Глава 6 «Школа» революции

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 6

«Школа» революции

Последний период истории «необычного союза» Ж. Ромма и П. Строганова – французский – неизменно привлекал к себе повышенное внимание исследователей, ведь именно тогда Ромм сделал свои первые шаги по революционной стезе, приведшей его позднее в кресло председателя Конвента, а затем – к трагической гибели, и тогда же русский аристократ граф Строганов вступил в Якобинский клуб под именем гражданина Очера. Однако до сих пор еще никому из историков не удавалось воспользоваться всеми известными ныне источниками по данной теме, которые, как уже отмечалось, рассеяны по архивам разных стран. М. де Виссак и А. Галанте-Гарроне не имели доступа к бумагам фонда Строгановых, а великий князь Николай Михайлович, хотя и обладал таким преимуществом, одновременно владея и большей частью личного архива Ромма, но использовал в своей работе лишь малую толику оказавшихся в его распоряжении сокровищ. Остальные же исследователи были вынуждены довольствоваться еще более узким кругом источников, как правило, восполняя недостающее ссылками на трех названных историков.

Работа над проектом издания бумаг Ромма позволила не только объединить, наконец, в одних руках все эти ранее разрозненные источники, но и отыскать другие, прежде неизвестные. И потому сегодня у нас есть возможность увидеть старый сюжет в несколько новом свете.

* * *

Весной 1788 г. у Павла Строганова и его троюродного «братца» Григория закончился очередной учебный сезон в Женеве, после чего они со своими гувернерами – Роммом и Демишелем – и со слугами покинули Швейцарию, направившись во Францию. Правда, о том, когда именно это произошло, единого мнения в исторической литературе нет, как собственно нет его и относительно многих других аспектов пребывания Ромма и Строганова во Франции 1788–1790 гг. Разные историки выдвигали разные версии в зависимости от имевшихся у них источников или своего подхода к работе с ними.

Великий князь Николай Михайлович полагал: «В первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами [обоими Строгановыми. – А.Ч.] в Париж, чтобы там завершить свою задачу [их образования. – А.Ч.]. Они отправились через Лион, сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы, и вскоре прибыли в Париж»[634]. По мнению же А. Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 г., в подтверждение чего он ссылается на следующие строки из послания Ромма Г. Дюбрёлю: «Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях…»[635] И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне – июле 1788 г.[636]

В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 г. В письме отцу из Женевы от 10/21 мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней как отбыл в Овернь, добавляет: «Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровление моей кобылы, которая была очень больна»[637]. А в конце мая, как отмечается в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, ее дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они еще задержатся в этом городе[638]. Но уже 3/14 июня Павел напишет отцу из Риома[639]. Приехали же они туда еще накануне, так как 12 июня, очевидно узнав об их пребывании в Риоме, Ромму прислала записку его кузина, которую он когда-то знал как Мадлен Буавен и которой двадцатью годами ранее объяснялся в любви[640]. Впрочем, о продолжении этой истории – чуть позже…

Родной город Ромма был избран для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с родными, но, возможно, и по причине более прозаической – из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм из письма в письмо напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку[641]. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, где поселились в доме, который Ромм еще в 1782 г. через посредников купил на полученное им в России жалованье.

По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила также и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться еще с конца мая, но Ромм и его ученик все не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, ее раздумья оказались прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершает письмо: «Во дворе происходит что-то необычное… Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату [служанка, бывшая нянька Рома. – А.Ч.] – все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю, из-за чего весь этот содом»[642]. Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником – «русским принцем» (так жители Жимо окрестили молодого Строганова).

Легкое перо Миет донесло до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова:

Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы. Иностранного в нем – только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени «Попо», исполнено обаяния[643].

* * *

В Оверни Ромм и Строганов пробыли до 19 августа, и все это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на «уроках» присутствовали племянники Ромма – Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны. В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником:

Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они все поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он [Ромм] сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море; плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы – все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности[644].

Овернь с ее разнообразными ландшафтами и обилием природных богатств открывала широкие возможности для занятий естественной историей. С 28 июня по 5 июля Ромм и его ученик совершили небольшой вояж по плодородной равнине Лимань. Их сопровождали – благо, что размеры кареты Строганова это позволяли, – сестра Ромма мадам Тайан и Миет. Путешественники осматривали расположенные вокруг долины потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, посещали месторождения битума. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни[645].

* * *

Заглянули путешественники и в Эгперс, городок вблизи Клермон-Феррана. Здесь получила свое развитие романтическая история Ромма и его кузины Мадлен, начавшаяся почти два десятка лет назад. За прошедшие годы Мадлен стала супругой королевского нотариуса Пьера Буатле, носила его фамилию и была матерью его детей, но, по свидетельству Миет, и в свои 36 лет выглядела весьма привлекательной и жизнерадостной:

Дамы [в Эгперсе] не отличаются любезностью. Они больше занимаются хозяйством, чем литературой. Имея страсть к порядку, они демонстрируют ее повсюду. Их дома устроены как монастыри, а разговор отличается чопорностью, не внушающей доверия. Наша кузина Буатле является исключением из правила. Глядя на нее, не скажешь, что она из Эгперса. У нее характер уроженки Бурбоннэ. Любит общество и удовольствия. Ее дом – место встреч всех волокит города и окрестностей. Окружение ее вызывает ревность дам из нижнего квартала. Они критикуют ее и ей завидуют. Немногие женщины ведут столь приятную жизнь. У нее всегда компания, и она легко принимает тех, кто заходит к ней попросту[646].

Напротив, с мужем отношения у нее складывались далеко не самым лучшим образом, сообщает овернский историк Ж. Дедевиз дю Дезер, ссылаясь на неопубликованные письма Мадлен. Она признавалась в них, что только вера в Бога дает ей силы оставаться в семье[647]. Когда-то юная «Мадлон» отвергла нескромные предложения своего «Шарло», но время многое меняет, и, узнав о возвращении Ромма из-за границы, она немедленно – уже 12 июня 1788 г. – направила ему довольно откровенное письмо с предложением о встрече (к сожалению, перевод не может передать очаровательное несовершенство грамматических конструкций этого послания):

Я оказалась бы весьма опечалена, мой добрый друг, зная, что Вы, будучи совсем рядом, не возобновили наших отношений. Вы приехали в такой холодный вечер; не простудились ли Вы? Мой муж пришел вечером и был очень раздосадован, что не видел Вас, но я его успокоила, сказав, что мы Вас увидим через неделю. Приезжайте же к нам с ночевкой, мой дорогой друг, не бойтесь доставить нам какие-либо неудобства. Дружба, которую я Вам обещаю, их не ведает. Мы проведем вечер семьей. Мы будем весьма счастливы повторить Вам, какое удовольствие Вы нам доставили, придя к нам.

Я целую тебя от всего сердца, и ты найдешь, что Мадлон очень рада встретить Шарло (d’avoir Charlot).

Муж чрезвычайно польщен твоим любезным подношением. Прощай, мой дорогой друг, мое сердце заранее ликует от твоего скорого приезда. Я целую тебя очень нежно и навсегда клянусь быть твоей искренней и доброй подругой

Буавен Буатле[648].

Однако, как мы знаем, Ромм поспешил не в Эгперс, а в Жимо, к матери. Тем не менее восемнадцать дней спустя он и Мадлен все же встретились в Эгперсе, куда Ромм, Попо и сопровождающие их мать и дочь Тайаны приехали 1 июля. А дальше… дальше, если верить Дедевизу дю Дезеру, «Мадлон» получила то, в чем сама отказала «Шарло» девятнадцатью годами ранее. Во всяком случае, содержание ее последующих писем не оставило на сей счет никаких сомнений у этого историка. Ромм отвечал ей, предусмотрительно запечатывая свои послания в два конверта и отправляя на адрес местной директрисы почты, а та, открывая первый конверт, второй передавала Мадлен. Как долго продолжалась их переписка, Дедевиз дю Дезер не сообщает, но, судя по приведенным им ссылкам, в 1789 г. она шла еще довольно интенсивно[649].

* * *

Познавательная сторона поездки Ромма и П. Строганова по Лимани нам известна в основном благодаря путевому дневнику Миет Тайан, которая подробно записывала в него все, что так или иначе поражало ее воображение. А что привлекало внимание Павла?

К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник («журнал») Строганова, где он (мы знаем это из его писем отцу) делал заметки обо всем увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем говорит первая же фраза: «19 августа 1788 г. в 7 часов 30 мин. мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись»[650]. О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным им за это время отцу. Впрочем, этот источник, хоть он и невелик по объему, имеет свои преимущества. Ведение путевого «журнала» составляло для Павла обязанность, часть учебного процесса. И неудивительно, что дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать все увиденное, он мог писать лишь о том, что действительно вызвало у него наибольший интерес.

В первом из писем Павел рассказывает о религиозном празднике в Риоме:

Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжают к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, которой весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный[651].

Второе послание отцу, ошибочно датированное Павлом 20 июня / 4 июля (правильно – либо 20 июня / 1 июля, либо 23 июня / 4 июля), содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме:

Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин cur? им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей[652].

И, наконец, третье из указанных писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем, о чем подробнее будет сказано чуть ниже. Пока же лишь отметим, что, судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша, похоже, проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. И это впечатление отнюдь не обманчиво. Как мы видели, религиозное воспитание молодого Строганова началось очень рано и к моменту достижения Павлом юношеского возраста уже дало крепкие всходы. В швейцарский период, хотя это и было время интенсивного освоения им целого ряда научных дисциплин, Павел по-прежнему сохранял, используя выражение Ромма, «реальный интерес» к религиозной тематике, о чем свидетельствуют разные источники. Этот интерес Ромм отмечает в письме Дюбрёлю, рассказывая, с каким вниманием Павел изучает мемуар Сорбонны о сходстве и различии православия и католичества[653]. О нем же Ромм сообщает А.С. Строганову: «Особенно живой интерес он [Попо] проявляет к Священному Писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные работы, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет»[654].

Да и сам Павел, благодаря отца за присланные ему книги, особо выделяет одну: «Пятнадцать дней уже минуло, как мы получили из Парижа наши книги; я оным весьма рад. Между оными есть Библия, но очень велика. Я бы весьма желал иметь, кроме оной, одно Евангелие карманное»[655].

Неудивительно, что и в Оверни Павел проявлял повышенное внимание ко всему, так или иначе связанному с религией.

* * *

Внешне отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны было невозможно догадаться о конфликтах, столь омрачавших в Швейцарии их совместную жизнь. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник:

Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без него. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках: ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он [Ромм] взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был достаточно слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения все новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворить. Он был обузой для него [Ромма] и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков; характер его [Строганова] улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой дядя прав[656].

В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с коим Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществляемой им системы воспитания.

Обладая почти неограниченной властью над подопечным, он охотно демонстрировал ее в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла Строганова отказываться даже от самых невинных удовольствий, несовместимых, по мнению учителя, со спартанским образцом поведения. О нескольких таких случаях Миет рассказывает в своих письмах:

Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется недостаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино – никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и все обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он [Ромм] подал ему знак, выражая свое неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. <…> Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что все сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он [Ромм] никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать свое мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.

Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он [Ромм] на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил еще две минуты, на что мудрый ментор отвечал: «Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю». Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель[657].

И все же подобная покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в этот период дело не доходило до открытого конфликта, как в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовности следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Правда, он, надо признать, весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако, насколько мы можем судить по третьему письму Павла из Оверни, конфликты, тем не менее, не прекращались:

Милостивой государь и почтенной отец мой,

Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца не хотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться…[658]

Последнее, правда, относилось скорее к области желаемого. Как свидетельствует Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, легко пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе[659].

* * *

Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен еще в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрёлю в упоминавшемся выше письме без даты: «…Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов»[660]. Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.

В отправленном из Лиона письме от 27 августа / 7 сентября 1788 г. Павел так рассказывает отцу о первом этапе их вояжа:

Мы выехали из Риома августа 9го дня [видимо, описка: правильно – 8-го по старому стилю или 19-го по новому] и были потом в Сент-Этиене, в Форе; где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь все, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале[661].

О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии – заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. «Семь лет назад, – пометил в своем блокноте Ромм, – Крезо еще ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей»[662].

В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября / 1 ноября молодой человек сообщает отцу: «Брат [Г.А.Строганов] поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца»[663]. Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?

8 августа 1788 г. Людовик XVI постановил собрать Генеральные штаты и назначил датой их созыва 1 мая следующего года. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоящих выборах, не мог остаться незамеченным. Ну а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого десять лет путешествий Ромма и Строганова было прежде всего знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 г. Во всяком случае, именно так Ромм объяснил изменение их планов матери в письме от 24 октября: «Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше»[664]. По наблюдению А. Галанте-Гарроне, о возникшем в тот период у Ромма интересе к общественным делам свидетельствует и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появляется политическая брошюра «Письма о нынешних волнениях в Париже»[665].

Павел Строганов, рассказывая тете в письме от 21 октября / 1 ноября о ближайших планах, также связывает свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов:

Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинциям Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента[666].

Последняя фраза относится к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминается. Подобное умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре актов революционного насилия. Кстати, о них-то Павел в дальнейшем станет информировать отца весьма подробно и регулярно. Просто осенью 1788 г. он пока еще не придавал политическим событиям большого значения.

И все же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появляются в его корреспонденции, наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона письме юноша сообщал: «Мы выехали из Лиона сего месяца 4го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось, и привлекло великое множество приезжих»[667].

В исторической литературе высказывались разные точки зрения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович, как уже отмечалось выше, датировал их появление там началом 1789 г. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и В.М. Далин: «Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 г., кто знает, как сложилась бы его жизнь»[668]. А по утверждению А. Галанте-Гарроне, «Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 г.»[669]. Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 г. Павел извещает отца: «Уже три дни тому назад как мы в Париже»[670]; ну а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16 – 3 + 11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу А.С. Строганову[671] датировано 17 декабря 1788 г., очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.

Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович, например, считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: «Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что “мы люди неполитические, и нам нет никакого дела до народных сборищ”. Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Все прошлое было им забыто в одно мгновение»[672]. По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним убедительно свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: «Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и еще в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности»[673].

Возражая Николаю Михайловичу, А. Галанте-Гарроне, напротив, полагал, что Ромм, изменив ранее намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Правда, итальянский исследователь считал, что такое образование должно было состоять прежде всего в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, «не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано совершенно искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого россиянина, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки»[674]. Впрочем, перемену фамилии Строгановым А. Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией:

Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда еще Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в тот момент, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить свое инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой[675].

В.М. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, правда, датировал это несколько более поздним периодом: «Вскоре, 7 августа [1790 г.], он получил диплом члена Якобинского клуба… Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)»[676].

Однако сопоставление всех известных сегодня источников позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. На мой взгляд, упомянутые выше авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоценивали влияние политического фактора на его планы того периода. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, тем не менее главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности! В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря (ст. ст.) 1788 г. Ромм делится с отцом ученика следующими педагогическими соображениями:

Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, Вас тоже, насколько я могу судить по памяти[677].

Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствует и его письмо А.С. Строганову от 12/23 февраля 1789 г., где изложена развернутая программа обучения Попо:

Господин Граф,

В своем последнем письме Вы меня просили подробно рассказать о тех учебных занятиях, которые я провожу с Вашим сыном, и о том, чему посвящено его время. На этот вопрос в целом ряде писем Вы могли бы найти ответ, по-разному выраженный, однако, поскольку они могли затеряться, я вновь сообщу Вам о том, что мы делаем и что собираемся сделать, а также выскажу некоторые соображения в пользу принятого мною плана обучения.

Чистота и невинность нравов являются важнейшей основой гражданских и семейных добродетелей, без которых моральное бытие не более как длинная череда ошибок, заблуждений, метаний и несчастий. Вот почему именно на воспитание нравов должны быть направлены все наши усилия, ему должно быть подчинено даже само образование и в еще большей степени – обучение приятным манерам. Важнейшие качества уважаемого человека – это способность быть хорошим хозяином (bon maоtre), хорошим отцом и хорошим гражданином, любящим порядок, справедливость и мир и стремящимся скорее следовать добродетели, нежели стараться быть приятным в общении. С такими убеждениями нечего бояться капризов общественного мнения, которые не страшны тем, кто имеет истинных друзей, кто черпает силу в добром отношении к себе порядочных людей и в спокойствии своей совести. Подобный человек – это не тот, кто лучше всех знает законы общества, в котором живет, и лучше других их соблюдает, а скорее тот, кто желает, чтобы такие законы определялись правильным устройством и беспорочностью общественных институтов. Только изучая обязанности истинно морального человека, можно постичь кодекс тех законов, что нередко оказываются более строгими, нежели законы писаные.

Я хотел бы, чтобы именно это глубоко запечатлелось в сердце Вашего сына. И если бы мне здесь удалось преуспеть в той степени, как я того хочу, я создал бы истинный источник счастья для его отца, для всех, кому он сам небезразличен, для него самого, да и для себя тоже.

Но недостаточно только иметь благие чувства. Нужно также, чтобы они надлежащим образом направлялись и приносили добрые плоды. Надо, чтобы свет Разума озарял, усиливал и укреплял движения прекрасной души. А потому образование столь же необходимо и полезно для порядочного человека, насколько оно опасно для сердца злодея.

Приятные манеры должны обеспечить доступ в общество человеку с просвещенным разумом, поскольку суровый вид был бы плохо там воспринят. Однако они не должны быть основной целью, каковой является стремление быть добрым и образованным; умение же нравиться имеет второстепенное значение.

Париж предоставляет нам широкие возможности для всех видов учебы, но и скрывает также в себе немало подводных камней. Дабы обойти последние и не отвлекаться от достижения поставленной цели, я счел нужным изменить имя Вашего сына, избавившись тем самым от необходимости выполнять пустые и бесполезные обязанности, которые налагало бы на нас его родовое имя. Я не опасаюсь, что он останется не узнан теми, кто знал его с детства, но полагаю важным, чтобы от него не требовали визитов, которые привели бы к потере времени, а может, и к чему-либо похуже. Я с удовлетворением замечаю, что эта перемена имени, больше не являющаяся тайной, указывает на тот образ жизни, которому мы решили следовать, а потому нас до сих пор еще не беспокоили в нашем уединении. Вы на сей счет не высказали никакого мнения, и я хотел бы знать, одобряете ли Вы нас.

Ваш сын не посещает здесь никаких зрелищ, поскольку в Париже они могут быть опаснее для молодого, неопытного человека, чем где-либо еще. Я ему дозволяю лишь те удовольствия, которые он имел в детстве. Учится он математике, рисованию, работе с картой, что должно подготовить его к изучению фортификации, осваивает металлургическую химию и механику. Я предполагаю давать ему уроки английского языка и несколько подтянуть его в немецком. Он неизменно занимается историей, которая преподается ему так, чтобы он дополнительно мог получить представление о французской художественной литературе. У него все еще вкусы ребенка, предпочитающего внешне яркое действительно красивому и способного слушать с вниманием только во время продолжительного отдыха. Что касается юриспруденции, то я нахожу его пока слишком легкомысленным и недостаточно усидчивым для ее изучения. Надеюсь, он смог бы приступить к нему через год или два. Я жду наступления теплого времени для возобновления его занятий плаванием и другими упражнениями, укрепляющими тело. До сих пор мне не приходилось приглашать к нему ни обычного врача, ни хирурга. Но все же я постоянно нуждаюсь в Вашем одобрении своих действий и в Ваших советах. Если бы Вы несколько больше, чем обычно, обращали внимание на сей предмет при чтении моих писем, Вы, конечно, могли бы многое мне сказать, но, судя по Вашим письмам, у Вас огромное множество разных дел.

Я стараюсь ограничить несколько чрезмерную страсть Воронихина к живописи, так как хочу сделать из него человека, действительно полезного для Вашего сына. Я направляю его на изучение архитектуры, механики и всего того, что сделает его сведущим в вопросах производства. Он занимается всем с таким удивительным усердием, видеть которое Вам было бы весьма приятно.

У Вашего сына нет хорошо осознанного стремления к учебе, но он относится к работе добросовестно, проявляя при этом большую сообразительность и точность суждений. У него случаются и ошибки, о которых я как-нибудь смогу Вам поведать и о которых я Вам ранее также уже говорил, но он не совершал ничего такого, что могло бы повредить ему физически или морально. У него нет ничего от внешнего лоска, который делает молодых привлекательными. Он имеет все те недостатки, что порождаются простотой и незнанием светских манер, от коего он когда-нибудь да избавится.

Имею честь пребыть с глубоким к Вам уважением, Господин Граф, вашим преданным и покорным слугой

Жильбер Ромм[678].

Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии своего подопечного. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом прежде всего как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему вопрос о перемене имени встал одновременно с принятием решения о поездке в Париж – в октябре 1788 г., когда еще никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам.

Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрёлю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 г.:

Я счел уместным изменить имя Попо. Барон [Г.А. Строганов] также захотел изменить свое, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя «Очер» по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно[679].

Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября / 1 ноября: «…Как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе [Париже], то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер – имя вашего завода»[680].

Благодаря перемене имени появление Павла Строганова в Париже осталось незамеченным не только многочисленными друзьями и знакомыми его отца, но первое время даже полицией, обычно устанавливавшей негласное наблюдение за прибывавшими во французскую столицу иностранцами. Только с приездом в Париж Григория Строганова, путешествовавшего под псевдонимом «господин Тамань», оба, наконец, попали в поле зрения полицейских агентов, о чем свидетельствует сводка по контролю за иностранцами от 23 января 1789 г.:

Гг. Таманн и Дочер (Tamann et Dotcher), молодые русские офицеры, прибыли сюда на прошлой неделе и остановились в особняке Куси на улице Сен-Бенуа, каковой покинули, чтобы поселиться в особняке Люксембург на улице Малых Августинцев. Эти молодые дворяне приехали из Германии в сопровождении двух французов, своих учителей, на коих возложена обязанность заниматься их образованием. Некоторое время они поживут в Париже, а затем отправятся путешествовать[681].

В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно данным книги расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а немного погодя Павел и Григорий стали посещать курсы военного искусства[682]. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12/23 февраля Павел отмечает: «Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд; кой доказывают чрез их драгоценность его великим охотником, и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири»[683]. В письме от 31 марта / 11 апреля он сообщает отцу о встрече со своим швейцарским знакомым О.-Б. Соссюром[684]. Любопытно, что письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 г. не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Может быть, ни тот, ни другой просто не хотели лишний раз волновать старого графа? Однако другой источник, а именно переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует o том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 г. обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками[685].

В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А.Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта / 11 апреля, которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого еще совсем молодого человека:

Милостивой государь и почтенной отец мой,

Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца весьма несщастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо Бог, ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели с одной стороны мы оскорблены чем нибудь, можем с другой нас утешать тем, что противное тому хуже б было…[686]

* * *

В мае, с открытием Генеральных штатов, распорядок занятий Павла Строганова претерпевает серьезные изменения. Ромм и его подопечный начинают регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдают за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования своего ученика. Во всяком случае, в мае он направляет А.С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николаем Михайловичем[687]. По мнению А. Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 г. – в момент отъезда на родину Г.А. Строганова, то есть до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания[688]. Судя по тексту письма, его, скорее всего, действительно повезли с собой в Петербург Г.А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал Галанте-Гарроне, а 12 мая[689] – неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока еще ничуть не мешало Ромму строить новые планы по образованию своего подопечного:

К концу года мы намереваемся проехать по южным провинциям, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам <…> Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучению права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он [Павел] освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нем несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением только прозы, которая всегда проще, чем речь поэта[690].

Впрочем, столь замечательным прожектам суждено было остаться на бумаге. Водоворот революционных событий все глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии А. Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае – июне 1789 г. взглядов Ромма, прежде достаточно безразлично относившегося к политике. О воззрениях его ученика известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если еще осенью предыдущего года политика имела для него более чем второстепенное значение, то с июня 1789 г. она регулярно появляется в его письмах к отцу. Так, 15/26 июня 1789 г. Павел сообщает: «Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден»[691].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.