Глава V Реформы Екатерины II

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава V

Реформы Екатерины II

Царствование Екатерины II может быть рассматриваемо, по крайней мере, как начало новой эры в развитии политических учреждений России. До освобождения крестьян в царствование Александра II, за которым вскоре последовало введение местного самоуправления, призвавшего все классы общества к дружной работе, Россия жила в большей или меньшей степени идеалами, намеченными и отчасти осуществленными Екатериной Великой. Конечно, ее идеалы, как и идеалы Петра, были одинаково малым результатом самостоятельных изысканий; те и другие были иностранного происхождения. Но на этот раз источником, из которого Екатерина почерпнула великие принципы своей реформы, были не столько существовавшие в Швеции, Франции и Германии учреждения, сколько политические теории, выработанные в Англии и популяризованные потом французскими писателями, особенно Монтескье. Она открыто признала в своих письмах к Гримму, что она в большой степени заимствовала из «Духа законов» главные пункты для Наказа, который она приготовила для представительного собрания, призванного помочь ей в коренном пересмотре всего законодательства империи.

Действительно, рассматривая различные главы этого необыкновенного произведения, более похожего на юридическую энциклопедию, чем на практический свод законов, изумляешься огромному количеству заимствований из знаменитой книги, судьба которой во всей Европе и Америке была так своеобразна. Но, конечно, Екатерина обложила данью не одного только Монтескье. Известный итальянец Беккария был также, по выражению самой императрицы, «ограблен» ею. Нельзя сказать, впрочем, что Екатерина следовала за своим учителем Монтескье в области всех развиваемых им теорий. Ее книгу можно даже рассматривать, как верх искусства толковать автора и его убеждения в смысле прямо противоположном тому, в каком он их высказывал. Хорошо известно, что Монтескье писал свою книгу под впечатлением осознания большого зла, причиненного народам недавним усилением абсолютизма на континенте, и что ею он пытался помешать процессу перехода политических прав, которыми в течение целых веков пользовались различные сословия во Франции, в руки короля и его чиновников. С этой целью он ставил в пример учреждения Англии, единственной страны, где благодаря разделению властей, как он полагал, дворянство и народ сохранили еще некоторое право контроля над общественными делами. Понятно, незачем прибавлять, что Екатерина не имела никакого желания предоставить хоть часть своей царской власти ни целым сословиям, ни отдельным лицам. Хотя она очень настаивала на преимуществах разделения властей, но понимала это исключительно в том смысле, что судьи не могут быть в то же самое время законодателями или служить по администрации. Обо всей теории представительного режима императрица не обмолвилась ни словом. Она вовсе выбрасывает этот вопрос, но тут же из той же книги Монтескье она берет другой принцип, другую мысль о том, что в обширном государстве самодержавие является естественной формой правления. Таким образом, в ее наказе ясна тенденция заимствовать иностранные идеи и учреждения лишь постольку, поскольку они не противоречат существующей форме правления; мы уже встречались с этой тенденцией в различных проектах реформ, предлагавшихся Петру и рекомендовавших введение того или иного иностранного обычая или закона в том только случае, если этим не ограничивалось самодержавие.

Другим доказательством большой ловкости императрицы является вполне откровенно выраженное ею желание отложить всякую законодательную работу до того момента, когда реальные нужды народа будут ей заявлены от его имени депутатами разных классов населения. Позже, беседуя о результатах созыва этих депутатов, императрица обыкновенно говорила, что до этого момента она была в полном неведении относительно истинного положения дел и средств для его улучшения. Неоспоримо, конечно, что сведения, полученные ею таким путем, могли быть полными только в том случае, если бы она обратилась и к тем классам, которые считались уже несвободными. На самом же деле, в юридической комиссии 1767 года было очень немного представителей крестьян, притом исключительно из северных губерний, где крепостное право было почти неизвестно.

Другой чертой Екатерины, которую нужно иметь в виду, изучая созванное ею собрание, была религиозная индифферентность, почерпнутая ею из произведений Вольтера. Она проявилась в открытой войне, объявленной Екатериной претензиям духовного сословия быть земельным собственником. Она объясняет также тот факт, что в числе созванных депутатов был только один представитель духовенства в лице депутата от синода. Таким образом, дворянство и в меньшей степени купцы и ремесленники пользовались преимущественным влиянием в этом собрании, которое должно было быть верным представительством всех сословий империи. Большинство в нем все-таки принадлежало дворянству, потому что высшие административные учреждения, такие как сенат, также должны были послать своих депутатов. Они и посылали своих членов, бывших, как известно, исключительно дворянами. Поэтому нет ничего удивительного в том, что интересы дворянства в комиссии 1767 года были представлены лучше, чем интересы всех других классов русского общества. И поэтому жгучий вопрос о крепостном праве, разбиравшийся уже в экономическом обществе, основанном Екатериною в Петербурге, едва был затронут депутатами, между тем как новые права и преимущества для дворянства обсуждались гораздо дольше и в смысле благоприятном для высшего сословия в государстве. На Екатерину, кажется, произвело большое впечатление известное положение Монтескье: «дворянство — естественная опора монархии», ибо она особенно настаивала на этом пункте в своих частных наставлениях делегатам; весьма возможно, что те же принципы руководили ею и позже, когда в 1777 и в 1785 годах она положила начало аристократическому самоуправлению губерний и уездов.

Кроме указанных уже оснований, было еще одно, помешавшее императрице обратить все внимание, какого оно заслуживало, на зло, причиняемое государству крепостным правом. Мы указывали уже, что в предшествующие царствования были очень часты отдельные бунты крепостных. Было бы поэтому неосторожным сделать вопрос об уничтожении крепостного права предметом публичного обсуждения. В своей переписке с Гриммом Екатерина признавалась, что она принуждена была выпустить большую часть написанных ею для делегатов инструкций и как раз ту, в которой разбирался вопрос об юридических ограничениях помещичьей власти. И по той же причине она позже не обратила никакого внимания на предложение освободить крестьян, сделанное ей Дидро. А в последний период ее царствования, ознаменованный пугачевским бунтом, она дошла в своем преследовании всякого обсуждения этого опасного вопроса до того, что приговорила к смертной казни писателя Радищева за то, что в своем описании путешествия из Петербурга в Москву он дал довольно верную картину невыносимых условий существования крепостных. Впрочем, приговор не был приведен в исполнение, и вместо этого Радищев был сослан в Сибирь, откуда он возвратился в Петербург только в царствование Александра I.

Законодательная комиссия, созванная Екатериной, может рассматриваться как отправной пункт реформы губернского управления России. Благодаря тому, что дворяне имели в ней большинство, они, конечно, воспользовались этим, чтобы подробно изложить свои взгляды относительно тех экономических и политических привилегий, которые, по их мнению, следовало даровать дворянству. Взгляды эти далеко не были наивны: они нисколько не являлись предъявлением старых политических претензий бояр, претензий на управление страной в качестве членов думы или царского совета. Дворяне эпохи Екатерины II не настаивали на том, чтобы снова был введен издавна существовавший обычай, по которому государственные дела должны были решаться «по приказу царя и по постановлению бояр». Князь Щербатов, главный оратор дворянского сословия в комиссии, добивался не столько власти для дворянства, сколько почестей и охраны его интересов. Действуя таким образом, он следовал только общим взглядам политических писателей XVII и XVIII вв. на отношения, какие должны существовать между троном и земельной аристократией. Но он восставал против низведения высшего сословия до роли служилых по преимуществу людей, являвшейся со времени Петра характерной для русского дворянства. Поэтому Щербатов не хотел допустить, чтобы ряды дворян могли пополняться во всякое время представителями других классов, достигшими известной ступени в иерархической лестнице. Но эти идеи Щербатова совершенно противоречили всему прошлому русского высшего сословия, которое, как в московскую эпоху, так и в эпоху реформированной империи Петра, было и оставалось сословием, открытым для всех отличившихся на службе государству. Нет ничего удивительного поэтому, что и в рядах своих товарищей Щербатов встретил серьезное критическое отношение. Один депутат Малороссии, некто Мотонис, противопоставил его идеям, столь похожим на идеи Мирабостаршего во Франции, чисто русский взгляд на дворянство, как на вид отличия, даруемого главным носителем политической власти за заслуги государству. И опять-таки в противоположность Щербатову, желавшему, чтобы дворяне в России, по крайней мере, были прямыми потомками основателей государства и его героев, Мотонис утверждал, что дворяне по происхождению были простыми рабочими или ремесленниками и что потому и нынче, так же, как и века тому назад, все граждане могут одинаково добиться своей службой права принадлежать к высшему сословию.

Но дебаты этого собрания имели не только чисто теоретический интерес, ибо тут-то и зародилось различие между личным дворянством и потомственным, введенное затем Екатериной в знаменитую жалованную грамоту 1785 года, урегулировавшую вопрос о правах и обязанностях высшего сословия в России. Это различие существует и поныне и поэтому на нем следует остановиться дольше. По грамоте 1785 года один только факт занятия общественной должности — военной или гражданской выше определенного ранга или чина не давал еще права занимавшему ее передать звание дворянина своим потомкам. Позже чин, который мог дать право на потомственное дворянство, становился все более и более крупным и теперь право на передачу своим потомкам дворянского звания, приобретенного данным лицом, дается только чином генерала на военной службе или действительного статского советника в гражданской. Такие же преимущества дает орден св. Владимира, но в том только случае, если получивший его будет записан дворянством той или иной губернии в дворянские списки. Это условие для приема вовсе не является теоретическим только; со времени распространения в России антисемитизма провинциальное дворянство не раз отказывалось принять в свою среду лиц еврейского происхождения и не раз правительству приходилось вмешиваться, чтобы добиться приема своего кандидата от местного дворянского собрания.

Но вернемся к трудам комиссии 1767 года. Члены ее не выразили никакого желания установить какие-либо различия между самими дворянами, например между титулованными и нетитулованными. И этот принцип равенства вошел также в дарованную императрицею дворянам грамоту, по крайней мере, в том смысле, что все лица, принадлежащие к высшему сословию, пользуются равными правами и без всяких различий призываются к занятию должностей на государственной службе или на службе по местному дворянскому самоуправлению. Мы рассмотрим теперь те учреждения, в которых дворяне занимали первенствующее, а иногда и исключительное положение. Одновременно с созывом комиссии Екатерина создала уездные дворянские собрания и собрания предводителей дворянства. И те и другие должны были выбрать делегатов в комиссию. Жалованная грамота 1785 года создала еще губернские дворянские собрания и во главе их поставила выборного чиновника, губернского предводителя дворянства. Действуя таким образом, Екатерина, конечно, руководилась просьбами, обращенными к ней депутатами комиссии 1767 года. Некоторые из них действительно заявили, что дворяне каждого уезда должны представлять из себя организованную группу и должны каждые два года собираться для обсуждения своих дел. Московское дворянство пошло дальше и просило разрешения для дворян каждого уезда выбирать своих комиссаров, которые решали бы все тяжбы, возникающие среди дворян. Делегаты некоторых других уездов настаивали даже на создании выборных судов, составляемых преимущественно из дворян, для разбора всех гражданских и уголовных дел, касающихся не только дворян, но и лиц крестьянского сословия. Московские, костромские и некоторые другие дворяне просили, чтобы дворянская опека также была поручена выборной коллегии под руководством уездного предводителя. Делегаты ярославского дворянства ходатайствовали о периодических съездах всех дворян губернии. Этим собраниям должно было быть даровано право входить в сношения с сенатом через посредство специально назначенного члена, на обязанности которого лежало сообщать обо всех нарушениях закона, совершенных в пределах губернии. Некоторые делегаты думали даже, что было бы хорошо дать губернским дворянским собраниям право выбирать высшего чиновника губернии. Нечего говорить, что это последнее требование не было удовлетворено; императрица предпочла сохранить в своих руках право назначать губернских наместников, известных позже под именем губернаторов. Но почти только за этим, правда, весьма важным исключением, нельзя отыскать разницы между просьбами дворян и ближайшими по времени предписаниями закона, который дал право уездным и губернским дворянским собраниям не только назначать своих предводителей, но также членов местных судов и полицейских чиновников.

Не вдаваясь в детали, можно сказать, что в наиболее характерных чертах губернское и уездное самоуправление времен Екатерины II являлось аристократическим, чем оно и отличается от самоуправления царствований Александра I и Николая I. Только в кратковременное правление Павла I можно найти попятное движение, внушенное боязнью встретить в лице губернских предводителей и собраний опасную для самодержавия силу. Вследствие этого закон 1799 года запретил дворянам собираться иначе, как по уездам.

Губернские предводители должны были избираться из числа уездных. Но как только Александр I вступил на престол, дворянам снова была дарована грамота, явившаяся точным воспроизведением жалованной грамоты 1785 года. После этого законодательство, касающееся аристократического местного самоуправления, было разработано в манифесте или указе Николая I в 1831 году.

По этому указу дворянские собрания должны были состоять только из потомственных дворян, и только те из них имели право голоса, которые достигли 21 года и имели, по крайней мере, первый чин; право же избирать чиновников принадлежало исключительно тем, которые не только удовлетворяли всем вышеупомянутым условиям, но, кроме того, владели 100 крепостными мужского пола или 3000 десятинами земли. И только полковники и гражданские чиновники с титулом «превосходительства» имели право голосовать и принимать участие в выборах даже в том случае, если они имели только 5 крепостных мужского пола и 100 десятин. Что касается до остальных потомственных дворян, которые не имели более 5 крепостных и 150 десятин, то они могли только выбирать делегатов, которым они поручали голосовать и избирать от их имени. Поэтому им приходилось соединяться в довольно значительные группы, чтобы удовлетворить требования закона о minimum^ крепостных и десятин земли, необходимом для права пользования голосом во всем объеме.

Чтобы сохранить контроль над действиями губернского аристократического самоуправления, и дворянские собрания и предводители дворянства должны были находиться под наблюдением губернаторов. В течение всего царствования Николая I дворянские собрания не могли созываться без разрешения губернатора. Они должны были выполнять все законные требования этого последнего и, в случае каких-либо беспорядков, в любой момент могли быть распущены им; точно так же при закрытии сессии уездного или губернского собрания обыкновенно требовался письменный приказ губернатора. И если хотят понять, почему высшие слои русской аристократии обычно старались избавиться от звания предводителя дворянства, связанного с бесчисленным множеством всевозможных обязательств, нужно иметь в виду ту строгую зависимость, в которой находились дворянские собрания от правительственных чиновников, каковыми являлись губернаторы. Автор этого труда достаточно стар, чтобы помнить, в каком виде эти учреждения вступили в период, предшествовавший реформе местного самоуправления, введенной Александром II. За исключением двух столиц, в которых близость двора имела притягательную силу, члены княжеских фамилий крайне редко соглашались всецело отдаться ведению местных дел. Обычно они охотно председательствовали в качестве губернских предводителей на собраниях своего сословия каждые три года, но в промежутках они предоставляли все тяготы фактического управления какому-нибудь мелкому дворянину, предводителю уезда главного губернского города. Закон мирился с этим обычаем, и в результате виднейшие члены аристократического общества, которых их состояние и личные связи с правительством ставили выше всяких местных интриг, не имели возможности помешать им. Фактически все решалось даже не уездными предводителями дворянства, а их секретарями и, таким образом, бюрократия возродилась под видом выборной магистратуры. Полицейские чиновники и судьи, выбиравшиеся местными дворянскими собраниями, не получали жалования, которое могло бы соблазнить знающего юриста и побудить его взяться за отправление той или иной должности. Обычно мелкие земельные собственники, не имеющие необходимой подготовки и не могущие поэтому получить лучшей должности, ссорились и интриговали за судейские и полицейские должности, видя в них источник существования. Их усилия увенчивались успехом в том только случае, когда они подавали свои голоса за какого-нибудь более богатого дворянина, метившего на пост уездного предводителя. Таким образом, создавались группы клиентов и патронов, и местное самоуправление становилось ареной постоянной борьбы не столько между партиями, сколько между клиентами разных фамилий.

С другой стороны, все неудобства сосредоточения власти в руках одного класса проявлялись уж в одном том факте, что выборные чиновники, и в качестве таковых зависящие от местных дворян, должны были по закону регулировать отношения этих дворян к жившим на их землях крепостным. Благодаря этому самые вопиющие злоупотребления помещичьею властью оставались безнаказанными и все более многочисленными становились случаи, когда крестьяне, вконец измученные своими господами, прибегали к террору. Хотя Екатерина и выражала мнение, что нет человека счастливее русского крестьянина, покровительствуемого хорошим помещиком, лица, лучше осведомленные, как например Радищев, могли рассказывать, не боясь быть опровергнутыми, случаи вроде такого: один субъект, весьма низкого происхождения, много лет был придворным лакеем и, дослужившись до чина коллежского асессора, тем самым попал в ряды высшего сословия;

затем поселился на ранее купленном участке земли и стал обращаться со своими крестьянами, как со скотом. До сих пор его крестьяне должны были платить обычный оброк, теперь они получили приказ отбывать барщину в течение целой недели при плохом питании и постоянных экзекуциях. Часто голодные крестьяне воровали на большой дороге. Помещик, зная, что в случае осуждения ему придется потерять даровых работников, прятал их, а властям сообщал, что они сбежали. Мало того, не желая для наказания провинившихся отрывать лишних людей от работы, он превратил в палачей членов своей семьи. Его дочери били и таскали за волосы женщин и девушек; его сыновья предавались безнаказанно самому гнусному разврату до того, впрочем, дня, когда один молодой муж, мстя за оскорбление, нанесенное его жене, поднял бунт, окончившийся полным истреблением всей благородной семьи. Такие же случаи происходили в царствования Александра I и Николая I, но очень небольшое число из совершавших подобные преступления подверглись наказанию, постигшему знаменитую Салтычиху, успевшую до своего ареста замучить до смерти несколько своих крестьян, причем виды пытки, примененные ею, говорили о несомненной нравственной невменяемости ее.

Если прибавить к этому, что аристократические учреждения, на вредные последствия которых мы только что указали, были введены Екатериной и в тех областях, как это было в Малороссии и Новороссии, в которых до того не было ни дворян, ни крепостных, то легко будет понять причины беспримерного народного восстания, начавшегося на Яике, на Урале, охватившего весь юго-восток России и угрожавшего одно время самому существованию империи.

Позднейшие историки прекрасно доказали, что уральские казаки, первыми приставшие к Пугачеву, вовсе не были одурачены тем, что он выдавал себя за Петра III, счастливо будто бы ускользнувшего от рук убийц и желавшего отомстить неверной жене. Восстававшими обыкновенно при одном слухе о приближении Пугачева были в большинстве случаев крепостные. Многие из них всего несколько лет тому назад были свободными людьми, например племена, обитавшие по обоим берегам Волги, как и казаки, превращенные в рабов всякими придворными интриганами, которых императрица щедро жаловала землями. Восставшие действовали почти так же, как французские крестьяне во времена жакерии и английские — эпохи знаменитого восстания Wat Tyler. Они убивали помещиков-дворян иногда со всеми семьями и уничтожали редкие писаные документы, свидетельствовавшие о крепостном состоянии крестьян, какие находили в местных архивах. С большим трудом удалось Екатерине подавить это восстание — и то с помощью призыва на борьбу с общим врагом всех дворян восставших областей, из которых была составлена как бы местная милиция.

Но потопленное в море крови восстание Пугачева все же дало счастливые результаты: оно обратило внимание следующих государей на необходимость вмешательства в пользу крепостных. Несмотря на свое безумие, Павел I первый принял меры, чтобы ограничить даровой труд крепостных тремя днями в неделю. Александр I пошел дальше. В его царствование было уничтожено крепостное право в прибалтийских провинциях. Крестьяне потеряли участки земли, которыми владели раньше, но приобрели снова личную свободу. Результаты этого закона 1819 года были приблизительно те же, что и во Франции, где в XIII веке практиковался так называемый отказ от земли. Крепостные отказывались дальше владеть помещичьей землею; земля возвращалась помещику, а отказавшиеся становились лично свободными; затем они могли заключить новый контракт хотя бы с прежним господином, но уже как свободные фермеры. Но попытки эмансипировать крестьян были сделаны не только в прибалтийских провинциях. Александр I попытался создать и в чисто русских областях класс свободных землепашцев. Для этого земельным собственникам разрешено было заключать контракты, состоявшие в том, что крестьяне отдавали помещикам землю и за то получали личную свободу. Но дворянство не слишком торопилось принять это новшество.

Понять причины этого нетрудно. После завоевания Крыма и областей, составивших Новороссию, в царствование Екатерины II Россия не только обогатилась громадными плодородными землями с крайне редким населением, землями, требовавшими быстрой колонизации, но и получила непосредственный выход к морю и вместе с тем возможность вывозить за границу продукты своего сельского хозяйства.

Последний представитель Венецианской республики в Петербурге Венье в 1795 году обратил внимание своего правительства на выгоды от коммерческих связей со страной, столь богатой естественными продуктами, как Россия. В 1812 году за несколько месяцев до начала великой борьбы с французами за политическую независимость, испанский посол в одной из своих депеш, взвешивая шансы обоих противников в будущей войне, подчеркивает тот факт, что Россия хорошо снабжена съестными припасами на многие годы, и выражает мнение, что ее экономические интересы могли бы пострадать только от прекращения ее внешней торговли. Все свидетельства единогласно признают тот факт, что уже в начале века площадь обрабатываемой земли была очень велика. Конечно, это не способствовало добровольному отказу со стороны собственников от дарового труда, тем более что класса свободных сельскохозяйственных рабочих еще не существовало и крепостных некем было заменить.

Нет поэтому ничего удивительного в том, что за пятидесятилетний с лишним период с 1803 года по 1855 год получили свободу всего 115 734 крестьянина, принадлежавших только 384 помещикам. Гуманные воззрения меньшинства русских дворян, находившихся под большим или меньшим влиянием теорий Роберта Оуена, Рочдельскую колонию которого Николай посетил во время своего недолгого путешествия в Англию, проявлялись не в освобождении крепостных, а в своеобразной организации труда на коммунистических началах. Так, например, некоторые дворяне Харьковской губернии пробовали устроить на своих землях нечто вроде коммунистической организации, которая, впрочем, была очень выгодна и для помещика. Польское восстание 1830 года обратило внимание правительства на необходимость создать себе политических сторонников в лице крестьян этих присоединенных провинций посредством улучшения их социального положения; проведенная для этого реформа не освободила крепостных, но установила заработную плату и определенную норму обязательной работы. Но Николай I не осмелился бороться с рабством в коренных русских губерниях; он ограничился назначением комиссии, которой поручено было изучить способы будущего освобожденья. Эта комиссия работала очень медленно, а Крымская война, отвлекшая внимание правительства и потребовавшая напряжения всех сил страны, отодвинула реформу, по крайней мере на время. Но уж один тот факт, что могущественная империя оказалась такой слабой, не сравнительно с превосходившими силами врагами, а сама по себе, благодаря внутренней гнилости своих учреждений, сделался новым фактором для решения вопроса об освобождении. Дело освобождения, как это будет сейчас показано, было счастливо совершено в царствование Александра II и сделалось отправным моментом общей перестройки социального, административного и юридического здания России.

Мы пытались показать, что царствование Екатерины должно рассматриваться как начало новой эры в жизни русской провинции. Мы указали на тесную связь между управлением уезда и губернии, установленную посредством общих собраний дворян, предводителей дворянства и остальных выборных местных дворян, занимавших административные и судейские должности, но мы ничего не сказали еще о реформе городского управления, совершенной Екатериною же в 1785 году. Правда, в этой реформе ее опередил Петр, который пробовал, хотя и безуспешно, ввести в русских городах по примеру прибалтийских выборные советы. Эти советы, называвшиеся магистратами, получили право заниматься городскими делами. Члены их выбирались не из всех жителей города, но исключительно из купцов и ремесленников, которые как таковые были внесены или в списки купеческих гильдий или ремесленных цехов. Русские писатели, наилучшим образом изучившие историю третьего сословия, и между ними покойный профессор Дитятин, установили, что не было никакой прямой связи между магистратами, созданными Петром, и городскими советами или думами, введенными Екатериной II. Уже в царствование непосредственных преемников великого реформатора магистраты перестали существовать, по крайней мере, в некоторых городах, в остальных же они до такой степени были подчинены власти губернатора, что потеряли всякое действительное значение. Из одного юридического документа того времени видно, что большое количество управителей признавалось бременем для населения и что наиболее удовлетворительным признавалось средоточение власти в одних руках. Хотя Елизавета пыталась оживить эти городские советы, но только при Екатерине II советы сделались представителями всех слоев населения, а не только купцов и ремесленников.

О первом случае выбора городского головы упоминается при созыве знаменитой комиссии 1767 года. Как дворянам было предложено выбрать в каждом уезде предводителя, который председательствовал бы при избрании делегатов в комиссию, точно так же и с тою же целью горожанам предложили выбрать городских голов. В 1785 году по грамоте, дарованной императрицею, люди всех слоев населения без различия сословий, при единственном условии, чтобы они занимали в городах определенную квартиру или были земельными собственниками, получили право выбирать делегатов в два собрания — думу и шестичленный совет, род исполнительной комиссии. Этот последний скоро монополизировал всю реальную власть и недружелюбно относился к более многочисленному городскому совету или думе. То обстоятельство, что все сословия одинаково пользовались правом голоса, позволило дворянству укрепиться и в городском самоуправлении. Хотя под конец оно отступило пред необходимостью взять на себя новое бремя, вначале дворянство снизошло до выполнения, по крайней мере в обеих столицах, функций городских голов и городских выборных. Между выборными Петербурга и Москвы появились такие лица, как граф Алексей Орлов и князь Вяземский. Шестигласная дума, названная так потому, что каждая из шести частей города имела только один голос, продолжала существовать рядом с городским головой до царствования Александра II. Оба эти учреждения выполняли исключительно административные функции, так как судебная власть в теории, заимствованной у Монтескье, считалась совершенно независимой от власти исполнительной.

Если мы станем искать причины, помешавшие быстрому развитию городского самоуправления в России, несмотря на права, предоставленные ему грамотой Екатерины, то, конечно, мы укажем на ту строгую зависимость, в какой находилось самоуправление от личной власти губернатора. Когда мы слышим о губернаторах, которые вмешиваются в дела думы, арестовывают виднейших членов избранной городской коллегии и отправляют их в ссылку без всякого вмешательства со стороны судебных учреждений, нам нетрудно понять, почему лица, занимавшие известное социальное положение, не старались быть избранными в городские головы. Что же касается тех, которые пользовались действительною властью в городском управлении, то они так раболепствовали пред губернатором, что, по известному выражению сенатора Сафонова, забывали, что они не только должны выполнять приказания губернатора, но и блюсти интересы города, восстановляя нарушенные права его и обращаясь с просьбами от его имени к высшей власти. Некоторые губернаторы сами прекрасно видели главную причину безжизненности городского самоуправления и готовы были признать ее результатом чрезмерной правительственной опеки.

Реформы Александра II должны были вдохнуть новую жизнь в городское самоуправление и уездное, расширив принцип представительства на все классы населения и установив вполне определенные границы, внутри которых местные коллегии могли свободно вести дела, не боясь вмешательства коренных чиновников.

Из городов, уездов и деревенских общин, составлявших губернию, только последние до реформы 1861 года не пользовались никакой самостоятельностью и поэтому, естественно, дворянин — собственник земли и крестьян выполнял судейские и полицейские обязанности в пределах своего именья, которое в то же время было пределами сельской общины. Это не значит, конечно, что крестьяне, жившие в каком-нибудь помещичьем имении, не имели общих интересов и не нуждались в обсуждении их при помощи общих собраний или в каком-нибудь управлении в виде родового управления. Для распределения земельных участков собирались общие собрания крестьян — хозяев изб — «мир». Из крепостных же помещик выбирал старосту, называемого иногда бурмистром (от немецкого слова бургомистр).

На удельных землях существовала та же организация с тем только различием, что должностные лица избирались самим миром. На этих землях, как и среди немногочисленных свободных жителей деревни — однодворцев, составлявших, однако, целые села, особенно на севере, мы находим кроме мирских сходов, руководимых старостами, собрания нескольких деревень и поселков, составляющих волости каждая со своим управлением. Из этих-то зародышей должна была вырасти до сих пор существующая система крестьянского самоуправления, и это произошло с того момента, когда освобождение крестьян положило конец судебной и полицейской власти помещиков.

Если мы примем во внимание тот факт, на который указывалось уже выше, что русское дворянство, всемогущее в границах своих имений, делившее с правительственными чиновниками управление уездом, в то же время вовсе не было исключено из участия в городском самоуправлении, то мы сможем сказать, что характерной чертой введенных Екатериною II реформ местного управления было установление доминирующего значения земельной аристократии. Мы еще больше утвердимся в этом мнении, если хотя бы в общих чертах рассмотрим строй губернского управления, каким он был создан тою же императрицею в 1775 году. Хотя деление России на губернии совершено было в царствование Петра Великого, но его губернии весьма отличались от екатерининских. Он разделил всю Россию сперва на восемь, потом на одиннадцать частей, причем каждая, в свою очередь, делилась на части, называемые губерниями. Нечто подобное мы находим во Франции в виде таких больших провинций как Лангедок, Бретань, Нормандия, состоящая каждая из нескольких интендантств. Это разделение было удержано следующими государями с незначительными лишь изменениями, касающимися числа и границ областей. В царствование Екатерины II мы вступаем в новый период истории губерний. В 1781 году число их было сорок одна, и с этого времени оно все увеличивалось, достигнув в наши дни семидесяти семи, не считая восемнадцати больших территорий, называемых областями. Само это число показывает нам, что мы имеем дело с подразделениями гораздо более мелкими, чем какие были в начале XVIII в., и закон, который ввел губернское самоуправление, отвечал желаниям, высказанным членами законодательной комиссии, и соответствовал проекту, выработанному московским генерал-губернатором, графом Волконским. Стоя на точке зрения комиссии и проекта, закон установил, что в каждой губернии должно быть не более трехсот или четырехсот тысяч жителей, и отменил всякие деления, кроме деления на уезды.

Во внутренней организации губернии, какою она была установлена великой императрицей и какою она почти без изменений осталась до реформ Александра II, мы должны прежде всего указать наряду с чиновниками правительственными чиновников полицейских и судейских, выбранных главным образом, но не исключительно из числа дворян; затем мы укажем на некоторое разделение труда между чисто исполнительной и судебной властями, выполнявшее по внешности столь рекомендуемое Монтескье разделение властей, если, впрочем, не считать низших полицейских чиновников — становых; наконец, на существование кроме обыкновенных судов — судов совести, которые, к сожалению, исчезли в современной судебной организации. При более подробном рассмотрении мы должны сказать, что, как французские интенданты и позже префекты, губернатор являлся каким-то всеведущим и вездесущим лицом, не вмешивающимся, впрочем, и в этом отличие России от Франции, в судебные дела. Как его французскому коллеге, ему во всех его делах помогал вице-губернатор, французский субделегат и позже субпрефект, вместе с несколькими помощниками. Вместе со специальными чиновниками отчасти назначенными, отчасти выбранными они составляли нечто вроде совета префектуры, называвшегося губернским правлением. Как и во Франции, некоторая часть дел, требующая немедленного решения, должна была выполняться губернатором самостоятельно, без помощи совета. Все же остальные дела должны были предварительно обсуждаться в губернском правлении; мнение его членов принималось во внимание, но не было обязательным. Это правление — и в этом еще одна черта, сближающая его с французским образцом, являлось для одних вопросов первой административной инстанцией, для других же дел судом, если они были в компетенции составляющих правление чиновников.

Кроме губернатора, вице-губернатора и губернского правления, мы находим в губернии еще казначейство, следящее за поступлениями в данной губернии государственных доходов и затратами местной администрации; затем благотворительные учреждения, ведающие также вопросами общественной гигиены и народного воспитания; два судебных учреждения, одно для гражданских дел, другое для уголовных, могущие судить в апелляционном порядке дела на сумму не свыше ста рублей, и маловажные преступления, разбираемые в первой инстанции уездным судом. Что касается более важных дел, гражданских или уголовных, то они решаются вышеназванными судами, только если тяжущиеся — дворяне; в противном же случае специальными судами, для горожан мировым съездом и для мелких землевладельцев и государственных крестьян высшим сельским судом.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.