Глава 14

Глава 14

Соединенные Штаты, которым в первое время приходилось выбирать, вступать в войну или нет, оказались перед другой проблемой, совсем незнакомой другим странам. Их политическая, экономическая и социальная структура встречала одобрение всех граждан страны, даже недавних эмигрантов. Это вызвало новую волну патриотизма, нетерпимую позицию новичков; одновременно существовало опасение обмануться. Но хотя в американском законодательстве существовала презумпция невиновности, таково было общее умонастроение в Соединенных Штатах в 1941 году. Затем внезапно появилось чувство недоверия и страха, до тех пор абсолютно незнакомое этой одной из самых гостеприимных наций. И вот при таком стечении обстоятельств США, которые сделали все, что в их власти, чтобы помочь оккупированным странам, и продолжали оставаться вне конфликта, проснулись однажды утром под взрывами Пёрл-Харбора[144]. Их немедленная единодушная реакция на этот призыв к оружию, без сомнения, казалась чудом. Берри, мой зять, немедленно поступил добровольцем на военную службу и был отправлен в Северную Африку. Его прежняя работа в навигационной компании предполагала, что он получит пост по своим способностям. Он организовывал транспорты, и в дальнейшем его ждала служба в качестве адъютанта генерала Кларка, одна из интереснейших работ в Африке, на Сицилии, в Италии вплоть до освобождения Парижа. Я сняла старый дом, довольно некрасивый, в Принстоне, но там была огромная библиотека, и тот факт, что этот университетский город находился недалеко от Нью-Йорка, позволял мне каждый день преодолевать большое расстояние. У меня родилось чувство, что я снова переживаю свои ранние годы в Риме, где отец читал в университете лекции по восточным языкам. Дом в Принстоне выглядел таким старым – можно было подумать, что находишься в каком-нибудь заброшенном уголке Англии. Корректные, жеманные, некрасивые старые дамы приходили ко мне с визитами чаще всего в такое непривычное время, когда я принимала ванну или мыла голову, и они оставляли свои визитные карточки. Я быстро заказала себе визитные карточки и предприняла несколько ответных визитов. Иногда я находила этих дам на месте, в противном случае тоже оставляла свою карточку и больше о них ничего не слышала.

В Принстоне у меня был большой друг, Дональд Майкселл, он обитал один на соседней вилле, долго прожил во Франции и приехал в этот тихий университетский город, чтобы укрыться от бушующего снаружи ада. Его единственная прислуга, гигантская кухарка-негритянка, меня обожала, давала советы по поводу моды, а по ночам ей снились блюда, которыми она станет кормить меня на завтрак. Однажды мы сшили свадебное платье для маленького бассета, блестящие безделушки и воздушную фату купили в магазине твердых цен. Фата самым прекрасным образом тянулась за бассетом, и свадьба удалась. Это был единственный случай в тот смутный период моей жизни, когда я сотрудничала в создании платья. Большинство вечеров, часто длившихся до рассвета, я проводила на этой вилле. Мы с Дональдом испытывали необходимость общаться по ночам, не думая о времени. Я научилась вязать крючком и связала огромное число разноцветных салфеточек, но никогда мне не удавалось справиться с вязальными спицами. Затем Дональд потерял во Франции единственного сына, и эта смерть стала началом его конца.

Одним из моих соседей был Эйнштейн, но я с ним не познакомилась, он выглядел таким неприступным. Часто наши пути пересекались, когда мы бесцельно бродили по окрестностям. Этот высокий человек с седыми кудрями, развеваемыми ветром, ходил быстро, не замечая, что его окружало, следовал за своими мыслями, подобными для него нитям Ариадны, – мыслями невидимыми, но для него, без сомнения, ощутимыми. Я обожала фермы в окрестностях Принстона: такие прекрасные, ухоженные, они напоминали мне фермы Новой Англии с зелеными пастбищами, маленькими домами, уютно обставленными мебелью красного дерева, с их старым обойным ситцем и разноцветными покрывалами, с безукоризненно чистыми ванными комнатами, где все краски сочетались друг с другом, вплоть до мельчайших деталей. Обычно портреты членов семейства были собраны в определенном углу – нигде больше я не замечала такой сильной традиции и культа предков; это глубокое чувство, огромная гордость прошлым отражены в языке самых простых людей. Весь Принстон купался в сентиментальной атмосфере, и война казалась чем-то нереальным. Люди в церкви одевались очень строго, а отбор в гольф-клуб был более серьезным, чем в «Боттен-монден», и таверны в большей степени казались тавернами, чем в Йоркшире.

Иногда приезжала Гого и проводила со мной несколько дней, она казалась нервной и взволнованной. Отъезд Берри превратил ее в одну из многих молодых жен военных, они бесцельно бродили там и тут, еще недостаточно закаленные, чтобы противостоять жестокой реальности судьбы, сознавая лишь, что их прежняя жизнь жестоко нарушена. Чтобы быть ближе к ней и не оставлять ее слишком часто одну, я переехала в город и сняла комнату в маленьком отеле. Мне больше совсем не хотелось жить во дворцах, где останавливалась до войны. При одной мысли, что встречу какую-нибудь группу беженцев, купающихся в роскоши и экстравагантности, «хорошо проводящих время, чтобы забыться», как они любили говорить, я чувствовала себя не в своей тарелке и буквально заболевала. Некоторые из них – хорошие друзья, другие были безразличны. Мы не можем заставить людей разделять наши неприятности и требовать от них чего-то большего, чем сочувствие. Тем не менее многим из них следовало бы из чувства приличия оставаться в тени. Вместо этого они жили только для удовольствий и удовлетворения своих желаний, время от времени роняя каплю милосердия, но тратя на себя гораздо больше денег и тем самым подавая разрушительный пример. В больших ресторанах и на премьерах постоянно слышалась французская речь, иногда с иностранным акцентом, – без сомнения, интернациональный язык космополитического общества Нью-Йорка в те времена.

По большей части я проводила свои вечера одна за чтением или в компании старых друзей, преимущественно американцев, в основном живших раньше во Франции или в Италии. Мы обедали в маленьких, скромных ресторанчиках, предлагавших в Нью-Йорке смесь интернациональных меню. В конце концов, разве еда не международный язык? Мы ходили в Чайна-таун и, вспоминая прошлое и мечтая о будущем, пробовали традиционно приготовленные блюда – поистине пищу богов. Я обедала с любезным Джеком Барретом, верным другом прежних времен, теперь в свободное время он помогал Франции и развлекал нас, всегда вежливый, любил спор и шутки, обладал тонким умом и колебался, принимая решения. На самом деле он ненавидел их принимать даже в самых безобидных случаях и как можно дольше откладывал этот момент. Типичный пожилой американец, он вел себя как двадцатилетний юноша. Помню, однажды вечером Джек пожаловался мне, что знаменитая коллекция доктора Барнса[145] в Филадельфии не будет открыта для публики.

Доктор Барнс разбогател и превратил свой капитал в прекрасные картины, владел, по его словам, двумястами пятьюдесятью полотнами Ренуара. Как и все остальные сокровища, он прятал их в музее, и лишь несколько студентов Школы изящных искусств туда допускались.

– Однако доктору Барнсу известен ваш интерес к культуре и искусству, вас он, несомненно, пригласит, если вы попросите? – задала я вопрос Джеку.

– Нет, – ответил Джек, – он этого не сделает.

Мы выпили еще несколько бокалов, и я спросила:

– На сколько заключим пари, что он меня пригласит?

– Вы с ума сошли! – сказал Джек.

– Посмотрим! – И я потащила его в ближайшее почтовое отделение.

В два часа утра я послала такую телеграмму: «Доктор Барнс, Вселенная летит к чертям. Я хочу увидеть ваши картины. Скиапарелли». В тот же день, рано утром, пришел ответ: «Приезжайте немедленно. Барнс». В тот же день я не могла поехать, немного заболела Гого, но на следующий отправилась туда; меня тут же приняли в его доме, но я не увидела самого доктора Барнса. Переполненная красотой его коллекции, я остановилась перед какой-то картиной, и через двадцать минут рядом со мной оказался доктор Барнс, веселый и довольный. Очевидно, он следил за своими редкими посетителями через отверстие в стене и, когда не видел у посетителя интереса к коллекции, приказывал вывести его без объяснений. Он все время оставался рядом со мной, подарил экземпляр своей книги о Ренуаре и умолял приезжать еще.

Тем временем мисс Морган открыла столовую для французских моряков. Многим из них удалось покинуть Францию на своих кораблях, некоторые приплыли из Северной Африки, и все рвались в бой. Столовая напоминала парижское бистро, Жан Паж декорировал стены видами парижских улиц.

Заведение закрывалось поздно и стало гаванью для моряков. Большинство из них не говорили по-английски и здесь чувствовали себя как дома. Актеры, актрисы – Аннабела, Жан Габен, Марлен Дитрих – приходили, чтобы развлечь их. Однажды Марлен, разозленная, что на нее разинув рот смотрят все женщины, громко произнесла: «Я прихожу сюда, чтобы встретиться с моряками, а не с женщинами!»

Некоторые моряки целыми днями тоскливо сидели в уголке и отказывались даже говорить; другие веселились и не принимали поражения. Эти юноши вскоре стали даже слишком популярны в Нью-Йорке и все время навлекали на себя неприятности. Когда «Рошамбо» бросил якорь и с него сошли сотни моряков в мундирах, женщины обнимали их на улице, отрывали помпоны с их беретов, прикрепляли к своим курткам и вели новых друзей обедать. Очень скоро моряки стали держать в карманах запасные помпоны – зачем отказываться от удачи. К несчастью, столовая не избежала политического соперничества. Организация «Свободная Франция» открыла другую столовую, и молодые люди попали меж двух огней.

Один французский писатель особенно отличился в этой досадной распре; он утверждал, что представляет генерала де Голля, но последний едва узнал его, когда приехал в Америку. Кроме того, этот человек, обвиняя весь мир в отсутствии патриотизма, втайне сменил свое прежнее гражданство на более надежное, американское. Тем не менее среди американцев, особенно среди простых людей, существовала естественная и наивная симпатия – они вспоминали времена, когда их родители или, быть может, они сами эмигрировали со своей родины.

Однажды я отправилась обедать к мадам Гаррисон Уильямс и остановила первое проходящее мимо моего отеля такси.

На мне было вечернее платье, происхождение его угадывалось, и колье, не очень дорогое, но бросающееся в глаза. Шофер оглядел меня задумчиво, выслушал названный мной адрес в Ист-Сайде, но поехал прямо по Пятой авеню и направился к Центральному парку. Сначала я подумала, что он хочет избежать пробок, но, когда он замедлил скорость посреди парка, в пустынной аллее, я немного забеспокоилась и спросила, не везет ли он меня, как говорят в Америке, «чтобы немного прогуляться»? В ответ он сам задал вопрос:

– Вы француженка?

– Да, – ответила я, – но не вижу никакой связи…

– Я испытываю боль за французов, я верю в них, но, кажется, все потеряно. Никогда они не будут тем, чем были. – Вздохнул и продолжал:

– Вы замужем?

Удивленная, я ответила не размышляя:

– Была замужем, теперь нет.

– Должно быть, ужасно находиться одной вдали от родины. – И запустил мотор, потому что посреди этого философского диалога мы остановились; потом мечтательным тоном, диссонирующим с его хмурой, неуклюжей внешностью, произнес: – Вы мне нравитесь, маленькая дама, – вы мне очень нравитесь! Мне так хотелось бы вам помочь…

Я мог бы попросить вас выйти за меня замуж… вы станете американской гражданкой, и все ваши неприятности кончатся.

Ни одно предложение выйти замуж так меня не растрогало, искреннее, полное доброй воли, и мотив его не вызывает сомнений: человек предлагает мне то, что для него самое дорогое. Я ответила ему, что он очень добр, но у меня нет намерения снова выйти замуж.

– Увы! – пробормотал он и, не говоря больше ни слова, повез меня по указанному адресу. Приехав туда, он попросил меня пожать руку и добавил:

– Возможно, там, куда вы идете, найдутся красивые девочки, но вы ничем не хуже их! – Нажал на звонок и дождался на тротуаре, пока за мной не захлопнулась дверь.

Я не была слишком удивлена, и грусть моя даже немного утихла, когда Гого сообщила, что вступила в Американский Красный Крест, работающий за границей. Это было то самое лекарство, и хорошее лекарство, от скуки, несмотря на тяжелые обязанности, которые на нее налагало. Я хорошо понимала ее беспокойство, нетерпение и стремление к действию. Снова, не в первый раз, на ней мундир, и она готова отправиться в путь. По причине перенесенного ею детского паралича она не так сильна, как другие девушки, поэтому я тайно рекомендовала ее Дику Алену, с которым была хорошо знакома в Париже, в то время главе Американского Красного Креста. Я сделала это с самыми добрыми намерениями, хотя, без сомнения, худшей услуги не смогла бы оказать. Накануне отъезда Гого я отправилась в Вашингтон, чтобы провести с ней последний день. В то время и при тех обстоятельствах нельзя было точно предвидеть, что это может означать: последний день. В пять часов утра мы распрощались. Ее группа отправлялась в Англию, не слишком надежное место, но там она встретит симпатичных друзей, объединенных сродством душ. Два часа спустя Гого, расстроенная, с красными глазами, вернулась: в последний момент ее информировали, что произошли изменения и она останется здесь. Вся ее группа, прошедшая такую же подготовку, уехала.

Эльза Скиапарелли в форме Американского Красного Креста, 1943

В тот период Скиап стала такой чувствительной, что при малейшем сбое событий испытывала эффект тлеющей головешки, всунутой ей в душу. Необъяснимые подводные течения сталкивались вокруг нее, как волны ночью, мокрые, однообразные, изнуряющие. Что-то не так. Злая воля, пришедшая неизвестно откуда, работает против нее… Ее преследует зависть, самый яростный враг в этом испорченном мире, и любая попытка Скиап натыкалась на сопротивление или полностью переиначивалась рукой невидимого демона.

На этот раз он воспользовался ее дочерью. Когда, наконец, Гого снова, во второй раз, приготовилась уехать, Скиап отправилась с ней в Вашингтон, оставила Гого на вокзале, маленькое существо, раздавленное огромным рюкзаком, слишком тяжелым для ее тонкой, хрупкой фигуры. Через несколько дней ей позволили позвонить в неизвестное место:

– Мама, в этот момент я выдаю белье.

– Сколько времени? – спросила я быстро.

Гого не сразу поняла, почему меня это интересует, но ответила на него. Так Скиап узнала, что ее дочь находится на восточном берегу. Потом в течение долгого времени от нее не поступало никаких известий. Прошли месяцы, наконец пришло первое письмо, на котором стоял штамп Индии: Гого на Бирманском фронте. Там она вскоре заразилась амебной дизентерией и без гостеприимства и забот Гардинера Кейзи, тогда губернатора Бенгалии, могла бы так там и остаться. Она вернулась не только выздоровевшей, но и в хорошем состоянии, и в конце концов от всей этой военной авантюры осталась только масса коротких, вьющихся волос, до тех пор совершенно прямых, и глубокое отвращение к Индии.

Скиап взяла Попкорна, маленькую собачку Гого, водила ее в нескончаемые прогулки по Центральному парку или по улицам Нью-Йорка, похожим на туннели. Когда ее утомляли люди, разговоры или даже служащие, она останавливалась в «потрясающем» заведении под названием «Рай гамбургеров» и покупала на обед гамбургеры. С бутылкой красного вина и в компании с Попкорном она предавалась оргии одиночества и мечты.

Попкорн играл большую роль в нашей жизни. Он обладал ужасающим характером, и с ним происходило столько приключений, что, я надеюсь, когда-нибудь Гого напишет о нем книгу. Когда я отправила его на каникулы на остров к Джеку Баррету, он прославился там, сражаясь на пляже с гигантскими крабами: взгромождался на краба, как покоритель залива – воплощение нестерпимой потребности Скиап действовать любой ценой.

Пришло известие от Гого, все наши короткие сообщения всегда заканчивались словами: «Наполеон и все его маленькие солдаты». Конечно, я получала новости из-за океана от друзей, быстрые строчки, неразборчивые, сфотографированные на почтовую открытку. Некоторые были сентиментальны и трогательны, другие забавны, проиллюстрированные разоблачительными рисунками. Приведу в пример открытку от Томми Кернана, коммерческого директора «Вога». Тут целая история. В качестве добровольца, желающего служить в «Скорой помощи», он собирался уже отправиться в Европу. Зная, что он истый католик, я послала ему золотую медаль с изображением Святой Девы. Картье отправил ему эту медаль в самый последний момент. Между прочим, Тони написал мне, что так ничего и не получил, пока не пошел прямо к Картье. В Европу он отправился с медалью на шее и вскоре прямым ходом попал в концентрационный лагерь. Однажды он почувствовал нестерпимую зубную боль. Лагерный зубной врач сделал все что мог, но чем заполнить дупло? – ничего нет, кроме золотой медали, и медаль расплавили. И тогда я получила от Томми Кернана почтовую открытку: «Очень многие говорили об одежде от Скиапарелли. Многие обедали или выпивали стаканчик и весело проводили время вместе с ней. Но я, и только я обладаю зубом Скиапарелли!» Этот зуб принес ему удачу, и в конце концов он выбрался из неприятностей, но я считаю, что для коммерческого директора это был триумф союза экономики, веры и дружбы!

Именно тогда я поступила в отделение Секции Рошамбо женщин-добровольцев для работы в Северной Африке и Франции. Как шахтер в глубине недр ударяет топором, чтобы отколоть камень, я старалась пробиться через туман, который меня окружал. Поскольку ничего еще не было точно установлено, я отправилась жить в Вашингтон к Наде Жорж-Пико.

Ее маленький дом мог бы находиться где угодно – в Пекине или Сайгоне, – столько в нем очаровательных предметов из Китая. Я жила у нее летом, и только те, кто знаком с Вашингтоном, поймут, что это за пытка. Волосы у меня были всегда такие мокрые под воздействием влажной, удушающей жары, что я больше не походила на модную картинку, какой меня представляли.

Еще я жила с Каресс Кросби[146], а она – в подвале у дантиста. Был такой ужасный кризис, что люди селились где могли и делили все, вплоть до такси! Комнатки были маленькие, темные, умываться приходилось в раковине у дантиста. По ночам мне снилось, что у меня грубо вырывают зубы, но Каресс видела сны наяву в любое время, показывая свои ультрамодернистские картины в этой странной квартире своим необычным друзьям в необычные дни и часы. Она созвала всех журналистов города на встречу со мной. Некоторые сразу заинтересовались, другие, кто меня не знал, сочли, что новости о моде, по-видимому, не в ходу. Они ожидали какой-то пропагандистской речи о культуре и заранее настроились скептически. Но когда они увидели на моем чулке «дорожку», которую я не заметила, то их отношение стало более сочувственным: если Скиап допускает это, то все могут себе позволить! Эти поехавшие петли в конечном счете принесли мне много друзей, которые с того случая могли меня рассматривать как человеческое существо, а не как модную куклу. На коктейле, позднее устроенном Каресс и окрашенном интернационализмом, один гость забыл под своим столом набитый бумагами портфель. Мы не имели, конечно, никакого представления о том, что он содержал, и мы его просто припрятали в ожидании, когда кто-нибудь востребует. Его исчезновение вызвало некоторое волнение в Вашингтоне: к нам попала дипломатическая бомба. Я уже не помню имени того человека, повинного в преступной рассеянности, но, к счастью, он вспомнил, где оставил свой портфель.

В Вашингтоне я снова встретила свою подругу Уэйви Макартур, очень расстроенную и несчастную: ее муж попал в плен, и факт, что он носил столь известное имя, не помог уладить дело. Эти трое, муж, жена и Мими, их внучка, были слишком на виду – родственники знаменитого генерала[147], среди близких были сенаторы и один вице-президент, и я их считала квинтэссенцией того, что считается хорошим среди интеллигентных американцев. Каждый раз, когда я бывала у Уэйви, а мне эта честь выпадала довольно часто, просыпалась утром, окруженная любовью, которую источал этот дом. Самые худшие из злых языков не сказали бы ничего дурного. Маленькая семья научилась взаимопомощи, и никогда мадам Макартур не носила новые туалеты. Это верно, что никто из моих самых дорогих друзей не интересовался туалетами, – лучший комплимент, который они могли мне сделать или который я могла сделать самой себе.

Мы участвовали в памятной встрече Рождества в маленькой квартирке наверху, на четвертом этаже без лифта, на крошечной кухне, напоминавшей детский ресторан. В конце концов я уложила Уэйви спать, без чулка и без света, когда начинался рассвет последнего военного Рождества. В те времена Вашингтон был по-настоящему привлекателен, центр мира. На той же неделе Скиап в гостях у Т.-Б. Сона, который угощал ее замечательным китайским обедом, а также в советском посольстве, где подавали водку и закуски под портретом царицы; и наконец, в бразильском посольстве, самом гостеприимном из всех, где она на всю жизнь обрела друзей – Мартенсов. Он – типичный образец настоящего джентльмена, прямой и лояльный дипломат; она – замечательная хозяйка, необыкновенно талантливый скульптор, друг художников, в основе ее характера заложены солидарность и дружба, чувство эпохи с ее ценностями, что делало атмосферу разнообразной.

Трудно сказать, как люди приезжали в Вашингтон и как уезжали. Вашингтон был связан со всеми странами мира, и свободными, и несвободными. Те, кто приезжал сюда с разных концов земного шара, шептали таинственно: «Мне надо поехать в Вашингтон…» – оставляя своих друзей в раздумьях о прекрасной и тайной миссии, которая привела их в этот город, ключ мира. Думаю, речь шла часто всего лишь о разбитых надеждах и хвастовстве.

Вашингтон, округ Колумбия, вершина самопожертвования и амбиций, идеализма и сплетен, роскоши и зависти, мозгов и пушек; место средоточия дипломатов и дипломатических интриг, белых галстуков и клетчатых пиджаков, дворцов и негритянских кварталов, мягкого южного говора и делового языка янки; город, который растет и в то же время остается одним из самых вычурных, в нем все говорят разом и шушукаются в сторонке. Город, в то время вовлеченный в смертельные деяния войны, где иногда чувствуешь себя в отдалении, а иной раз ходишь под легкой анестезией и воскресаешь из нее, чтобы оказаться в реальной жизни.

Секция Рошамбо собиралась переезжать, и Скиап подумала, что для нее тоже настал момент это сделать. После всех месяцев ожидания настал наконец час действия. Но снова невидимая рука нанесла ей удар – она не включена в группу, отправлявшуюся в Северную Африку. Как причину называли неумение водить автомобиль, но инстинкт ей подсказывал, что это неправда. Собрав все свое мужество, она решила попытать счастья у генерала Бетуарда, который руководил группой, и отправилась к нему в маленькую комнату в отеле. Там она получила четкий и короткий ответ: «Нет».

Когда думаю о том периоде, все еще не догадываюсь о действительных причинах. А было вот как. Я спрашивала снова и снова о мотиве отказа, но в последний момент все уклонялись от ответа. Я расспрашивала людей, обладающих властью, которые искренне меня любили и верили в меня; близких и надежных друзей, но так и не получила ответа. Вскоре я узнала, что такое чувство разочарования.

Капитан Уайят снова пришел мне на помощь. Он тогда командовал морской авиабазой «Куонсет». Вместе со своей очаровательной женой Камиллой он повез меня в свой дом, и я прожила там некоторое время, спокойно, в царившей там атмосфере любви. Я наблюдала за учениями молодых морских офицеров; занималась с их детьми в яслях базы под рев бесчисленных самолетов, улетающих и прилетающих. Я даже изучала в тренировочном зале пилотирование самолета, но моя карьера летчицы не продвинулась дальше этой фазы. Иногда офицер, который спускался на берег, рассказывал мне новости с континента, как будто в ночи медленно приоткрывалось окно.

Так я узнала, что Габ де Робилант, подобно святой Елизавете, родила второго ребенка через двадцать лет после первого; что моя секретарша Ивонна тоже родила ребенка – неожиданно, жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. Мое дело на Вандомской площади уцелело, спряталось в нору, но все же существует.

Чилийский меценат Артуро Лопес, во время войны основавший свой штаб в Нью-Йорке, вдохновленный своей страстью к коллекционированию и любовью к Парижу, нашел способ привезти из Парижа две шляпки, их отправили в Буэнос-Айрес, оттуда – в Нью-Йорк. Жена отказалась их носить, и он попросил меня прийти и посмотреть, в результате чего подарил их мне, но заставил поклясться, что я их надену.

Это оказался первый краткий взгляд на моду из Парижа, ужасающую, но болезненно элегантную. Одна шляпка из толстого коричневого бархата походила на ту, что я носила в детстве, когда меня фотографировали в садах дворца Корсини.

Другая, которую надо было носить на самой верхушке головы, состояла только из вуали и синих и желтых перьев. Артуро устроил праздник в «Голубом ангеле», самом модном ночном клубе, и попросил, чтобы я ее надела. Так я и сделала, не имея ни малейшего представления, кто ее изготовил, – возможно, моя самая упорная соперница. Шляпка произвела сенсацию, и я поняла, какая от меня потребовалась наивная смелость, чтобы выйти в ней на публику. И в этот момент в «Нью-Йорк Сан» появилась статья, озаглавленная «Нацисты определяют парижскую моду». Именно тогда профсоюз моды пришел в движение, меня обвиняли в нарушении закона и донесли в Федеральное бюро расследований об этой франко-немецкой моде.

Совершенно верно, что некоторые журналы, издававшиеся в оккупированной Франции, проникали в Соединенные Штаты. Бумага, на которой они напечатаны, была на удивление роскошна, если принимать во внимание ее недостаток во Франции; иллюстрации – отвратительно тевтонские. Не знаю, что стало с теми шляпками, и очень сожалею, что потеряла их из виду, но они представляли исторический интерес. Вскоре после этого инцидента я удостоилась неожиданного визита из Бюро расследований. Точную причину мне прямо не указали, но задали несколько расплывчатых вопросов. В конце концов меня оставили в покое, потому что упрекнуть меня было не в чем; но это окончательно доказало мне, что кто-то меня преследует трусливо, непрестанно.

Начиная с этого момента жизнь превратилась в такую неразбериху, что стало непонятно, где мы находимся. Некоторые газеты, несмотря на то что русские сражались бок о бок с нами, называли их врагами. Абсурдно, без сомнения, опасно и, возможно, не очень дипломатично…

Повсюду туман, туман, но вдалеке неясный звук сирены пронизывает мрак…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

6. ИЗРАИЛЬСКИЕ И ИУДЕЙСКИЕ ЦАРИ КАК РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ В ИМПЕРИИ. ИЗРАИЛЬСКИЙ ЦАРЬ — ЭТО ГЛАВА ОРДЫ, ВОЕННОЙ АДМИНИСТРАЦИИ. ИУДЕЙСКИЙ ЦАРЬ — ЭТО МИТРОПОЛИТ, ГЛАВА СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЕЙ

Из книги Реконструкция всеобщей истории [только текст] автора Носовский Глеб Владимирович

6. ИЗРАИЛЬСКИЕ И ИУДЕЙСКИЕ ЦАРИ КАК РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ В ИМПЕРИИ. ИЗРАИЛЬСКИЙ ЦАРЬ — ЭТО ГЛАВА ОРДЫ, ВОЕННОЙ АДМИНИСТРАЦИИ. ИУДЕЙСКИЙ ЦАРЬ — ЭТО МИТРОПОЛИТ, ГЛАВА СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЕЙ Не исключено, что Израиль и Иудея — это два названия одного и того же царства, то есть


Глава 18 САМАЯ ГЛАВНАЯ ГЛАВА

Из книги 23 июня: «день М» автора Солонин Марк Семёнович

Глава 18 САМАЯ ГЛАВНАЯ ГЛАВА Любители старой, добротной фантастической литературы помнят, конечно, роман Станислава Лема «Непобедимый». Для тех, кто еще не успел прочитать его, напомню краткое содержание. Поисково-спасательная команда на космическом корабле


Глава 18 САМАЯ ГЛАВНАЯ ГЛАВА

Из книги 23 июня. «День М» автора Солонин Марк Семёнович

Глава 18 САМАЯ ГЛАВНАЯ ГЛАВА Любители старой, добротной фантастической литературы помнят, конечно, роман Станислава Лема «Непобедимый». Для тех, кто ещё не успел прочитать его, напомню краткое содержание. Поисково-спасательная команда на космическом корабле


Глава 4 Глава аппарата заместителя фюрера

Из книги Мартин Борман [Неизвестный рейхслейтер, 1936-1945] автора Макговерн Джеймс

Глава 4 Глава аппарата заместителя фюрера У Гитлера были скромные потребности. Ел он мало, не употреблял мяса, не курил, воздерживался от спиртных напитков. Гитлер был равнодушен к роскошной одежде, носил простой мундир в сравнении с великолепными нарядами рейхсмаршала


Глава 7 Глава 7 От разрушения Иеруесалима до восстания Бар-Кохбы (70-138 гг.)

Из книги Краткая история евреев автора Дубнов Семен Маркович

Глава 7 Глава 7 От разрушения Иеруесалима до восстания Бар-Кохбы (70-138 гг.) 44. Иоханан бен Закай Когда иудейское государство еще существовало и боролось с Римом за свою независимость, мудрые духовные вожди народа предвидели скорую гибель отечества. И тем не менее они не


Глава 10 Свободное время одного из руководителей разведки — Короткая глава

Из книги Судьба разведчика: Книга воспоминаний автора Грушко Виктор Федорович

Глава 10 Свободное время одного из руководителей разведки — Короткая глава Семейство в полном сборе! Какое редкое явление! Впервые за последние 8 лет мы собрались все вместе, включая бабушку моих детей. Это случилось в 1972 году в Москве, после моего возвращения из последней


Глава 101. Глава о наводнении

Из книги Великая хроника о Польше, Руси и их соседях XI-XIII вв. автора Янин Валентин Лаврентьевич

Глава 101. Глава о наводнении В этом же году от праздника пасхи до праздника св. Якова во время жатвы, не переставая, день и ночь лил дождь и такое случилось наводнение, что люди плавали по полям и дорогам. А когда убирали посевы, искали пригорки для того, чтобы на


Глава 133. Глава об опустошении Плоцкой земли

Из книги Великая хроника о Польше, Руси и их соседях XI-XIII вв. автора Янин Валентин Лаврентьевич

Глава 133. Глава об опустошении Плоцкой земли В этом же году упомянутый Мендольф, собрав мно­жество, до тридцати тысяч, сражающихся: своих пруссов, литовцев и других языческих народов, вторгся в Мазовецкую землю. Там прежде всего он разорил город Плоцк, а затем


Глава 157. [Глава] рассказывает об опустошении города Мендзыжеч

Из книги Великая хроника о Польше, Руси и их соседях XI-XIII вв. автора Янин Валентин Лаврентьевич

Глава 157. [Глава] рассказывает об опустошении города Мендзыжеч В этом же году перед праздником св. Михаила поль­ский князь Болеслав Благочестивый укрепил свой го­род Мендзыжеч бойницами. Но прежде чем он [город] был окружен рвами, Оттон, сын упомянутого


Глава 30 ПОЧЕМУ ЖЕ МЫ ТАК ОТСТУПАЛИ? Отдельная глава

Из книги Ложь и правда русской истории автора Баймухаметов Сергей Темирбулатович

Глава 30 ПОЧЕМУ ЖЕ МЫ ТАК ОТСТУПАЛИ? Отдельная глава  Эта глава отдельная не потому, что выбивается из общей темы и задачи книги. Нет, теме-то полностью соответствует: правда и мифы истории. И все равно — выламывается из общего строя. Потому что особняком в истории стоит


34. Израильские и иудейские цари как разделение властей в империи Израильский царь — это глава Орды, военной администрации Иудейский царь — это митрополит, глава священнослужителей

Из книги Книга 1. Западный миф [«Античный» Рим и «немецкие» Габсбурги — это отражения Русско-Ордынской истории XIV–XVII веков. Наследие Великой Империи в культ автора Носовский Глеб Владимирович

34. Израильские и иудейские цари как разделение властей в империи Израильский царь — это глава Орды, военной администрации Иудейский царь — это митрополит, глава священнослужителей Видимо, Израиль и Иудея являются лишь двумя разными названиями одного и того же царства


Глава 7. Лирико-энциклопедическая глава

Из книги Романовы. Ошибки великой династии автора Шумейко Игорь Николаевич

Глава 7. Лирико-энциклопедическая глава Хорошо известен феномен сведения всей информации о мире под политически выверенном на тот момент углом зрения в «Большой советской…», «Малой советской…» и ещё раз «Большой советской…», а всего, значит, в трёх энциклопедиях,


Глава III. Глава III. Армия и внешняя политика государств -- противников Швеции в Северной войне (1700-1721 гг.)

Из книги Северная война. Карл XII и шведская армия. Путь от Копенгагена до Переволочной. 1700-1709 автора Беспалов Александр Викторович

Глава III. Глава III. Армия и внешняя политика государств -- противников Швеции в Северной войне (1700-1721


Глава 21. Князь Павел – возможный глава советского правительства

Из книги Долгоруковы. Высшая российская знать автора Блейк Сара

Глава 21. Князь Павел – возможный глава советского правительства В 1866 году у князя Дмитрия Долгорукого родились близнецы: Петр и Павел. Оба мальчика, бесспорно, заслуживают нашего внимания, но князь Павел Дмитриевич Долгоруков добился известности как русский


Глава 7 ГЛАВА ЦЕРКВИ, ПОДДАННЫЙ ИМПЕРАТОРА: АРМЯНСКИЙ КАТОЛИКОС НА СТЫКЕ ВНУТРЕННЕЙ И ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ИМПЕРИИ. 1828–1914

Из книги Православие, инославие, иноверие [Очерки по истории религиозного разнообразия Российской империи] автора Верт Пол В.

Глава 7 ГЛАВА ЦЕРКВИ, ПОДДАННЫЙ ИМПЕРАТОРА: АРМЯНСКИЙ КАТОЛИКОС НА СТЫКЕ ВНУТРЕННЕЙ И ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ИМПЕРИИ. 1828–1914 © 2006 Paul W. WerthВ истории редко случалось, чтобы географические границы религиозных сообществ совпадали с границами государств. Поэтому для отправления