ОРУЖИЕ - ТЕРРОРИСТАМ, ДЕНЬГИ – ДЕПУТАТАМ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ОРУЖИЕ - ТЕРРОРИСТАМ, ДЕНЬГИ – ДЕПУТАТАМ

В штаб-квартире первого главного управления КГБ в Ясеневе Андропову оборудовали собственный кабинет. И в те в годы он пару дней в неделю проводил в первом главке, вникая в разведывательные дела. Юрий Владимирович собирал у себя и начальников отделов, и их заместителей — получить информацию из первых рук и заодно присмот­реться к людям: все это будущие резиденты в важнейших странах. Он вовлекал в разговор всех приглашенных на совещание, не любил, если кто-то отмалчивался. Юрий Владимирович стал, возможно, первым ру­ководителем госбезопасности, который реально интересовался раз­ведывательной работой, вникал в нее, старался разобраться и повы­сить ее эффективность,

Андропов даже состоял на учете в партийной организации управления нелегальной разведки. Это направление он особо выделял, верил в возможности нелегалов. Он видел, что его подчиненные, ра­ботающие под легальным прикрытием, связаны по рукам и ногам. За ними следят контрразведка и полиция. Они даже посольство покинуть незамеченными не могут. Каждую встречу с агентом приходится прово­дить как военную операцию, вовлекая в нее чуть не все наличные силы резидентуры. Поэтому председатель КГБ требовал сконцентриро­ваться на работе с нелегальной агентурой. Это отнюдь не радовало его подчиненных. Разведчика с дипломатическим паспортом просто вы­шлют. Нелегала упрячут за решетку на долгие годы.

«Андропов, — пишет тогдашний начальник информационного управления разведки генерал Николай Сергеевич Леонов, — очень ува­жительно относился к информационно-аналитической работе, с большой заинтересованностью и неподдельным вниманием выслушивал личные доклады начальника разведки, руководителей управления анализа и прогноза, мог изменить или даже полностью отказаться от своих вз­глядов на тот или иной вопрос под воздействием информации и анали­тических выкладок.

Человек с ученой степенью не вызывал у него аллергии, как это было в прежние времена в Комитете госбезопасности. Кстати, до прихода Андропова в разведке отношение к ученым было также более чем прохладное».

Сам Николай Леонов был назначен начальником и формационного управления разведки в сорок четыре года, уже, будучи доктором ис­торических наук.

Андропов говорил аналитикам разведки:

— Никогда не пишите неправду! Я не заставляю подделываться под заранее данные оценки.

Но почему же страна совершала такие ошибки, как ввод войск в Афганистан или установка ракет средней дальности в Европе?

В 1975 юду, — писал генерал Леонов, — в информационно- анали­тическом управлении разведки был подготовлен и представлен на доклад Андропову документ о перспективах нашей политики в «третьем мире».

Стержневая мысль документа заключалась в том, что СССР не мо­жет позволить себе роскошь разбрасывать средства и усилия по без­мерному пространству трех материков: Азии, Африки и Латинской Аме­рики.

На Ближнем Востоке наша широкозахватная политика ведет к огромным затратам технических и денежных ресурсов, не давая и не суля в будущем ни политических, ни стратегических преимуществ. Мы напоминали о том, что ни Египет, ни Сирия, ни Ирак не собираются ни платить свои долги, ни выстраиваться в кильватерную колонну вслед нами в мировом сообществе, ни представлять нам военно-стра­тегические возможности. Вся многолетняя игра вряд ли стоит свеч».

Разведка предлагала выбрать одну важную для советских ин­тересов страну и ей помогать. Предложили Южный Йемен, потому что там можно было устроить военно-морские базы. Но выбор был неудач­ным. Руководители Южного Йемена убивали друг друга, а соединившись с Северным Йеменом, забыли о Советском Союзе. Может быть,по этой причине Андропов к разведке не прислушался.

Зато он умело использовал ее для других дел. По средам чле­нам политбюро рассылалась повестка завтрашнего заседания политбю­ро. Из секретариата Андропова бумаги пересылали в аналитическое управление разведки — подготовить материалы, чтобы Юрий Владимиро­вич по любому вопросу мог высказать компетентное мнение. Другие члены политбюро не располагали такими возможностями.

Разведка занималась отнюдь не только сбором важной для го­сударства информации.

В 1969 году в Иерусалиме загорелась мусульманская мечеть Аль-Акса. В мусульманском мире вину возложили на Израиль, совет­ская пропаганда рада была помочь в обличении «преступлений сио­нистского режима».

Андропов написал Брежневу:

«Резидентура КГБ в Индии располагает возможностями органи­зовать в этой связи демонстрацию протеста перед зданием посольства США в Индии. Расходы на проведение демонстрации составят 5 тысяч индийских рупий и будут покрыты за счет средств, выделенных ЦК КПСС на проведение спецмероприятий в Индии в 1969—1971 годах.

Просим рассмотреть».

Брежнев написал: «Согласиться».

Бывший руководитель румынской разведки генерал-лейтенант Ион Михай Пацепа, бежавший на Запад, утверждал, что после пораже­ния арабских армий в шестидневной войне 1967 гола в Румынию прие­хал начальник первого главного управления КГБ Александр Саха­ровский. Он внушал румынским коллегам, что палестинцам нужно по­мочь организовать террористические операции, которые унизят Изра­иль и восстановят престиж «наших арабских друзей». Сахаровский просил румынских коллег переправить людей Ясира Арафата через свою территорию в Советский Союз, чтобы они прошли необходимую боевую подготовку.

По подсчетам специалистов, с 1973 года примерно три тысячи палестинцев с помощью КГБ и Министерства обороны прошли военно-ди­версионное обучение в Советском Союзе — в Баку, Ташкенте, Симферо­поле и Одессе. Такие же группы палестинских боевиков обучались в восточноевропейских государствах.

Между Симферополем и Алуштой с 1965 года находился 165-й учебный центр по подготовке иностранных военнослужащих при Мини­стерстве обороны. В 1980-м учебный центр переименовали в Симферо­польское военное объединенное училище. Через него прошли восемна­дцать тысяч боевиков из развивающихся стран. Учили здесь разведы­вательно-диверсионной работе — захватывать склады оружия, подкла­дывать взрывные устройства, сбивать самолеты...

В брошенной палестинской канцелярии в Ливане израильтяне нашли один из отчетов палестинской военной миссии о поездке в СССР, датированный 22 января 1981 года. В отчете о поездке в Со­ветский Союз отмечалось, что часть прибывших на учебу палестинских курсантов пришлось отправить назад, потому что они торговали валю­той, напивались, отказывались подчиняться советским инструкторам и не хотели изучать то, что полагалось по программе.

Палестинцы, и свою очередь, жаловались на то, что было слишком много политинформаций и слишком мало практических занятий.

Отчет палестинцев содержит любопытную информацию: Наша группа прибыла в Симферополь. В группе 194 бойца. Представлены следующие фракции: ФАТХ, Армия освобождения Палестины, Народный фронт осво­бождения Палестины, Демократический фронт освобождения Палестины — Главное командование, Фронт освобождения Палестины...»

Московские политики и их союзники всегда утверждали, что Ор­ганизация освобождения Палестины занимается чистой политикой, тер­рор — дело рук каких-то других, раскольнических групп, не контро­лируемых Арафатом.

Но в советских учебных центрах палестинцев учили именно дивер­сионно-террористической деятельности. Интересно, что Москва прини­мала на учебу и террористов из Демократического фронта освобожде­ния Палестины — Главное командование, хотя публично жестокие акции этой группы осуждались.

Впрочем, Армия освобождения Палестины, действующая под ру­ководством сирийского Генерального штаба, тоже принадлежит к числу самых непримиримых и жестоки отрядов палестинского движения. Равно как и Народный фронт освобождения Палестины, созданный Жоржем Хаб­башем и Вади Хаддадом. Это они организовали большинство угонов самолетов и участвовали в самых кровавых акциях, начиная с расстрела пассажиров в аэропорту Тель-Авива.

13 апреля 1974 года Андропов обратился к генеральному се­кретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу:

«Комитет госбезопасности с 1968 года поддерживает деловой конспиративный контакт с членом политбюро Народного фронта освобо­ждения Палестины (НФОП), руководителем отдела внешних операций НФОП Вади Хаддадом.

На встрече с резидентом КГБ в Ливане, состоявшейся в апреле с. г., Хаддад в доверительной беседе изложил перспективную про­грамму диверсионно-террористической деятельности НФОП... В настоя­щее время НФОП ведет подготовку ряда специальных операций, в том числе нанесение ударов по крупным нефтехранилищам в различных райо­нах мира (Саудовская Аравия, Персидский залив, Гонконг и др.), уничтожение танкеров и супертанкеров, акции против американских и израильских представителей в Иране, Греции, Эфиопии, Кении, налет на здание алмазного центра в Тель-Авиве и др.

Хаддад обратился к нам с просьбой оказать помощь его орга­низации в получении некоторых видов специальных технических средств, необходимых для проведения отдельных диверсионных опера­ций...

Характер отношений с Хаддадом позволяет нам в определенной степени контролировать деятельность отдела внешних операций НФОП, оказывать на нее выгодное Советскому Союзу влияние, а также осуще­ствлять в наших интересах силами его организации активные мероприя­тия при соблюдении необходимой конспирации.

С учетом изложенного полагали бы целесообразным на очеред­ной встрече в целом положительно отнестись к просьбе Вади Хаддада об оказании Народному фронту освобождения Палестины помощи в спе­циальных средствах... Просим согласия».

Согласие было дано. Таким образом, высшее советское руко­водство стало соучастником уголовных преступлений. Хаббаш и Хаддад были одновременно и террористами, и самыми обычными уголовными преступниками. Они совершили несколько крупных ограблений и краж в Ливане, где они обосновались, как у себя дома, и обзавелись круп­ной коллекцией бесценных памятников искусства. Когда Вади Хаддад умер, Жорж Хаббаш не знал, что делать со своим богатством. О про­даже награбленного где-то на аукционе не могло быть и речи. Даже частные коллекционеры не взяли бы ворованное.

Тогда Хаббаш предложил Москве выгодную сделку: он отдает Советскому Союзу эти драгоценности, древние монеты, статуэтки, ко­торые специалисты оценивают в несколько миллиардов долларов, а взамен получает оружие и взрывчатку на сумму в восемнадцать мил­лионов долларов.

Предложение было принято на заседании политбюро 27 ноября 1987 года. В документе, помеченном грифом Особая папка. Особой важно­сти, говорится:

1. Согласиться с предложениями Министерства обороны и комитета государственной безопасности СССР, изложенным в записке от 26 ноя­бря 1984 г.

2. Поручить КГБ СССР:

а) информировать руководство Демократического фронта освобо­ждения Палестины (ДФОП) о принципиальном согласии советской сторо­ны поставить ДФОП специмущество на сумму в 15 миллионов рублей в обмен на коллекцию памятников искусства Древнего Мира.

Б) принимать от ДФОП заявки на поставку специмущества в преде­лах названной суммы;

В) совместно с Минкультуры СССР осуществить мероприятия, касаю­щиеся юридической стороны приобретения коллекции.

3.Поручить ГКЭС и Минобороны рассматривать заявки Демократиче­ского фронта освобождения Палестины на специмущество на общую сум­му в 15 миллионов рублей (в объеме номенклатуры, разрешенной для поставок национально-освободительным движениям), переданные через КГБ СССР, и предложения по их удовлетворению, согласованные с КГБ СССР, вносить в установленном порядке.

4. Поручить Минкультуры СССР:

а) принять от КГБ СССР по особому перечню коллекцию памят­ников искусства Древнего Мира;

б) определить по согласованию с КГБ СССР место и условия специального хранения коллекции («золотая кладовая»), ее закрытой научной разработки и экспонированна в будущем. Совместно с Минфи­ном СССР внести в установленном порядке предложения относительно необходимых для этого ассигнований;

в) решать вопросы экспонирования отдельных предметов и раз­делов коллекции по согласованию с КГБ».

Внешней разведкой много лет руководил Александр Михайлович Сахаровский. На службу в НКВД он попал в 1939 году по партийному набору, служил в ленинградском областном управлении, в отделе, ко­торый занимался вербовкой моряков загранплавания. Сам плавал на пассажирском судне в должности помощника капитана по политической части, то есть следил за благонадежностью команды. Во время войны возглавил разведывательный отдел ленинградского управления НКВД, то есть занимался борьбой немецкими диверсантами и подготовкой разведывательно-диверсионных групп.

После войны Сахаровского командировали в Бухарест советни­ком при румынской госбезопасности. Это его единственный опыт за­гранработы. Когда вернулся, то стал заместителем начальника внеш­ней разведки, а вскоре возглавил ее. Сахаровский был суровым и требовательным руководителем. Много работал, но не обрел качеств царедворца. Ему не хватало образования, знания языков, понимания заграничной обстановки. Он представлял себе только жизнь в социа­листических странах. В несоциалистической стране он побывал один-единственный раз — в марте 1970 года приехал в Египет. Грустно сказал сопровождавшему его оперативному сотруднику:

— Да, поздновато я начал ездить по заграницам!

Андропов довольно быстро пришел к выводу, что на посту на­чальника первого главного управления ему нужен другой человек. Он убрал Сахаровского из разведки, воспользовавшись громким провалом его службы, когда сотрудник лондонской реэидентуры Олег Лялин ушел к англичанам. Майор Лялин отвечал за подбор объектов для проведе­ния диверсий на случай войны с Англией.

После бегства Лялина Андропов потребовал разработать ответ­ную программу переманивания сотрудников иностранных спецслужб с тем, чтобы они не только передавали в Москву секретную информацию, но и перебирались потом в Советский Союз. Андропов был готов выде­лять перебежчикам дачи, квартиры и большие деньги. Ему нужен был сильный пропагандистский ответ на постоянные побеги офицеров КГБ. На Запад убегали самые надежные, самые проверенные чекисты.

В июле 1971 года Сахаровского освободили от должности. Раз­ведку возглавил его первый заместитель Федор Константинович Мор­тин. В первом главном управлении он служил с 1954 года. Когда Мор­тин возглавил первое главное управление, разведка переехала с Лу­бянки в Ясенево. Федор Константинович приказал в целях конспирации повесить на караульной будке табличку Научный центр исследований

Название прижилось.

При Мортине разведка приняла участие в растянувшейся на несколько лет операции, которая способствовала сближению Советско­го Союза и Западной Германии.

В 1970 году в Федеративной Республике Германия пришло к власти правительство, сформированное социал-демократами и свободными де­мократами. Правые, христианские демократы, потеряли власть впервые за все послевоенное время. Новое правительство возглавил соци­ал-демократ Вилли Брандт. В отличие от своих предшественников на по­сту канцлера Брандт был известным антифашистом. Он бежал из на­цистской Германии и провел войну в эмиграции, в Норвегии.

У Вилли Врандта была чудесная, обаятельная улыбка.

Он всю жизнь провел в политике и тем не менее остался порядоч­ным, открытым человеком, которому был чужд цинизм. Он даже сохра­нил в себе некий идеализм. Брандт сделал то, чего не хотели делать его предшественники. Он поехал в Польшу, чтобы подвести черту под Второй мировой войной. Врандт признал существование второго немец­кого государства — Германской Демократической Республики, Это при­вело к разрядке напряженности на Европейском континенте. Вот поэтому в 1971 году Брандт был удостоен Нобелевской премии мира.

Люди в разных странах были потрясены, когда во время визита в Варшаву он вдруг опустился на колени перед памятником Варшавско­му гетто. Это не был запланированный жест. Это бьло движение души. «Перед пропастью немецкой истории и под тяжестью памяти о миллио­нах убитых я сделал то, что делают люди, когда им не хватает слов, — напишет он потом. Ему лично незачем было извиняться. Брандт сде­лал это за тех, кто должен был извиниться, но не захотел.

По некоторым признакам можно было понять, что Брандт наме­рен улучшить отношения с Советским Союзом. Он написал письмо свое­му формальному партнеру — главе советского правительства Косыгину. Брандт в дипломатичной форме намекнул, что хотел бы установить контакты с Москвой.

А дальше начинается самое интересное.

Некоторое время назад бывшие офицеры советской внешней раз­ведки раскрыли тайную сторону восточнойи политики. Главный рассказчик — бывший генерал КГБ Вячеслав Ервандович Кеворков, на­писавший книгу под названием «Тайный канал. Москва, КГБ и восточ­ная политика Бонна». Генерал Кеворков — человек известный журна­листской Москве. Он долгие годы работал во втором главном управле­нии КГБ (контрразведка), затем в пятом управлении, руководил отде­лом, который следил за работой иностранных корреспондентов в Со­ветском Союзе.

Человек живой, контактный, Кеворков был в добрых отношениях со многими пишущими людьми. Например, дружил с писателем Юлианом Семеновым. Семенов даже вывел его в романе «ТАСС уполномочен заявить» в качестве одного из героев. Генерал Славин — и в книге, и в фильме, поставленном по роману, — это и есть Слава, Вячеслав Кеворков.

Кеворков жил в писательском поселке в подмосковном Передел­кине, где купил половину большой дачи. Вторая половина принадлежа­ла его другу — фотокорреспонденту Юрию Королеву, который в 1995 году был ограблен и убит как раз на пути в Переделкино.

Неподалеку от дачи Кеворкова обитал еще один его друг — Ва­лерий Леднев со своей женой, которая играла в Театре сатиры и в знаменитом телевизионном «Кабачке 13 стульев». Валерий Леднев был редактором международного отдела газеты «Советская культура». Эта газета не принадлежала к числу ведущих, международный отдел не был в газете главным, и коллеги удивлялись, как Ледневу удается посто­янно ездить в Германию, что было по тем временам большой редко­стью. Леднев и Кеворков ездили в Германию по дедам разведки.

По словам генерала Кеворкова, председатель КГБ Юрий Андро­пов сразу же после прихода Вилли Брандта к власти приказал своим чекистам установить с Бонном тайный канал связи. С немецкой сторо­ны партнером стал ближайший сотрудник Вилли Брандта, статс-секре­тарь в ведомстве федерального канцлера Эгон Бар. С московской сто­роны связными были Вячеслав Кеворков и Валерий Леднев.

В принципе ничего особенного в этом нет. Иногда политикам не нравится протокольное общение через чопорных и медлительных ди­пломатов, они хотят ускорить дело, и напрямую свзаться друг с дру­гом и тогда обращаются за помощью к разведчикам. По словам генера­ла Кеворкова, всю работу по сближению Советского Союза и Западной Германии выполнил КГБ. Министерство иностранных дел и главный со­ветский дипломат Громыко только мешали разведчикам.

Советские дипломаты, которые ведали отношениями Западной Гер­манией, иронически воспринимают сенсационные признания бывших раз­ведчиков. Дипломаты говорят, что вся работа по установлению отно­шений с Вили Брандтом по подготовке договора с ФРГ была проделана все-таки не разведчиками, а сотрудниками Министерства иностранных дел. Громыко сам пятнадцать раз встречался с внешнеполитическим советником Брандта Эгоном Баром и столько же раз с министром ино­странных дел Вальтером Шеелем.

Самое забавное состояло в том, что разговоры Эгона Бара с со­ветскими разведчиками тщательно записывались. Занималась этим раз­ведка ГДР.

Я был полностью в курсе переговоров, — вспоминал начальник главного управления разведки МГБ ГДР генерал-полковник Маркус Вольф. — Подчас даже раньше федерального канцлера я узнавал, с ка­ким искусством переговорщики продвигали свое дело по конспиратив­ным каналам.

Вдруг микрофоны в доме Эгона Бара разом замолкли. Генерал Вольф не сомневался в том, что «наши советские друзья что-то заме­тили и предупредили Эгона Бара, так как Москву не устраивало, что­бы руководители ГДР узнали слишком много о сближении между СССР и Бонном».

Вилли Брандт поставил на карту свою политическую карьеру ради того, чтобы установить новые отношения между немцами и рус­скими, между немцами и славянами, между немцами и Восточной Евро­пой. Несмотря на проклятия многих своих соотечественников, он прие­хал в Москву, чтобы в письменной форме подтвердить: итоги вой­ны неизменны, и немцы не будут претендовать на территории, которых они лишились в 1945 году. 12 августа 1970 года Вилли Брандт подпи­сал с Косыгиным Московский договор. ФРГ и Советский Союз признали нерушимость послевоенных границ и договорились решать спорные во­просы только мирным путем.

Послевоенная Европа жила в страхе перед советскими танками. Московский договор, подписанный Брандтом, успокоил европейцев. И Москва несколько успокоилась, убедившись в том, что Федеративная республика не готовится к военному реваншу. Восточная политика Брандта сделала жизнь в Европе более спокойной и разумной.

А в Западной Германии сплотились силы, которые пытались тор­педирировать договор.

Весной 1972 года Москва замерла в ожидании: удастся ли Брандту добиться в бундестаге ратификации Московского договора — у социал-демократов не хватало голосов.

Генерал Кеворков пишет, что получил в резидентуре советской разведки чемоданчик с большой суммой в немецких марках с заданием передать деньги Эгону Бару — для подкупа депутатов от оппозиции. Кеворков пишет, что передать деньги ему не удалось, и он отвез че­моданчик н в резидентуру. Но один депутат от оппозиции все-таки и голосовал за Московский договор. Утверждают, что он дествительно был подкуплен. От исхода голосования в Бонне многое зависело. Оно происходило накануне пленума ЦК КПСС по международным делам. В Москве нервничали. Брежнев понимал, что если немцы отвергнут дого­вор, то кто-то на пленуме скажет: зачем нам нужна эта разрядка, если империалисты обманывают нас на каждом шагу? И все усилия Брежнева и Громыко пойдут насмарку...

По страшной иронии судьбы политическую карьеру Вилли Бранд­та сломали те, кто был ему столь многим обязан. Он вынужден был уйти в отставку с поста канцлера, когда выяснилось, что его личный референт Гюнтер Гийом работал на разведку ГДР.

Разведчики любят рассказывать о всемогуществе своей органи­зации и о тех благих делах, которые совершает разведка. Как пока­зывает мировой опыт, разведка может быть лишь вспомогательным средством дипломатии, и не более того. А иногда, как в случае с Брандтом, самые большие успехи разведки наносят ущерб государству.

Когда Вилли Брандт зачитывал в бундестаге заявление об ухо­де в отставку — из-за истории со шпионом Гийомом, — Эгон Бар заплакал. Он плакал, не стесняясь окружающих и фотокорреспонден­тов. Он сожалел не о том, что и ему придется покинуть правитель­ство. Он сожалел о том, что из активной политики уходит Вилли Брандт, человек, рожденный для того, чтобы находиться на посту канцлера.

Восточные немцы неофициально извинились перед Брандтом – это не мы, а русские заставляли держать возле вас агента. Москва тоже нашла способ принести извинения - мы бы никогда такого не сделали, это все восточные немцы.

В аппарате КГБ не раз предпринимали попытки самостоятельно, в обход Министерства иностранных дел, играть в политику. Георгий Маркович Корниенко, который многие годы был первым заместителем министра иностранных дел, хорошо знал Андропова. Корниенко счита­ет, что одно важное положительное качество Юрия Владимировича ча­сто оборачивалось против него. Он доверял своим подчиненным. Но иногда, идя на поводу у своего аппарата, принимал ошибочные реше­ния.

Мне известны десятки случаев, — вспоминал Корниенко, когда его собственные подчиненные просто-таки нагло обманывали Юрия Вла­димировича».

Однажды посол в Соединенных Штатах Анатолий Федорович До­брынин прислал личную шифровку министру Громыко. Советник амери­канского президента по национальной безопасности Генри Киссинджер сказал Добрынину, что в Вашингтон из Москвы прилетает некий пред­ставитель советского руководства, которому поручено установить с ним, Киссинджером, особый канал.

Советский посол был весьма раздражен чьим-то вмешательством в его дела. Сама возможность появления новой фигуры подрывала его позиции в сложной дипломатической игре с американцами. Но вопрос министру Добрынин задавал не от себя, а от имени Киссинджера, ко­торый ехидно интересовался, зачем Москве еще один конфиденциальный канал связи. Такой канал, по предложению американского президента Ричарда Никсона, давно был установлен мгжду Киссинджером и Добры­ниным — для предварительного обсуждения самых важных вопросов и обмена срочной информацией.

Удивленный Громыко призвал Корниенко и показал ему теле­грамму Добрынина. В Вашингтон с тайной миссией собирались команди­ровать некоего Виктора Луи, севетского гражданина, которому позво­лялось то, что смертельно опасно для других. В узком кругу его называли «Луи».

«За столом у Виктора Луи все было иностранное, вспоминал прозаик Анатолий Гладилин, случайно попавший к нему в гости, — и посуда, и рюмки, и бутылки, и еда. Причем не из «Березки», а пря­миком из загнивающей Европы... Виктор Луи пригласил спуститься в библиотеку. Подвальная комната, очень ухоженная, оборудованная в книжный зал. Я шарил глазами по полкам и тихо ахал Весь «самиздат»! Весь «тамиздат»! Полное собрание всей антисоветской литературы. Этих книг хватило бы, чтобы намотать полный срок не одному или двум диссидентам, а целому пехотному батальону».

Он предпочитал жить на даче в Баковке, в старом генераль­ском поселке, куда приглашал интересовавших его (и, видимо, его работодателей) людей.

«Виктор Луи слыл могущественным и загадочным человеком с замашками сибарита, — писал о нем литературовед Давид Маркиш. — Знакомство с ним, от греха подальше, творческие интеллигенты не афишировали — но бывать у него на даче бывали, и охотно.

А Виктор Евгеньевич принимал хлебосольно, показывал карти­ны, коллекционную бронзу, скульптуры Эрнста Неизвестного в саду, шесть или семь роскошных автомобилей в гараже: «порше», «бентли», «вольво». С затаенной гордостью коллекционера демонстрировал маши­ны и ронял как бы невзначай:

— У меня их больше, чем у Брежнева.

И от такого признания озноб пробирал визитера».

Значительно лучше этого загадочного человека знал сын Хру­щева Сергей Никитович. Он пишет, что особое положение Луи объясня­лось его сотрудничеством с КГБ.

«Меня познакомили с Виталием Евгеньевичем Луи, — вспоминает Сергей Хрущев. — Многие почему-то звали его Виктором. Отсидев де­сять лет по обычному в сталинское время вздорному обвинению, Луи вышел из тюрьмы после XX съезда...

Виталий Евгеньевич устроился работать московским корреспон­дентом в одну английскую газету, что обеспечивало ему несравненную с обычными советскими гражданами свободу выездов и контактов. По­сле женитьбы на работавшей в Москве англичанке (ее звали Дженифер) его положение еще больше упрочилось.

Конечно за разрешение работать на англичан госбезопастность потребовала от Луи кое-какие услуги. После недолгих переговоров поладили, и вскоре Виталий Евгеньевич стал неофициальным связным между компетентными лицами у нас в стране и соответствующими кру­гами за рубежом. Он стал выполнять деликатные поручения на все бо­лее высоком уровне, начал общаться даже с руководителями госу­дарств...»

Виктор Луи, как выяснил Хрущев-младший, переправлял запрещен­ные в Советском Союзе рукописи. Он начал с книги участника войны и писателя Валерия Яковлевича Тарсиса. В 1962 году его произведения были изданы на Западе, после чего сам Тарсис был помещен в психиа­трическую больницу имени Кащенко.

История публикации за границей книги Тарсиса похожа ни обычную полицейскую провокацию. Толкнуть с помощью собственного агента-провокатора человека на поступок, считавшийся тогда проти­воправным, а потом его за это наказать...

Луи привлекали и к более важным акциям.

Бежав на Запад, дочь Сталина Светлана Аллилуева засела за кни­гу воспоминаний «Двадцать писем к другу».

Информацию о подготовке книги в советском руководстве воспри­няли крайне болезненно. Тем более что записки дочери Сталина долж­ны были появиться в октябре 1967 года - накануне празднования 50-летия социалистической революции. Чего испугались в Москве — по­нятно.

Александр Твардовский, слушая отрывки из книги по западному радио, записал в дневнике свои впечатления:

Содержание малое, детское, но в этом же и какой-то неверо­ятный, немыслимый ужас этого кремлевского детства и взаимоотноше­ний с отцом, по-видимому, привязанным к ней, но и заметно игравшим доброго отца для истории, игравшим в такие годы, когда у него руки были уже а крови до плеч».

Вот этого рассказа о крови на руках Сталина и хотели и из­бежать в политбюро, где к тому времени, отказываясь от хрущевского наследства, вновь с восхищением заговорили о вожде. Но помешать появлению воспоминаний Светланы Аллилуевой не удавалось. Пытались дипломатическими и недипломатическими путями хотя бы отсрочить их выход. Западные издатели, естественно, спешили поскорее выбросить книгу на рынок, предчувствуя широкий читательский интерес.

Выход, по словам Сергея Хрущева, нашел Луи:

«Он предложил на свой страх и риск, как частное лицо, сде­лать в книге купюры, изъять моменты, вызывающие наибольшее беспо­койство Кремля, и издать эту книгу на несколько месяцев раньше официального срока.

Условия он поставил следующие: нужна рукопись, купюры не должны искажать смысл книги и остаться незамеченными для читателя, доходы от издания, наравне с неизбежными неприятностями, отдаются на откуп исключительно Луи.

Условия приняли. Виталию Евгеньевичу предоставили копию ру­кописи, хранившуюся у Светланиных детей. Операция удалась: изда­тельство, согласное на пиратскую акцию, нашлось без труда. Книга вышла летом 1967 года и до какой-то степени сбила нараставший ажио­таж. Виталий Евгеньевич получил немалый гонорар и повестку в канадский суд. Авторитет Луи в глазах советской власти вырос...*

Луи рассказывал Сергею Хрущеву, что у него установились до­верительные отношения с самим Андроповым. Они встречались, но не в служебном кабинете председателя КГБ, а в неформальной обстановке.

Виктор Луи провернул и комбинацию с отправкой за границу мемуаров Никиты Сергеевича Хрущева.

«Луи, — пишет Сергей Хрущев, — предложил изъять из текста упоминания, способные вызвать слишком большое раздражение у Бреж­нева или других членов политбюро. Это в основном касалось крайне редких упоминаний о них самих и некоторых одиозных фактов — таких, как помощь супругов Розенберг в овладении американскими атомными секретами, кое-какие «секреты», касающиеся ракет...»

Сергею Хрущеву Луи сказал, что заручился согласием Андропо­ва — во время одной из встреч рассказал ему свой план. Председа­тель КГБ идею одобрил. Забавная деталь. Луи предложил Андропову прочитать записки Хрущева, уверенный в том, что тот заинтересует­ся. Но Андропов, учыбнувшись, отказался.

Юрий Владимирович разыгрывал свою комбинацию. Он, видимо, понял, что помешать выходу хрущевских воспоминаний на Западе не­возможно, поэтому принял предложение Луи повторить историю с кни­гой Светланы Аллилуевой. Но не хотел быть напрямую причастным к этой истории.

25 марта 1970 года Юрий Андропов отправил в политбюро за­писку:

«В последнее время Н.С. Хрущев активизировал работу Но под­готовке воспоминаний о том периоде своей жизни, нала он занимал ответственные партийные и государственные посты. В продиктованных воспоминаниях подробно излагаются сведения, составляющие исключи­тельно партийную и государственную тайну... Раскрывается практика обсуждения вопросов на закрытых заседаниях политбюро ЦК КПСС.

При таком положении крайне необходимо принять срочные меры оперативного порядка, которые позволяли пи контролировать работу Н.С. Хрущева над воспоминаниями и предупредить вполне вероятную утечку партийных н государственных секретов за границу. В связи с ним полагали бы целесообразным установить оперативный негласный контроль над Н.С. Хрущевым и его сыном Сергеем Хрущевым...

Вместе с тем было бы желательно, по нашему мнению, еще раз вызвать Н.С. Хрущева в ЦК КПСС и предупредить об ответственности за разглашение и утечку партийных и государственных секретов и по­требовать от него сделать в связи с этим необходимые выводы...»

За Хрущевым и его сыном следили постоянно. Все разговоры Никиты Сергеевича записывались. Сотрудники КГБ взялись за Сергея Хрущева, требуя отдать им все экземпияры отцовских воспоминаний. В общении с чекистами ему пришлось пережить немало неприятных минут. А рукопись тем временем отправилась за океан. Луи сам подписал до­говор с американским издательством. Ему же причитался и гонорар.

Над переводом рукописи Хрущева на английский язык работал молодой советолог Строуб Тэлбот, друг Билла Клинтона и будущий первый заместитель Государственного секретаря Соединенных Штатов. После выхода мемуаров Хрущева чекисты опять взялись за Сергея. А от Никиты Сергеевича потребовали объяснений в ЦК. Разговор на по­вышенных тонах ускорил его кончину.

И только Луи наслаждался жизнью...

Громыко ничего этого не знал. Корниенко объяснил министру, что за человек Виктор Луи, и предположил, что кто-то в КГБ дей­ствительно пытается обзавестись собственным каналом связи с Белым домом — «в порядке конкуренции» с Министерством иностранных дел. Андрей Андреевич конкуренции на своем поле не терпел. Он позвонил Андропову и зачитал ему телеграмму посла Добрынина, раздраженного намерением КГБ прислать в Вашингтон какого-то «теневого посла».

Юрий Владимирович тут же устроил показательную разборку. Соединился с начальником разведки Крючковым. Тот поклялся, что первое главное управление не использует Виктора Луи.

Опытный Корниенко шепнул министру, что с Луи работает не разведка, а контрразведка. Громыко попросил Андропова задать тот же вопрос второму главку. Начальника управления не оказалось на месте. Его заместитель уне ренно доложил председателю КГБ, что контрразведчики к этому не причастны. При этом проявил детальное знание предмета, сообщив, что у Виктора Луи сломана нога и он во­обще никуда лететь не может.

На этом разговор закончился. Громыко распорядился отправить Добрынину телеграмму с просьбой информировать Киссинджера, что его ввели в заблуждение: никакого специального посланника в Вашингтон отправлять не станут. Тем временем дотошный Корниенко позвонил на­чальнику консульского управления МИД и поинтересовался, не запра­шивалась ли американская виза для Виктора Луи? Тот проверил и до­ложил, что паспорт Виктора Луи действительно был отправлен в по­сольство США с просьбой выдать визу. Распорядился об этом замести­тель начальника консульского управления, представлявший министер­стве интересы КГБ. А буквально пару минут назад он же приказал по­звонить в американское посольство с просьбой немедленно вернуть паспорт без визы. Иначе говоря, председателя КГБ просто обманули.

Мортин не принадлежал к числу любимцев Андропова. В ноябре 1974 года Федора Константиновича освободили от обязанностей руко­водителя первого главного управления «по состоянию здоровья и лич­ной просьбе». Начальником разведки стал его первый заместитель Владимир Александрович Крючков, ближайший помощник Андронова.

Начальником контрразведки тоже был человек, которого Андро­пов давно и хорошо знал, — это Григорий Федорович Григоренко. Когда Юрий Владимирович был послом в Будапеште, заместителем стар­шего советника КГБ в Венгрии служил полковник Григоренко.

Григоренко начал службу в НКВД еще до войны — оперуполномо­ченным особого отдела стрелковой дивизии. Во время войны — в глав­ном управлении контрразведки Смерша в Венгрии Григоренко был ранен — получил пулю и голову. В 1959 году его перевели в разведку — за­местителем начальника отдела «Д» (изготовление оперативных доку­ментов прикрытия). Затем он возглавил службу внешней контрразвед­ки.

— Главная задача управления «К», — говорил председатель КГБ, — это проникновение в спецслужбы противника с тем, чтобы обеспечить безопасность нашей разведки.

Внешняя контрразведка присматривала за разведчиками, а в зарубежных представительствах — и за всей советской колонией. Один начинающий посол с удивлением обнаружил, что не он, а офицеры КГБ, прежде всего из внешней контрразведки, реальные хозяева посоль­ства:

— Посол ничего не может. Закончился срок командировки — уезжай. А пока срок не кончился, посол тебя домой не отправит. А офицер безопасности любого может досрочно вернуть домой. Вот их все и боялись.

При Андропове карьера Григория Федоровича круто пошла вверх, В 1970 году Юрий Владимирович сделал генерал майора Григо­ренко начальником второго главного управления (контрразведка), в 1978-м — заместителем председателя КГБ.

Григоренко и Крючков друг друга не любили, что Андропова впол­не устраивало.

Вспоминая свою жизнь, один генерал КГБ обмолвился

— Я принадлежал к другой группировке...

— А сколько же было группировок внутри комитета? ? поинтере­совался я.

— Основных три, остальные мелкие. Каждый из заместителей председателя КГБ продвигал своих, верных, близких ему людей. Все группы между собой враждовали.

— Андропов об этом знал?

— Конечно. Знал и позволял им сохраняться. Да он специаль­но оставлял внутри комитета враждующие группировки! Заставлял их конкурировать, что давало ему возможность лучше управлять ситуаци­ей...

Григоренко сманил к себе из разведки генерала Виталия Константиновича Боярова, сына погибшего в войну сотрудника НКВД и зятя министра сельского хозяйства СССР. Высокий, красивый, распо­лагающий к себе парень, Бояров начинал в украинском КГБ комсомоль­ским секретарем, потом возглавил отдел в управлении контрразведки. Он женился на дочери Владимира Владимировича Мацкевича, министра сельского хозяйства СССР. Боярова внезапно перевели в разведку. Очень молодым он поехал в Лондон заместителем резидента, но англи­чане его выслали. Оперативная работа за границей была для него за­крыта, и Боярова взяли во внешнюю контрразведку.

В ноябре 1969 года Григоренко перешел первым заместителем во второе главное управление. Во внешней контрразведке его сменил Бояров. Заместителем он взял себа Олега Даниловича Калугина. Ан­дропову Калугин тоже нравился, поэтому Олег Данилович стал самым молодым в КГБ генералом.

Когда Григоренко возглавил второй главк, он попросил Бояро­ва к себе первым замом. Бояров не ладил с Крючковым и в марте 1973 года охотно ушел в контрразведку. Как писал другой генерал КГБ Вя­чеслав Кеворков, Бояров радовался тому, что «вышел из сферы подчи­нения непрофессиональному руководителю, который управлял сложней­шей государственной машиной, о функционировании которой имел чисто визуальное или, позже стало можно говорить, виртуальное представ­ление». По словам генерала Кеворкова, Крючков — полководец, проигравши все сражения, в которые ввязывался. От своего шефа, Ан­дропова он не перенял ни одного положительного качества.

Бывший начальник разведки ГДР генерал Маркус Вольф считает, что назначение Крючкова начальником разведки было логичным, но не очень мудрым. С его точки зрения, Крючкову не хватало не столько профессионального опыта, сколько глубины понимания происходящего, да и по натуре он не был лидером. Без непосредственных указаний своего наставника Андропова он терялся.

Однажды за ужином, — вспоминал Вольф, — Крючков прочел наи­зусть несколько стихотворений Андропова. Я впервые узнал, что тот писал стихи... Это еще больше подняло Андропова в моих глазах, но тогда я поймал себя на иронической мысли, что сменивший его на по­сту руководителя КГБ Крючков находит время учить наизусть лириче­ские стихи Андропова...

Как и весь КГБ при Андропове, внешняя разведка при Крючкове достигла в определенном смысле расцвета, Резидентуры по всему миру, большие штаты, большие агентурные сети, солидный бюджет, но­вая оперативная техника и конечно же особое положение разведки внутри КГБ, разведчики ощущали особое расположение Андропова.

Потом, правда, Крючкова упрекали за то, что он увлекался большими цифрами. Разведка старалась собрать максимум информации по всем странам. Реальной пользы от этого было немного, но созда­валось приятное ощущение полного контроля над миром.

Однажды во время командировки в Кабул, поздно вечером Крючков спросил начальника нелегальной разведки генерала Юрия Ивановича Дроздова:

? А сколько вообще нужно иметь агентуры, чтобы знать, что происходит в мире?

? Не так много, — ответил Дроздов, — пять-шесть человек, а вся остальная агентурная сеть должна их обеспечивать, отвлекать от них внимание.

Крючков с интересом выслушал Дроздова, но остался при своем мнении.

Опытный оперативник исходит из того, что надо иметь не много агентов, но дающих ценную информацию. Крючков требовал от резидентур увеличить темпы вербовки.

Брали количеством. В первую очередь по всему миру пытались вербовать американцев.

В своем первом отчете за 1967 год Андропов сообщил Брежне­ву, что удалось «завербовать 218 иностранцев, из которых 64 имеют оперативные возможности для работы против США». Удалось раздобыть шифры нескольких капиталистических стран, направить в ЦК и мини­стерство обороны девять тысяч разведывательных информации и образ­цы военной техники.

Во всех резидентурах были оперативные работники, занимающие­ся ГП — главным противником. Сидел наш разведчик, напри­мер, в Новой Зеландии, а работал на самом деле против американцев, то есть старался завербовать кого-то из американских дипломатов или корреспондентов. Старательнее всего искали возможности завер­бовать сотрудников местной резидентуры ЦРУ. Это считалось высшим достижением. За вербовку американца давали орден. Правда, вербовка — редкая удача. За всю жизнь можно завербовать одного-двух чело­век, которые будут работать достаточно долго.

Работу разведки оценивают с точки зрения приносимой ею пользы, В какой степени деятельность генерала Крючкова помогала руководству страны правильно оценивать происходящие в мире собы­тия, политику других стран?

24 января 1977 года Андропов отправил в ЦК обширную записку «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан».

Андропов писал:

«По достоверным данным, полученным Комитетом государствен­ной безопасности, в последнее время ЦРУ США на основе анализа и прогноза своих специалистов о дальнейших путях развития СССР раз­рабатывает планы по активизации враждебной деятельности, направ­ленной на разложение советского общества и дезориентацию социали­стической экономики. В этих целях американская разведка ставит за­дачу: осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферы управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза.

ЦРУ разработало программу индивидуальной подготовки агентов влияния, предусматривающую приобретение ими навыков шпионской дея­тельности, а также их концентрированную политическую и идеологиче­скую обработку. Кроме того, одним из важнейших аспектов подготовки такой агентуры является преподавание методов управления в руково­дящем звене народного хозяйства. Руководство американской разведки планирует целенаправленно и настойчиво, не считаясь с затратами, вести поиск лиц, способных по своим деловым качествам в перспекти­ве занять административные должности в аппарате управле­ния и выполнять сформулированные противником задачи.

При этом ЦРУ исходит из того, что деятельность отдельно не связанных между собой агентов влияния, проводящих в жизнь политику саботажа в народном хозяйстве, будет скоординироваться из единого центра, созданного в рамках американской разведки.

По замыслу ЦРУ, целенаправленная деятельность агентов влияния будет способствовать созданию определенных трудностей внутриполи­тического характера в Советском Союзе, заденет развитие нашей эко­номики, будет вести научные изыскания в Советском Союзе по тупи­ковым направлениям.

При выработке указанных планов американская разведка исхо­дит из того, что возрастающие контакты Советского Союза с Западом создают благоприятные предпосылки для их реализации в современных условиях.

По заявлению американских разведчиков, призванных непосред­ственно заниматься работой с такой агентурой из числа советских граждан, осуществляемые в настоящее время американскими спецслуж­бами программы будут способствовать качественным изменениям в раз­личных сферах жизни нашего общества, прежде всего в экономике и приведут к принятию Советским Союзом новых западных идеалов.

Комитет государственной безопасности учитывает полученную информацию при организации мероприятий по вскрытию и пресечению планов американской разведки».

В чем смысл этого документа, который, судя по всему, был составлен разведкой, изучавшей работу противников из ЦРУ?

Вo-первых, это одно из множества андроповских посланий, направленных на ограничение всяческих контактов с Западом, в пер­вую очередь с США. Записка написана в январе 1977 года. Разрядка едва жива, но еще дышит,

КГБ действует в своем духе: надо еще немного закрутить гайки. Характерно упоминание о желании американцев «преподавать нам методы управления народным хозяйством». На волне разрядки ста­ли выходить книги о современных методах управления, приглашали американских профессоров, сами ездили смотреть, как это делается в крупных компаниях, пытались чему-то научить своих директоров. КГБ и в этом усмотрел ересь.

Во-вторых, этот документ помогает объяснять неудачи в со­ветской экономике как результат саботажа со стороны американских агентов. Такие документы ведомство госбезопасности, меняя стиль и реалии, всегда посылало в ЦК. В случае необходимости они создавали идеологический фон для репрессий.