Глава 4

Глава 4

1 К сказанному о нем в главе третьей добавлю и следующее. Попытку опровергнуть гипотезу Г. Ленхофф, о том, что Афанасий Никитин принял ислам (в таком случае непонятно, зачем же он «поехал затем за Русь», где его, несомненно, ждала суровая кара за отступничество?), предпринял недавно Я. Лурье (См.: Лурье Я.С. О путях доказательности при анализе источников (на материале древнерусских памятников) // Вопросы истории. 1980, № 6. С. 66–67). Соглашаясь с тем, что Ленхофф в конечном счете не права (хотя и аргументы Лурье звучат не всегда убедительно), хочу привлечь здесь внимание к следующему обстоятельству. Выдавая себя за мусульманина, Никитин вынужден был постоянно истолковывать действия противостоящей, мусульманской (а также и «языческой», т. е. в данном случае только подлинно политеистической) стороны, беспрестанно искать скрытый в них смысл, перепроверять соотносимость обозначений и значений и, с каждым мгновением все более испытывая страх, неправильно истолковывать намерения своих реальных и кажущихся антагонистов. И поскольку Никитин оказался вне своего социального контекста, постольку привычные представления о сущности многих явлений оказались для него нарушенными. В этом состоянии он, стремясь к самосохранению, вынужден «самоликвидироваться», играя роль «другого» (хорасанского купца-мусульманина), «раствориться» как христианин, как православный, как русский. Возможно, именно так повел бы себя Никитин и по возвращении на родину, но уже скрывая свое отступничество (или полуотступничество). Я хочу заметить, что вообще теперь растет интерес к личности и судьбе Афанасия Никитина – в особенности в связи с выходом в 1986 г. очередного издания «Хожения…» (перевод Н.И. Прокофьева). Ученый-геолог (татарин по национальности) С. Ахмедов внес в прокофьевские перевод и комментарии ряд довольно существенных корректив. Он же остро поставил такой вопрос: «Рукопись Афанасия Никитина неожиданно заканчивается не благодарением христианскому Богу за возвращение на родину, а восхвалением мусульманского Аллаха. Более того, встречается даже обломок символа мусульманской веры («нет бога, кроме Аллаха»), что равносильно (однако не в полной мере, ибо необходима еще, как известно, и другая формулировка – «И Мухаммед – пророк его». – М.Б.) принятию ислама. Почему это произошло? Почему несгибаемый христианин (я, впрочем, привел и другие соображения по этому поводу. – М.Б.), каким показал себя Афанасий Никитин на протяжении шести лет, в чуждом идеологическом окружении вдруг признал Аллаха? Может быть, это произошло из-за болезни, в бреду (предположение довольно наивное! – М.Б.)? Ведь путешественник умер, не дойдя до Твери, а записки свои составлял перед смертью» (Ахметов С. Как быть с «чичяком»? // Книжное обозрение. М., 1986, № 22. С. 10).

Я вновь настаиваю на том, что «Хожение…» можно трактовать и как роман приключений, но роман, лишенный сцепленного и законченного сюжета, четких линий и законченных сцен, ибо он и не ставит пред собой дерзновенной цели претворить хаос расколотого (в особенности оппозициями Правая Вера // Неправая Вера; Монотеизм // Не-Монотеизм) в гармонизированный космос литературного произведения. Но в общем-то Никитин лишен главных черт авантюрного героя, какового один из классиков современного литературоведения М. Бахтин определил как персонажа, с которым «все может случиться и он всем может стать», лишенного «твердых социально-типических и индивидуально-характерологических качеств, из которых слагался бы устойчивый образ его характера, типа и темперамента». Но особо отметим, что в «Хожении…» сравнительно невысок удельный вес дескриптивной информации об Индии и прочих экзотических для русского средневекового человека восточных странах, в которых побывал Никитин; он, судя по всему, вовсе не стремился обозреть их социальные рельефы, их глубинные мировоззренческие основы и т. п. Дело в том, что «Хожение…» – это роман (воспользуюсь удачным термином С. и В. Пискуновых из их статьи «Между быть или не быть. Натурфилософский роман: опыт прочтения». – Новый мир. М., 1986, № 5. С. 242) «испытания идеи». Стремясь испытать силу воздействия двух, кажущихся ему вначале разнонаправленными импульсов (приверженность к христианству и соблазн отречься от него в пользу ислама), Никитин и наделяет своего героя (ибо он, конечно, отнюдь не тождественен автору!) столь необходимой ему свободой по отношению к кажущемуся вначале ординарным и для русской Wahlfahrtsliteratur сюжету – благополучное возвращение неизменно остававшегося стойким христианином героя на свою же истинно-христианскую отчизну. И если не видеть в «Хожении…» роман не только авантюрный, но и роман «испытания идеи», повествование о герое, склонном к интеллектуально-нравственному экспериментированию (тогда, например, когда он и выдает себя за мусульманина и признается в том, что он не мусульманин), то образ героя анализируемого нами произведения станет совсем неинтересным. На самом же деле в нем настолько сильно не функциональное (ибо, согласно тому же Бахтину, авантюрный персонаж выступает не как «субстанция», а как «чистая функция приключений и похождений»), а субстанциональное начало, что – в отличие от авантюрного героя, этого «вечного и равного себе человека», – герой «Хожения…» не просто меняет роли и положения, но всякий раз переживает своего рода личностное перерождение, как бы умирает и рождается в новом качестве, живя пестрым рядом многих индивидуальных экзистенций. И потому он, узурпирующий чужое имя и чужую судьбу (хорасанский купец-мусульманин), – личность расколотая, «клонированная» в двойнике.

Никитин (или, точнее, его герой) жаждет, вернувшись на Русь, как бы к самому себе, отрешиться от страха, толкавшего его на оборотничество, на протеизм, на изменчивость поведения, детерминировавшуюся искаженным, с позиций искреннего адепта православия (а затем уже, как помним, – и с позиций сторонника трансконфессионального монотеизма), бытием. Стремление это кончилось неудачей, впрочем, совершенно закономерной для того, кто в тогдашней России шел столь экстравагантным «тяжким путем познания». А между тем в уже упомянутой мною статье Б.А. Успенского «Дуалистический характер русской средневековой культуры (на материалах «Хожения за три моря Афанасия Никитина») – в кн.: «Вторичные моделирующие системы» (Тарту, 1979) доминирует тезис о том, что Никитин якобы стремился всегда и везде остаться «ортодоксальным христианином» (с. 61). Не учитывается, таким образом, что Никитин в период своих скитаний не только находился в поле действия разнонаправленных сил. Он еще вынужден был реагировать на них так, что в итоге его познавательное отношение к ним (назовем эти силы «не– и антихристианскими», подразумевая под первой индуизм, и под второй – ислам) обретало определенную степень самодостаточности. Она, эта степень, расширялась по мере того, как воздействие на него же практически-деятельных и ценностных моментов Абсолютно Чужого (хотя затем уже постепенно – пусть и небольшими дозами – «интимизирующегося») становилось все более опосредованным. Никитин (или, вернее, его герой) был уже, следовательно, в состоянии существовать сразу же в нескольких этнокультурных специфичностях. Под пером же Успенского Никитин – это такой «усредненный представитель» средневеково-русской культуры, который в состоянии функционировать в двух и «только двух мирах – «чистом» и нечистом» («чистое» пространство – это святое, «нечистое» – грешное, т. е. соответственно территории, связанные с Божьей властью и с властью противостоящего Богу начала). Такой «усредненный представитель» есть не что иное, как в общем-то довольно примитивная совокупность из века в век репродуцирующихся связей, которая в состоянии замкнуться только на себя. Нет поэтому места неопределенности и неоднозначности – и, следовательно, Новому в его всевозможных проявлениях. Вследствие того, что онтологический редукционизм занимает едва ли не главное место в концептуально-методологическом аппарате Успенского, автор (и герой) «Хожения…» рисуется им как фактически деперсонализованный индивид. Он действует по раз и навсегда заложенной в него узко-конфессиональной нормативной, аксиологической и обрядово-ритуальной программе, и во имя сохранения своей первоначальной – русско-православной – сущности вынужден сознательно (только сознательно!) избирать ту или иную тактику жизненного поведения.

2 О ее постепенном упадке и распаде см.: Греков БД., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.—Л., 1950; Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1910; Егоров В.Л., Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде // Вопросы истории, 1974, № 8; Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич A.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М.; 1982; Кучкин В.А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (материалы юбилейной научной конференции). М., 1983; Его же. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984; Егоров ВЛ. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М., 1985.

В статье В.Л. Егорова «Границы Руси с Золотой Ордой в XIII–XIV веках» (Вопросы истории, 1985, № 1. С. 28–29) отмечена роль не только Москвы, но и Литовского и Молдавского княжеств в процессе дезинтеграции золотоордынской державы. В то же время, как указывают М.Д. Ерещенко и Л.Е. Семенова в своей рецензии на книгу «История Молдавской ССР с древнейших времен до наших дней» (Кишинев, 1981), авторы ее преувеличивают роль Молдавского княжества в борьбе с османской экспансией в Юго-Восточной Европе (с. 66, 73 «Истории…»). Между тем, как показывают последние исследования (см.: Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV–XVI вв. М., 1984), роль княжества в отражении натиска османов в тот период определялась не его силой, а местом, которое оно занимало в системе международных отношений в регионе. По мнению рецензентов, «тенденция к преувеличению прослеживается и при характеристике внешнеполитической роли княжества в XVIII – начале XIX века» (Вопросы истории, 1986, № 5. С. 113). См. также: Гонда Г.В. Молдавия и Османская агрессия в последней четверти XV – первой трети XVI в. Автореф. канд. дисс. Кишинев, 1982; Zachariadou Е.А. Romania and the Turks (1300–1500). L„1985.

3 К числу этих наследников вряд ли надо добавлять и Касимовское ханство, учрежденное московскими великими князьями еще в середине XV в. (см. также: Шишкин Н. История города Касимова с древнейших времен. Рязань, 1891).

4 Pritsak О. Moscow. The golden Horde and the Kazan Khanate from a Poly-cultural Point of View // Slavic Review. V. XXVI. № 4. (Dec. 1967). P. 579.

5 Соответствующий фактический материал можно найти, в частности, в статье: Spuler В. Die Goldene Orde und Russlands Schicksal // Saeculum. VI (1955).

Любопытное свидетельство оставил по этому же сюжету такой вдумчивый и информированный наблюдатель, как имперский посол при дворе Василия III (в 1517 и 1526 г.) Сигизмунд Герберштейн. Он пишет об Иване III, что хотя тот «и был весьма могущественен, однако принужден был подчиняться татарам. Когда приближались татары, он выходил к ним навстречу за город и выслушивал их стоя, тогда как они сидели. Его супруга, которая была родом из Греции (Софья Палеолог. – М.Б.), очень досадовала на это и ежедневно говорила, что она вышла замуж за раба татар; потому она убедила супруга однажды притвориться больным при приближении татар для того, чтобы, наконец, когда-нибудь уничтожить этот рабский обряд. В Московском Кремле был дом, в котором жили татары для того, чтобы знать все происходившее в Москве» и т. д. (Герберштейн С. Записки о Московии (Rerum Moscoviticarum Commentarii). СПб., 1866. С. 22).

6 В.В. Бартольд утверждал: «В XVI в. султаны, занятые борьбой с Западной Европой и Персией, не обратили почти никакого внимания на завоевание русскими нескольких мусульманских государств в бассейне Волги и в Сибири» (Бартольд В.В. Соч. T. VI. М., 1966. С. 429. Курсив мой. – М.Б.). Тем не менее поход крымских и турецких войск на Астрахань в 1569 г. все же состоялся. Он окончился полной неудачей. И однако, не следует, повторяю, совсем уж минимизировать роль «турецкой угрозы» (по такому пути пошел С.Х. Алишев в своей – во многих других отношениях, впрочем, весьма интересной – статье «Присоединение народов Среднего Поволжья к русскому государству» – В кн.: Татария в прошлом и настоящем. Казань. 1975. С. 174). Впрочем, неверно ее, эту угрозу, и преувеличивать (как в свое время сделал Н.А. Смирнов в книге: Россия и Турция в XVI–XVII вв. М., 1946, а позднее, в 1948 г., и Б.Ф. Поршнев, о чем будет сказано ниже).

7 См.: Keenan Е.Г. Muscovy and Kazan: Some introductory remarks on the pattern of Steppe diplomacy // Slavic Review. XXIV. № 3. (Sept. 1965). P. 549.

8 Идея «втянуть Россию в войну с Турцией (которая для Москвы представлялась потенциальным союзником, а не врагом) была крайне утопичной» (Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. М., «Мысль», 1972. С. 181). Зимин продолжает: «Надо воздать должное русским дипломатам. Они оставили у имперского посла (Сигизмунда Герберштейна: речь идет о переговорах с ним в апреле 1517 г. – М.Б.) полную иллюзию согласия России на «единачество» с другими «христианскими державами» для борьбы с «врагами христианства». Это было совершенно необходимо для того, чтобы добиться своей цели – использовать имперское посредничество при заключении выгодного и прочного мира с Великим княжеством Литовским (которое не раз выступало против Москвы в блоке с Казанью и Крымом. – М.Б.) (Там же. С. 181–182). Во второй половине 20-х годов XVI в. Василий III добился «обеспечения безопасности русских земель от опустошительных крымских набегов» (Там же. С. 322. См. также: Смирнов И.И. Восточная политика Василия III. – Исторические записки. 1948. Кн. 27. С. 18–66). И по сей день не утратили во многом свою ценность следующие работы: Карпов Г.Ф. Отношения Московского государства к Крыму и Турции в 1508–1517 гг. // Московские университетские известия. 1865. Прилож. Ч. 1. М., 1865. С. 213–244; Смирнов В.Д. Крымское ханство. СПб., 1807.

9 Суть дела не меняется от того, что вплоть до установления патриаршества в Москве (1589 г.) теорию «Москва – третий Рим» излагали сочинения неофициального толка, и «претендовавший на неограниченную власть Иван Грозный ни разу не сослался на нее в своих многочисленных сочинениях». (Скрынников Р.Г. Учреждение патриаршества в России // Вопросы научного атеизма. Вып. 25. М., 1980. С. 92). Только при Борисе Годунове эта теория впервые стала официальной доктриной (см.: Гольдберг АЛ. Три «послания Филофея» // Вопросы истории русской средневековой литературы. Л., 1974. С. 68–92), выражая притом всего-навсего «стремление ликвидировать неполноправное положение Москвы по отношению к другим центрам православия» (Скрынников Р.Г. Учреждение патриаршества в России. С. 92). Даже независимо от формальной истории доктрины представление о мессианско-гегемонистской роли России – зародившееся еще в киевский период ее истории – с конца XV в. прочно вошло в духовный арсенал русского социума. Что же касается эпохи Ивана Грозного, то как же не вспомнить тут об идеологической программе одного из ближайших в 1549–1553 гг. советников молодого царя – Сильвестра. Между тем митрополит Макарий в своей речи на коронации Ивана IV дал понять, что государю Московскому Сам Всевышний судил владычество над «варварскими» народами, в круг которых включались и мусульмане, и западные христиане (см.: ПСРЛ. XXIV/ 1965. С. 50; см. также: Jebonski J. Muscovy and Kazan… P. 254). He забудем и о том, что у византийцев русские восприняли не только теологическое, но и телеологическое восприятие идеи универсализма и уникального предназначения и самих себя, и своего государства.

10 В своей недавно опубликованной статье «Сибирский поход 1483 г. и его последствия» (Вопросы истории, 1983, № 11) В.В. Каргалов доказывает, что уже Сибирский поход войск Ивана III в 1483 г. привел к вассальной зависимости западносибирских земель от России. Временами прерываясь, она существовала в течение почти всего XVI столетия. А с середины 1580-х годов, после похода Ермака, начался качественно новый этап – прочное освоение Сибири «русскими людьми» (с. 182.). Каргалов проводит мысль о том, что все могущие именоваться агрессией действия Москвы носили на самом деле лишь оборонительный характер от «мусульманских захватчиков».

Поэтому, пишет Каргалов, замысел похода 1483 г. выходил за рамки простой военной экспедиции. Он был связан и с обострением русско-казанских отношений. Казанский «царь» Алегам (Али-хан) занял враждебную по отношению к Москве позицию. Участились его набеги на русские земли, вследствие чего Ивану III «приходилось постоянно держать в волжских городах значительные силы, организовывать военные походы». Казанские феодалы пользовались военной и политической помощью Ногайской Орды, которая, в свою очередь, поддерживала тесные связи с Тюменским ханством. Наконец, в Тюмени укрывались казанские мурзы, противники Москвы. «Складывалось, – подчеркивает Каргалов, – нечто вроде единого антирусского фронта ханств от Волги до Иртыша, что было крайне нежелательно для Русского государства». И только крупномасштабная военная демонстрация могла предотвратить «опасное единение казанцев и тюменцев». «Еще большую опасность представляла реальная угроза подчинения Тюменским ханством вогульских и остяцких племен» (с. 178) и т. д. Как бы то ни было, работа В.В. Каргалова (см. также: Преображенский АЛ. Среднее Поволжье и первоначальное освоение Сибири (конец XVI – середина XVII в.) // Вопросы истории. 1981, № 10. С. 77–89) вновь напоминает о том, какую долгую историю имеет русский Drang nach Osten, какие он принимал широкие масштабы, как упорно и умело велся, притом не только в мусульманские, но и в «языческие» земли (обратим в этой связи особое внимание на аннексию в 1472 г. Перми Великой). Но значит, и не следует исчислять, как это обычно делается в литературе, «рождение русской многонациональной империи» лишь взятием Казани (а вскоре – и Астрахани): я бы перенес эту дату на 80 лет назад, т. е. к 1472 г. Заметим попутно, что не только Казань и Астрахань, но и Сибирь объявлялись «исконно вечной вотчиной» русских государей (Там же. С. 180), что не случайно: Иван III именовал себя и «великим князем Югорским», а Иван IV – «Всея Сибирские земли и северные страны повелитель» (см.: Там же. С. 180, 181). Об экспансии царизма в Сибирь и в прилегающие к ней земли см: Lantzeff G. Siberia in the Seventeenth Century: a Study of Colonial Administration. Berkley, 1943; Raeff M. Siberia and the Reforms of 1822. Seattle, 1956; Denelly A.S. The Russian Conquest of Bashkiria, 1552–1740. New Haven, 1988.

Добавлю сюда и следующее. Л.Н. Гумилев полагает (не приводя, однако, никаких доказательств), что в XIV в. потомки обруселых хазар сменили русское название «бродники» на тюркское «казаки». В XV–XVI вв. они стали грозой степных ногаев и, перенеся войну в Сибирь, добили их последнего хана Кучума. Получив подкрепление от московского правительства, они за один век прошли Сибирь до Тихого океана. Нуждаясь в пополнении, они «охотно принимали в свои отряды великороссов, но всегда отличали их от себя. Всех вместе их принято называть великороссами» (Гумилев Л.H. Этногенез и биосфера Земли. Вып. 2. Л., 1979. Депонированная рукопись. С. 175).

11 Множество доказательств этому в таких, например, работах: Макаров Д.Н. Самодержавие и христианизация народов Поволжья во второй половине XVI–XVII вв. Чебоксары, 1981; Дмитриев ВД. Политика царского правительства в отношении нерусских крестьян Казанской земли во второй половине XVI – начале XVII в. // Вопросы аграрной истории Чувашии. Чебоксары, 1981. В них обстоятельно показан ряд ловких маневров царизма в отношении нетатарских этносов Поволжья, вследствие чего и удавалось добиться желаемых целей по отношению к татаро-мусульманскому населению, всячески его, в случае надобности, изолируя, трансформируя (в особенности посредством христианизации) и ставя ряд его значимых в социальном и военном планах групп на службу московским государям.

12 Московские власти умело использовали и буквально феноменальную продажность правящих кругов татарских ханств, вследствие чего в XVI в. удалось в Крыму, например, создать чуть ли не формально функционирующую «московскую партию» (см. подробно: Сыроечковский B.C. Мухаммед-Гирей и его вассалы // Ученые записки МГУ. Вып. 61, 1940; Новосельский АЛ. Борьба Московского государства с татарами в первой половине

XVII века. М.—Л., 1948). Но такого же рода группировки имелись тогда и в Казанском и Астраханском ханствах, и в Ногайской орде (см.: Шмидт С.О. К характеристике русско-крымских связей второй четверти XVI в. Международные связи России до XVII в. С. 359). Заслуживают, наконец, пристального внимания довольно прочно укрепившиеся и в татарских и в среднеазиатских ханствах пророчества о неминуемом их подчинении «белому царю», т. е. русским (см. подробно: Лилеев Н.В. Симеон Бекбулатович хан Касимовский, Великий князь всея Руси, впоследствии великий князь Тверской. 1567–1616. (Исторический очерк). Тверь, 1891. С. 3–4; Посланник Петра I на Востоке. – Посольство Флорио Беневени в Персию и Бухару в 1718–1725 годах. М., 1986. С. 81). Но – как, впрочем, не раз бывало в истории культуры самых разных стран – атомизирующаяся, ясно сознающая свою шаткость, свою внутреннюю противоречивость и расколотость среда Чужаков казалась нередко их антагонистам воплощением идеалов коллективной солидарности, взаимоподдержки, взаиморасположения. Так, литовский автор XVI в. Михалонис Литвани утверждал, что «татары превосходят нас не только выдержкой и благоразумием, но и любовью к ближнему. Они сохраняют между собой взаимное расположение и оказывают друг другу добро» и т. п. (Цит. по: Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1884. С. 58–59).

13 Так, в 1570 г. русский посол И.П.Новосельцев говорил туркам, что в городах татарских княжичей («царей», «царевичей») – т. е. в Касимове (Городце), Кашире и других – «мусульманские веры люди по своему обычаю и мизгети и кишени держат, и государь их ничем от их веры не нудити, мольбнщ их не рушит, всякий иноземец в своей вере живет» (Цит. по: Путешествия русских послов XVI–XVII вв. М.—Л., 1954. С. 77).

14 В 1948 г. Б.Ф. Поршнев утверждал: «Пока Русь выпрастывалась из плена, которым был куплен европейский прогресс (sic!), Европа не только не приходила ей на помощь, но кропотливо воздвигала против нее то, что позже получило название «восточной барьер»… По мере того, как вырисовывалось завершение борьбы Московского государства с Золотой Ордой, «барьер» делался все более мощным, все более непроходимым» (Поршнев Б.Ф. К вопросу о месте России в системе европейских государств в XV–XVIII веках // Ученые записки Академии Общественных наук». Вып. II. М., 1948. С. 7). Итак, согласно Поршневу, Россия в полном одиночестве противостояла всей Европе, причем и Турция играла тут роль одной из «броневых плит» этого барьера. С критикой данного тезиса выступил в 1961 г. Я.Г. Лурье. Он резонно полагает, что было бы преувеличением считать «московский вопрос» основным в международных отношениях XVI в. и видеть в борьбе с «Московией» главную цель и западноевропейских держав и Турции, хотя первые и стремились натравить «Московита» на «Турка» (см. подробно: Лурье Я.С. Русско-английские отношения и международная политика второй половины XVI в. // Международные связи России до XVIII в. М., 1961. С. 422–423). Впрочем, как заметил Сергей Соловьев, Россия могла успешно воевать с Турцией лишь спустя два столетия, когда «она уже явилась Российской империей и обладала всеми средствами европейского государства» (Соловьев С.М. История России с древнейших времен. T. VI. С. 142).

15 Там же. С. 424.

16 См.: Записки о Московии XVI века сэра Джерома Горсея. Пер. с англ. Н.А. Белозерской, с предисловием и примечаниями Н.И. Костомарова. СПб., 1909. С. 20, 27, 61, 102.

17 Это был, по Горсею, «настоящий скиф – остроумен, жесток, кровожаден, безжалостен» (Там же. С. 63).

18 Там же. С. 41.

19 В том числе и торговую политику. Основными партнерами России в восточной торговле были Астрахань и Казань, лежавшие на старинном Волжском торговом пути. Его значение во многом и объясняло настойчивое стремление Василия III подчинить своему влиянию Казань (См.: Зимин АЛ. Россия на пороге нового времени. С. 221).

2 °Cм. подробно: Fischer A. W. Muscovy and the Black Sea Slave Trade // Canadian-American Slavic Studies. 1972. № 4. P. 575–594). Еще и в XVII в. крымские татары ежегодно приводили свыше 20 тыс. невольников – и больше всего русских – для продажи в рабство (См.: Забелин И.Е. Посольские путешествия в Турцию в XVII столетии // Русская старина. Сентябрь. 1877. С. 31).

21 На самом деле сюзереном Руси долго была не только Золотая Орда – ханы которой назывались (и этот титул впервые применил к великому князю Василию Васильевичу митрополит Иона) «боговенчанными царями вся Руси» (См.: Дьяконов МЛ. Очерки общественного и государственного строя древней Руси. СПб., 1908. С. 124), – но и Византия. Уже само по себе принятие православия «делало человека, хотел он того или нет, и даже ведал он это или не ведал», подданным византийского императора; киевский князь «получал определенное место в византийской придворной иерархии, став стольником императора, и последний в глазах не только своих подданных, но и западных европейцев сделался «сюзереном Руси» (Покровский М.Н. Москва – третий Рим // Религия и церковь в истории России. М., 1975, С. 122; см. также: Савва В.И. Московские цари и византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти московских государей. Харьков, 1901; Щапов Я.Н. К истории соотношения светской и церковной юриспруденции на Руси в XII–XIV вв. М., 1972; Его же. Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в XI–XIII вв. М., 1978). В статье кембриджского историка С.Франклина «История «ромеев» с точки зрения Киевской Руси: аспекты византийско-русских культурных отношений» (Byzantion, 1983. № 2) убедительно показано, что, хотя Киевская Русь никоим образом не подчинялась константинопольскому императору, тем не менее она признавала универсальность империи, иначе говоря, супремацию «императора ромеев» (Р. 507–509). Недаром, отмечает Фрэнклин, русские князья называли себя на своих печатях по-гречески «архонтами», тогда как византийский монарх именовался «василевсом». Можно добавить, что еще в X в. Византия официально присваивала русским государям титулы «архонт» и «игемон» (См.: Литаврин Г.Г. Русско-византийские связи в середине X века // Вопросы истории. 1986, № 6. С. 45).

22 Развитие русского права в XV – первой половине XVII в. М., 1986. С. 257–259.

23 Это термин западногерманского философа Плесснера (см.: Pless-ner Н. Die Frage nachder Conditiohumana. Baden-Baden, 1976).

24 Marcel I. Le myst?rre de l’Etre. P., 1951. Vol. 2. P. 270.

25 Строго говоря, «наследников Золотой Орды» уже нельзя причислять к собственно монголам. Захваченная ими «огромная территория с разнообразным населением не могла составить единого целого и распалась на несколько государств, в которых местное население постепенно ассимилировало небольшие отряды монгольских завоевателей, создав новые этносы с разным социальным строем и с разной культурой: золотоордынские татары, т. е. поволжское городское, разумеется, разноплеменное, население, объединенное лояльностью к ханам Чингисидам; степные ногай на западе и восточные кочевники, объединенные в казахские племенные союзы (джусы); узбеки, ойраты, буряты и остатки халха-монголов и бергутов» (Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Вып. 3-й. 1979. Депонированная рукопись. С. 52).

26 Поэтому созидавшаяся империя нуждалась в отлаженном механизме «Совокупной идеологии», с единой же координатной сеткой сложной кооперированной деятельности. Сколь бы ни были действительно серьезны различия – и даже определенные противоречия – между церковными и нецерковными по преимуществу «книжниками», в целом и те и другие являли собой организованный, рационально упорядоченный блок. В нем мыслительная энергия каждого перерабатывалась в общую, объединяющую всех идею и действовала во имя эффективного функционирования всей огромной Имперской Машины, в том числе и в экстремальных для нее режимах, разрабатывая для этого как крупные структурно-понятийные формации (типа «Москва – третий Рим»), так и эмпирические и полу эмпирические формулы.

27 Но вряд ли веским доказательством этому может служить тот факт, что Иван Грозный только суверенов мусульманских Турции и Крыма, с одной стороны, и таких христианских государств, как Англия, Польша и Германская империя, считал равными себе, т. е. «братьями» (Виппер Р.Ю. Иван Грозный. М.—Л., 1944. С. 109). И конечно, ни в коей мере не является свидетельством «мусульманофильства» все того же русского царя то, что он, претендуя на польско-литовский престол, заявлял, будто это его избрание было бы великой честью для поляков и литовцев, поскольку, кроме него, Ивана IV, «да и турецкого султана, ни в одном государстве нет государя, которого бы род царствовал непрерывно через двести лет…» (Там же. С. 114).

28 Не раз уже делающий попытки реабилитировать роль монголов в мировой – особенно в русской – истории Л.Н. Гумилев подчеркивает, что Александр Невский был инициатором союза наследников Батыя с русскими князьями. Дело в том, что, с одной стороны, монгольская конница помогла остановить натиск ливонских рыцарей на Новгород и Псков, а с другой, ханы, сидевшие на Нижней Волге, пресекали всякое вторжение азиатских кочевников – сторонников китайских монголов или династии Юань. Поволжские монголы, продолжает Гумилев, в 1312 г. отказали в повиновении узурпатору, хану Узбеку, принуждавшему их принять ислам. Часть этих монголов погибла во внутренней войне (1312–1315 гг.), а «уцелевшие спаслись на Русь и стали ядром (? – М.Б.) московских царей, разгромивших Мамая на Куликовом поле, а затем остановивших натиск Литвы» (Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Вып. 1-й. Л., 1973. Депонированная рукопись. С. 228–229).

29 См.: Spinner H.F. Pluralismus als Erkenntnismodell. Frankfurt a. Main, 1974. S. 79. Как я уже многократно отмечал, термин «басурмане» (и тем более термин – «поганые») зачастую применялся и к немусульманам – неправославным христианам. Таким образом, значение этого термина можно охарактеризовать как сложный, семантический комплекс, включающий прагматические ситуации его употребления.

3 °Cм.: Проблемы системного анализа развития культуры. М., 1984. С. 12.

31 См.: Кушева Е.Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией (вторая половина XVI – 30-е годы XVII века). М., 1963; Бацвадзе Т.Д. Народы Северного Кавказа в грузино-русских политических взаимоотношениях в XVI–XVII веках. Тб., 1974. В современной советской историографии утверждается, что у всех практически народов Кавказа – в том числе и у мусульманских – складывалась «российская ориентация» как стремление найти надежный оплот против «агрессивных действий султанской Турции, Крымского ханства и шахского Ирана» (см.: Виноградов В.Б. Россия и Северный Кавказ (обзор литературы за 1970–1975 гг.) // История СССР, 1977, № 3; Его же. Балкарцы в русско-кавказских отношениях XVII века // Вопросы истории, 1985, № 6. С. 177; см. также: Блиев М.М. К вопросу о времени присоединения народов Северного Кавказа к России // Вопросы истории, 1970, № 7; Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII – 80-е годы XIX в. М., 1984).

32 А ведь христианство предоставило еще киевским князьям исключительные права. Власть князя – от Бога (см.: «Летопись по Лаврентьевскому списку», 3-е изд. Археологической комиссии. СПб., 1897. С. 124). На монетах, отчеканенных по византийским образцам, русские князья изображались в византийском императорском уборе, в диадеме, увенчанной крестом, в порфире, с крестом в руке и нимбом вокруг головы. Для нас, впрочем, важней здесь иное. По словам В.О. Ключевского, Московское государство – «это вооруженная Великороссия, боровшаяся на два фронта» – против мусульманского Востока и католическо-протестантского Запада. Следствием этого стал «тягловый, неправовой характер внутреннего управления… Каждый обязан был или оборонять государство, или работать на государство, то есть кормить тех, кто его обороняет» (Ключевский В.О. Собр. соч. в 9-ти томах. М., 1957. Т. 2. С. 47). Это же положение неизбежно распространяется и на саму властвующую личность. Даже власть, по представлениям политической идеологии того времени, есть прежде всего обязанность – от ее тяготы нельзя уклониться, как и нельзя с себя сложить (см.: Развитие русского права в XV – первой половине XVII в. М., 1986. С. 85). К середине XVI в. – т. е. ко времени окончательного становления национального великорусского государства – еще более становится очевидным, что царской власти совершенно не нужны никакие законодательные ограничения или обоснования: «положение монарха имеет часто гораздо более глубокое историческое, чем юридическое, обоснование» (Котляревский В. Юридические предпосылки русских основных законов. СПб., 1819. С. 130). Суть дела, конечно, ни в коей мере не меняется от того обстоятельства, что слово самодержец, будучи постоянно употребляемым в обращении, а также в памятниках русской книжности, вводится в официальный титул московских государей лишь в начале XVII в. Нельзя, далее, считать каким-то серьезным препятствием русской средневековой монократии частые апелляции к идее ответственности русской власти, напоминания о том, что она – «не право, а обязанность», «служение» и т. п. Н. Бердяев давно уже напомнил о том, что вообще «средневековое сознание никогда не признавало абсолютности государства и абсолютности монархической власти. Лишь новое время вернулось в этом отношении к языческо-античным началам. Средневековые учения ставили естественное право выше государства, подчиняли государство справедливости и признавали право сопротивления власти, нарушившей правду» (Бердяев Н. Царство Божие и царство кесаря // Путь. № 1, сентябрь 1925 г. Париж. С. 42).

33 См. подробно: Робинсон А.И. Симеон Полоцкий и русский литературный процесс // XVIII век. Сб-к 13-й. Проблема историзма в русской литературе. Конец XVIII – начало XIX вв. Л., 1981. С. 24–25, 41.

34 Как утверждал в конце XVIII в. либеральствующий аристократ С.Р.Воронцов, русский деспотизм не отличается от турецкого (см.: Лотман Ю.М. Черты реальной политики в позиции Карамзина 1790-х годов (К генезису исторической концепции Карамзина) // Там же. С. 129). Впрочем, в своем «Воинском уставе» (см. подр.: Ларин Б.Е. Лекции по истории русского литературного языка (X – середина XVIII вв.). М., 1975. С. 275) Петр Первый выдвинул такую концепцию власти русских монархов, в сравнении с которой автократия турецких султанов казалась чуть ли не детской забавой. Характерно, что обращавшиеся к нему нередко именовали себя «рабами» (см., напр.: Посланник Петра I на Востоке. Посольство Флорио Беневеки в Персию и Бухару в 1718–1725 годах. М., «Наука», 1986. С. 35, 75).

35 См. подробно: Pedersen Р.В. Asian Personality. Theories // Current personality theories. Ithaka (III), 1977. P. 336–357.

36 О таких моделях см. подробно: Рашковский Е.Б. Индия восьмидесятых: социальное знание, личность и общество // Азия и Африка сегодня. М., 1985, С. 29.

37 Уже о Василии III с уверенностью говорили, что «он имеет власть как над светскими, так и над духовными особами, и свободно, по своему произволу, распоряжается жизнью и имуществом всех. Между советниками, которых он имеет, никто не пользуется таким значением, чтобы осмелиться в чем-нибудь противоречить ему или быть другого мнения. Они открыто признают, что воля князя есть воля Бога, и… верят, что он есть исполнитель воли Божьей… Если кто-нибудь спрашивает о каком-нибудь неизвестном и сомнительном деле, то обычно отвечают: знает Бог и великий государь. Неизвестно, такая ли загрубелость народа требует тирана-государя, или от тирании князя этот народ сделался таким грубым и жестоким» (Герберштейн С. Записки о Московии. С. 28).

38 В ряду их есть и столь интересное, как (записанное в XVII в.) «Сказание о киевских богатырях, как ходили в Царьград и как побили царьградских богатырей учинили себе честь» (помещено в книге: Симони П. Памятники старинного русского языка и словесность. Пг., 1922. Вып. 1). По мнению А.И. Никифорова, былина (версию об «аристократическом происхождении» русских былин см.: Oinas F.J. The Problem of the Aristocratic Origin of Russian Byliny // Slavic Review, 1971. 30, 3. P. 513–522) создана в XV или XVI в. и отражает как реакцию русских на падение Константинополя, так и растущие внешнеполитические амбиции Москвы: «В народном сознании… превосходство Москвы над Царьградом (вернее, уже Стамбулом. – М.Б.) и вылилось в былину о превосходстве семи русских богатырей над богатырями царьградскими, каковые притом рассматриваются в знакомом образе монголо-татар… Турки, владевшие Контантинополем, были заменены монголо-татарами, которых и громят семь киевских богатырей. То обстоятельство, что богатыри названы «киевскими», доказывает, что былина древней XVII в., что она еще не порвала связи с древней домосковской традицией. Былина… по общему идеологическому направлению отражает московскую идеологию XVI в. о превосходстве Москвы над другими странами» (Никифоров А.И. О фольклорном репертуаре XII–XVII вв. // Из истории русской советской фольклористики. С. 184–185. См. также: Путилов Б.Н. Застава богатырская (к структуре былинного пространства) // Труды по знаковым системам. 7. Тарту, 1975. С. 52–64). Фольклор осуждает тех – например, в драматическом представлении «Царь Максимильян», – кто отступился от христианской веры, начав поклоняться «кумирческим богам», «золотым истуканам» (см.: Волков Р. Народная драма «Царь Максимильян» // Русский филологический вестник. 1912, № 1–3). В «Стихе о Егории Храбром» повествуется с некоем «царище Демьянище» – «язычнике и варваре», который напал на царство отца Егория, взял в плен и его самого, и трех его дочерей – сестер Егория – и стал принуждать последнего перейти в «веру бусурманскую». Егорий с негодованием отказался, в конце концов убив «бусурманина» (см.: Петухов Е. История русской словесности. Ч. 1-я. Петроград-Киев, 1918. С. 90–91). В «Сказании о святом Меркурии», посвященном борьбе с Батыем, видны следы влияния западной литературы, с ее образом «светлого рыцаря-воина», защищающего христианство от «нечестивых мусульман» (Там же. С. 142). Подобного рода примеры можно приводить без конца.

39 Учтем и то, что вообще в эпоху «осени средневековья» ксенофобия обильно питалась той спецификой жизни тогдашнего типичного человека, которую так прекрасно описал некогда голландский историк и культуролог Йохан Хейзинга. Эта жизнь протекала в резких контрастах света и тьмы, шума и тишины, богатства и нищеты, отличаясь повышенной экзальтированностью. Она, эта жизнь, – постоянная смена надежды и отчаяния, благочестия, жестокости, исключительной напряженности чувств. «Типичный человек» эпохи позднего средневековья колеблется между крайними полюсами напряжения. Он взвинчен и обеспокоен; у него напряженная чувственность, гипертрофированная эмоциональность, и общее состояние его духа преисполнено пессимизмом и меланхолией. Эта характеристика вполне применима и к тогдашней России. Исследователь ее культуры XVI в. пишет: «Пессимистический, негативный взгляд на жизнь подкреплялся церковной эсхатологической идеей о близости «конца света», «пришествии Антихриста», возмездия за земные грехи в день «Страшного суда». Эсхатологическая идея пронизывала всю церковную литературу, облекалась в яркие живописные образы икон и фресок, маячивших перед глазами верующих во время долгого богослужения в церквах… в тематику храмовых росписей XVI–XVII веков прочно вошла тема «Апокалипсиса». С эсхатологических позиций оценивались летописцами многие драматические события русской истории, стихийные бедствия… Лейтмотивом церковной литературы и пастырских поучений становится проповедь «Спасения страхом» и т. д.» (Леонтьев А.К. Нравы и обычаи. Очерки русской культуры XVI в. Ч. III. М., 1977. С. 36).

40 Именно так – перехожу к своей прямой теме – уже в средневековье рисовались и образ Врага – Мусульманина и его антипода – Православного Русского.

41 Западные наблюдатели писали не только о взаимной неприязни русских и татар, но и об очень больших различиях между ними в бою: «московит как только ударится в бегство, то уже не помышляет о другом средстве к спасению, кроме того, который бегство может ему доставить, когда враг догонит его или схватит, – он уже не защищается и не просит пощады. Татарин же, сброшенный с лошади, оставшись без всякого оружия, даже тяжело раненный, обыкновенно защищается до последнего издыхания руками, ногами, зубами и чем только может» (Герберштейн С. Записки о Московии. С. 78–79).

42 Противостояние православно-русского социума мусульманско-татарскому все же в значительной мере можно толковать и как – очень древний по генезису – конфликт Земледельца и Номада.

43 Д.М. Балашов в своей книге «История развития жанра русской баллады» (Петрозаводск, 1966. С. 20) относит ее к балладному жанру.

44 Текст см.: Гильфердинг А.А. Онежские былины. СПб., 1873. № 260.

45 В других вариантах этой же историческои песни он даже назван «царем турецким» (см.: Русские исторические песни. Хрестоматия. М., «Высшая школа», 1985. С. 53–55).

46 Степанов Ю.С. Имена. Предикаты. Предложения. М., 1981. С. 91.

47 О конкретных проявления оперативных функций метода умозаключения по аналогии в сфере исламистики см: Batunsky М. Carl Heinrich Becker: From Old to Modern Islamology // International Journal of Middle Eastern studies. Vol. 13, № 3. 1981. P. 298.

48 Еще раз подчеркну, что объем знаний о нем был ничтожен; но зато преобладали типичные для средневековья – точнее, для данной его фазы – всевозможные небылицы. Так, по свидетельству Д. Горсея, Иван Грозный в его присутствии рассказывал наследнику и боярам о свойствах различных дорогих камней и металлов. Речь зашла о магните. «Вы все знаете, – сказал царь, – что в магните великая и тайная сила; без него нельзя было бы плавать по морям, окружающим мир, и знать положенные пределы и круг земной. Стальной гроб Магомета персидского (sic!) пророка, дивно висит на воздухе посредством магнита в Дербенте (sic!)» (Записки о Московии XVI века сэра Джерома Горсея. С. 56).

49 Показательно, что около 1516 г. (см.: Соболевский А.И. Переводческая литература Московской Руси XIV–XVII вв. СПб., 1863. С. 325) на русский язык был переведен (под названием «Сказание о Срацинской вере латинина Риклодоз») уже безнадежно устаревший, даже по тогдашним весьма снисходительным критериям, антиисламский трактат Рикальдо де Монтекроче (1243–1320), полный самых нелепых басен об исламе (см. подробно: Mandonnet P.F. Fra Ricoldo de Monte Croce // Revue Biblique. Vol. II. P. 1893; Батунский MA. Развитие представлений об исламе в западноевропейской средневековой общественной мысли (XI–XIV вв.) // Народы Азии и Африки. 1971, № 4. С. 111–112).