Переяславль

Переяславль

В советские времена, разумеется, было принято изображать означенную личность исключительно белой и пушистой — как благородного героя, озабоченного воссоединением двух братских народов. Как часто случается, реальный облик исторической персоны имеет мало общего с позднейшими приукрашиваниями. Выражаясь опять-таки дипломатично, Хмельницкий был личностью не в пример более сложной — так мы это поименуем из деликатности.

Происходил он из мелкого православного «шляхетства», образование получил в польском иезуитском колледже и какое-то время достаточно исправно служил польской короне — именно поляки назначили его сотником в Чигирине. Однако впоследствии стал жертвой непринужденных нравов, царивших в тех местах: некий бесцеремонный шляхтич со своими отморозками напал на именьице Хмельницкого (обычное дело в тех местах), пограбил, что подвернулось, сына Хмельницкого засек до смерти, а сожительницу похитил. Не найдя правды у польского короля (каковой практически не располагал возможностями наказывать благородных шалунов), Хмельницкий, смертельно обиженный, бежал к запорожцам, собрал войско и начал воевать с поляками.

Война шла долго и с переменным успехом. Успех, нужно признать честно, зависел исключительно от одного-единственного фактора: присутствия либо отсутствия крымских татар. Когда Хмельницкий воевал против ляхов в компании крымской конницы — ляхов он бил всегда. Когда приходилось драться в одиночку, без помощи ордынцев, дело всякий раз обстояло как раз наоборот. О чем еще в советские времена простодушно и бесхитростно упоминали историки: да, Хмельницкий проиграл битву, но исключительно потому, что татары ему на помощь не пришли, а то б он всех раскатал…

Ситуация для гетмана складывалась унылая. С каждым проигранным сражением поляки заставляли подписывать все более невыгодные договоры. Крымские бандюганы шастали по Гетманщине как у себя дома. Собственные подданные массами бежали от всего этого безобразия в Московское царство, где их принимали отнюдь не скверно. Пикантность ситуации еще и в том, что гетман даже на протяжении шести лет войны с польским королем подписывал свои указы как «гетман Его Королевской Милости Войска Запорожского»…

И гетман понял, что настала самая пора, опять-таки деликатно выражаясь, примкнуть к кому-то сильному Еще в 1648 г. он писал в Москву Алексею Михайловичу, прося принять его с его владениями «под государеву руку». Однако Москве в то время было не до Гетманщины, хватало более серьезных забот. Теперь, шесть лет спустя, дошли руки и до Малороссии…

Земский собор, собравшийся в Москве, обсудив ситуацию, ознакомившись с челобитными Хмельницкого, постановил: «А о гетмане о Богдане Хмельницком и о всем Войске Запорожском бояре и думные люди приговорили, чтоб Великий государь и Великий князь Алексей Михайлович всея Русии изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с городами их и с землями принять под свою государскую высокую руку».

Обратите самое пристальное внимание на формулировку. Дело в том, что «самостийники» давным-давно сочинили сказочку о некоем «равноправном обозе [2] двух государств, русского и украинского». Якобы Хмельницкий не в русское подданство переходил, а заключал договор о некоей федерации как Высокая Договаривающаяся Сторона.

Ничего даже отдаленно похожего не было и в помине. Не сохранилось ни единого клочка бумаги, где было бы начертано о «равноправном обозе [3]» и «федерации». Достаточно взглянуть на карту, чтобы сопоставить Московское царство и Гетманщину — которые, мягко говоря, несопоставимы по своим размерам и возможностям…

Наоборот, сохранилось послание Хмельницкого в Москву: «…мы, Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, и все Войско Запорожское за милость неизреченную вашему царскому величеству паки и паки до лица земли низко челом бьем». Так что недвусмысленно вытекает: Высокая Договаривающаяся Сторона была только одна…

После подписания всех необходимых документов на всей подвластной Хмельницкому территории начали присягать на верность царю Алексею Михайловичу: сначала в отвоеванном к тому времени у поляков Киеве, Чернигове, Нежине и других крупных городах, потом по городкам, местечкам и селам.

Правда, перед этим и впрямь имела место попытка ввести некий намек на «равноправие». Дело в том, что польские короли, заключая договоры с казаками, обычно приносили присягу в том, что будут эти договоры соблюдать (каковую нарушали сплошь и рядом). Вспомнив это, старши?на стала требовать от возглавлявшего московскую делегацию боярина Бутурлина {1}, чтобы тот от царского имени им тоже подобную присягу принес. Однако боярин оказался крепким орешком и заявил твердо: «Не в обычае, чтоб русский царь, давши обещание, еще и присягал». Казацкой верхушке это пришлось не по нраву, однако к тому времени широкие массы заявили открыто: «Волим под царя московского православного», и не считаться с этими настроениями мог бы только сумасшедший. Господа полковники, сотники и есаулы, малость похмурившись и прекрасно помня о традициях национальных выборов, требование свое сняли и начали присягать.

Буквально все тогдашние источники («Летопись Самовидца», «Летопись Грабинки», «Летопись С. Величко») сообщают, что присяга приносилась народом в редкостном единодушии и великой радости: «И бысть радость великая в народе».

Хмельницкий официально стал подписываться иначе: «Гетман Малороссийского Войска Запорожского Его Царской Милости». Правда, этот титул, строго говоря, стал фиктивным: дело в том, что запорожцы, приверженцы полной и абсолютной вольности, присягать царю, в отличие от Гетманщины, отказались. Однако все заинтересованные стороны махнули на это рукой, и гетман еще очень долго именовался, как и его преемники, «гетманом Войска Запорожского». В Москву Хмельницкий отписал так: «Запорожские казаки люди малые, и то из войска переменные, и тех в дело почитать нечего». Одним словом, стали игнорировать… Как математически малую величину, которую не следует принимать в серьезный расчет.

Больше всего негодовал даже не польский король, а турецкий султан — потому что несколькими годами ранее предусмотрительный Хмельницкий принес ему вассальную присягу по всем правилам, о чем московским боярам как-то забыл сообщить, не желая, должно быть, грузить их излишними политическими хитросплетениями. Однако этот факт уже никак не мог повлиять на события… Как бы там ни было, но до самой своей кончины Хмельницкий присягу московскому царю, надо отдать ему должное, не нарушал.

Чего, к сожалению, нельзя сказать о его преемниках. Ни Польша, ни Турция не пожелали смириться с новой ситуацией — и начались долгие войны меж ними и Москвой, к которым позже подключились и шведы. В довершение к этому те, кто завладел гетманской булавой после смерти Хмельницкого, стали вести собственные игры, по привычке лавируя меж Москвой, Варшавой и Стамбулом (не забывая, впрочем, и Бахчисарай). Подробное изложение этих событий заняло бы слишком много места, но вкратце (поскольку данное произведение не является историческим трудом и допускает известную вольность лексики) их можно без малейшей натяжки охарактеризовать как Великий Бардак.

На Правобережье Днепра поляки поставили своего гетмана — и «правобережные» принялись воевать с «левобережными». Иные персоны с Левобережья то сохраняли верность Москве, то выступали против нее на стороне поляков или крымских татар. Как легко догадаться, время от времени на Левобережье появлялись очередные претенденты на гетманскую булаву (то промосковские, то совершенно наоборот) и в силу тех же национальных традиций начинали резаться меж собой. Гетман Брюховецкий поднял мятеж против царя, но его разбил «параллельный гетман» Дорошенко и приказал тут же прикончить. Отнюдь не из преданности Москве — Дорошенко как раз присягнул турецкому султану. Потом он, правда, перед Москвой покаялся, «вышел в отставку» и дни закончил в России с неплохой пенсией. Гораздо меньше повезло гетману Многогрешному, которого собственные полковники, державшие «высокую государеву руку», обвинили в измене, заковали в кандалы и в таком виде отправили в Москву. Многогрешного сослали в Сибирь, где он и помер в безвестности. Сын Богдана Хмельницкого Юрий тоже пробовал было порулить, но не обладал ни талантами отца, ни дипломатической ловкостью. Какое-то время он метался меж противоборствующими сторонами, и в конце концов турки его, как личность жалкую и никчемную, бесцеремонно удавили где-то на берегу Дуная, в качестве предлога обвинив в убийстве какой-то еврейки (хотя османам, в общем, последовательная борьба с антисемитизмом была как-то несвойственна)…

Вольготнее всех в обстановке всеобщего хаоса чувствовали себя разве что запорожцы, для которых открылась великолепная возможность грабить всех подряд, что они старательно и проделывали, то в удобный момент обрушиваясь на крымские владения, то выступая против московских войск, то по старой привычке вторгаясь в Молдавию…

Этот период, длившийся более четверти века, в дореволюционной российской историографии {2} получил название «Руина» — по заголовку рукописи архимандрита Батуринского монастыря, жившего во времена описанные. Ученый монах компанию гетманов характеризует, за одним-единственным исключением, крайне нелицеприятно:

«Выговский Иван — клятвонарушение, братоубийство, привод татар на уничтожение народа малороссийского, продажа Руси католикам и ляхам, сребролюбец велий.

Хмельницкий Юрий — клятвопреступник трижды, христопродавец веры и народа ляхам и бусурманам; привод татар.

Дорошенко Петр — мздоимец, лихоимец, клятвопреступник, виновник братоубийства и мук народных от татар претерпленных, слуга бусурманский.

Тетеря Павел — сребролюбец, клятвопреступник и холоп добровольный ляшский. Подстрекатель Ю. Хмельницкого на измену.

Многогрешный Дамиан — раб лукавый, двоедушный, к предательству склонный, благовременно разоблаченный и кару возмездия понесший.

Самойлович Иван — муж благочестивый, веры греческой, православной и народу русскому привержен».

Одним словом, теплая компания. Напоминаю, что это писал не какой-нибудь московский пропагандист, а житель Малороссии, очевидец событий…

Во что превратилось после Руины Правобережье, описал еще один очевидец, опять-таки малоросс С. Величко: «Видел я многие города и замки безлюдные, опустелые, валы высокие, как горы, насыпанные трудами рук человеческих; видел развалины стен, приплюснутые к земле, покрытые плесенью, обросшие бурьяном, где гнездились гады и черви; видел покинутые впусте привольные украино-малороссийские поля, раскидистые долины, прекрасные рощи и дубравы, обширные сады, реки, пруды, озера, заросшие мхом, тростником и сорною травою; видел на разных местах и множество костей человеческих, которым было покровом одно небо…»

На левом берегу обстояло немногим лучше…

Закончилось все в конце концов «вечным миром» между Россией и Польшей (1686 г. {3}). За Россией оставалось Левобережье, а также Киев — который московский царь  к у п и л  у польского короля за 200 000 тысяч злотых. Войско Запорожское сохраняло относительную свободу, но стало вассально зависимым от России — и в эти отношения польский король обещал более не вмешиваться. Подолье оставалось за Турцией.

В общем, наступил, быть может, и худой, но мир, продолжавшийся примерно пятнадцать лет. Все это время гетманом был поминавшийся в «Руине» Иван Самойлович. Надо сказать, что архимандрит-летописец ему изрядно польстил. Верность присяге московскому царю Самойлович, надо отдать ему должное, все это время хранил старательно. Его приверженность православию под сомнение не ставится. Однако гетман печально прославился поступками отнюдь не благочестивыми: был крайне корыстолюбив, раздавал должности за хорошие деньги, раздавал села и деревеньки в полное и потомственное владение «старшине» — как легко догадаться, в первую очередь родственникам и верным сторонникам. Ну а те обращались со своими крепостными немногим лучше, чем польские паны на правом берегу Днепра. Даже фанатичный теоретик самостийности профессор Грушевский (о коем подробно чуть погодя) вынужден признать: зная всеобщее народное недовольство и недоверие к себе, Самойлович казакам не доверял и для охраны собственной персоны завел особые полки на манер личной гвардии, так называемых «сердюков» или «компанейцев», состоявшие в основном из иностранных наемников — так оно было надежнее. И вдобавок периодически просил у Москвы расквартировать на Гетманщине стрельцов, да поболее…

Как случается сплошь и рядом, понемногу среди старши?ны образовалось немалое число недовольных (иначе говоря, обделенных материальными благами), которые втихомолку только и ждали удобной оказии, чтобы подложить пану гетману изрядную свинью.

Оказия вскоре представилась. И на сцене появился преинтереснейший, надо признать, субъект, коего без всяких на то оснований отцы самостийности, да и нынешняя украинская «влада» провозгласили идейным борцом за независимость Украины, светлым рыцарем в незапятнанных доспехах и народным героем, умученным злыми москалями. Речь у нас пойдет о гетмане Мазепе, личности гнуснопрославленной и ничуть не похожей на тот светлый иконописный образ, что используют в антироссийской пропаганде так называемые «щирые» и «свидомые», то есть особенно ярые почитатели национальной мифологии…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Переяславль

Из книги Корабль дураков [Краткая история самостийности] автора Бушков Александр

Переяславль В советские времена, разумеется, было принято изображать означенную личность исключительно белой и пушистой — как благородного героя, озабоченного воссоединением двух братских народов. Как часто случается, реальный облик исторической персоны имеет мало


Киев, Чернигов, Переяславль

Из книги Русская земля. Между язычеством и христианством. От князя Игоря до сына его Святослава автора Цветков Сергей Эдуардович

Киев, Чернигов, Переяславль  Средоточием Русской земли был Киев. При князе Игоре он еще только формировался как город, будучи по существу скоплением нескольких (не менее трех) поселений, объединенных общей линией укреплений. Городище, ставшее «ядром» будущего Киева,


Глава 3 Новгород. Мстислав Удалой. Битва при Липице. Переяславль-Залесский 1212–1223 годы

Из книги Великий князь Ярослав Всеволодович Переяславский автора Андреев Александр Радьевич

Глава 3 Новгород. Мстислав Удалой. Битва при Липице. Переяславль-Залесский 1212–1223 годы В 1212 году, после смерти Всеволода Большое Гнездо Ярослав принял сторону своего брата Юрия против Константина. Константин, старший сын, хотел себе и Владимир и Ростов. Юрию он давал


Переяславль – Фарсал. И отрубленные головы!

Из книги Сумасшедшая хронология автора Муравьёв Максим

Переяславль – Фарсал. И отрубленные головы! За 4 года до смерти Цезаря происходит битва у Фарсала в Греции в 48 г. до н. э… А в России была битва под Переяславлем в 1167 (1168) г… Это за 4–6 лет до смерти Глеба Юрьевича.48 г. до н. э. (15, 28, 7): Цезарь победил Помпея.1167 (15, 11, 6): в


35. О ПОБЕДЕ ВЛАДИМИРОВОЙ над Печенегами под Переяславлем, от нея же Переяславль создан и наречеся.

Из книги Мечта о русском единстве. Киевский синопсис (1674) автора Сапожникова И Ю

35. О ПОБЕДЕ ВЛАДИМИРОВОЙ над Печенегами под Переяславлем, от нея же Переяславль создан и наречеся. ПОСЕМ УСЛЫША ВЛАДИМИР, яко Печенези положишася станом при реце Трубежу, устремляющеся на Киев; абие с готовыми ратьми пойде противу Печенегом и ополчися с вои своими по