым недоумением спросил Климов.

— Не мог бы я с ними ознакомиться, — не совсем уверенно попросил Куманин.

— Я тебе что поручил? Царские сокровища искать? — изображая раздраженность, рыкнул генерал. — Я тебе поручил найти место захоронения останков, а ты по архивам лазаешь. Ты там рассчитываешь останки найти?

— Разрешите доложить, — возразил Куманин. — Например, останки Гитлера, как известно, хранятся именно в архиве. Почему бы там не быть и останкам Романовых? Кстати, по одной из версий, Юровский привез головы расстрелянных в заспиртованном виде в Кремль. Может быть, где-нибудь в наиболее запретных фондах они и хранятся.

— Любопытно, — Климов с интересом взглянул на майора, — продолжай.

— Вот что я подумал, — продолжал Куманин, — там, где хранятся останки Гитлера, стоит еще несколько картонных коробок с разными печатями. На некоторых — печати образца двадцатых годов. Что они могут содержать?

— Интересно, — хмыкнул генерал, — а когда это ты успел в этом хранилище побывать?

— Я был еще старшим лейтенантом, — поведал Куманин, — когда меня и еще нескольких младших офицеров включили в комиссию по какой-то архивной инвентаризации. Мы перетаскивали ящики и коробки с архивными документами. Нас для этого в комиссию и включили, чтобы использовать в качестве грузчиков. Ни под какими актами мы потом не подписывались. Это за нас сделали генерал Мылин и два полковника. Так вот, когда мы эти ящики таскали, один из архивных работников сказал: «Знаете, ребята, что в этом ящике? Череп Гитлера».

— Я бы этих болтунов… — начал Климов, но сдержался и спросил: — Короче. Что ты предлагаешь?

— Для начала, — предложил Куманин, — проверить все остальные ящики в этом хранилище.

— Кто же нас туда пустит? — поинтересовался генерал. — Ты сегодня походил по архивам, видел как нашего брата там встречают.

— Вы сказали, — осмелился напомнить Куманин, — что дело на контроле Политбюро. Если это их задание, пусть они нам откроют доступ во все архивы и хранилища.

— Ты как хочешь, — улыбнулся Климов, — но я в эти хранилища не пошел бы, даже если бы меня туда пустили. Там такое можно узнать, что потом и дня не проживешь. «Особая папка» вся уже компьютеризированна. Из тех, кто этим занимался, я имею в виду библиографов и техников, никто никаких премий не получил, если не считать того, что их похоронами занимался лично Управделами ЦК. Соображаешь? Если бы там — генерал указал пальцем вверх — захотели покопаться у себя за пазухой, они бы в шесть секунд обнаружили, что хранится у них под носом. Значит, или там ничего нет, или они хотят, чтобы мы искали все, что нужно, в Свердловске. Поэтому меня очень удивляет, что ты сегодня утром не вылетел туда, а начал поход по архивам. Ты мне не скажешь, почему?

— Потому что я ничего не найду в Свердловске. Если бы там можно было что либо отыскать, давно бы нашли. Искали не только Щелоков с Рябченко, искали и группы местных краеведов и разные неформальные группы. Я уже не говорю о наших коллегах, в распоряжение которых все местные архивы. Зачем я туда поеду, товарищ генерал? Копаться в сотый раз в старых шахтах и карьерах? Ключ ко всему лежит не там, а у нас, в Москве. Только здесь можно выяснить о месте захоронения. А уж потом, если понадобится, можно слетать в Свердловск или куда угодно. Вы мне посоветовали литературу читать. Я, разрешите доложить, почти ничем другим последние десять лет и не занимаюсь. Сколько я начитал по этому вопросу, ни одному академику не снилось…

— Ну, ты и хвастун, — удивился генерал. — «Ни одному академику и не снилось!» Хорошо. Пока поизучай пленки. В архивы без моего приказа не суйся больше…

В этот момент пронзительно затрезвонил один из телефонов, собранных в стадо на боковом столике. Климов взял трубку.

— Температура, — спросил он, — какая? Тридцать девять уже третий день. Что же вы сейчас только докладываете? Думали? Вам думать… сами знаете… Где я вам возьму педиатра? Нет у меня их. Скажите капитану Афонину, что я удивлен. Он, кажется, академию закончил… Ну и что, что ребенок?

Климов жестом распрощался с Куманиным. Тот покинул кабинет.

III

«Сов. секретно

12 апреля 1922года

Заместителю председателя ОПТУ

тов. Уншлихту.

Продолжая разработку источника, удалось установить следующее: источник показал, что в 1918 году на первом этапе при подготовке к дальнейшему этапированию, место которого источнику тогда известно не было, были приняты меры по спасению и сохранению некоторых предметов материального значения. Для этого были привлечен ряд лиц, на которых, по мнению источника, можно было положиться, хотя без всякой гарантии. Фамилии этих лиц прилагаются. Их настоящее местонахождение источнику неизвестно.

Старший опер-уполномоченный ОПТУ

Лисицын А.Е.»

«Сов. Секретно

23 апреля 1922года

Заместителю председателя ОГПУ

тов. Уншлихту.

В дополнение к предыдущему донесению от 12 апреля с. г.

Источник предлагает для упрощения розыска представить собственноручно написанное требование к указанным лицам, если их удастся отыскать.

Старший опер-уполномоченный ОГПУ Лисицын А.»

«Сов. секретно

Товарищ Лисицыну