Глава 4

Глава 4

Я отвезла Гого в Лозанну и устроила в школу, которая называлась «Голу?бки», там ей предстояло пробыть несколько лет. Это была наша первая настоящая разлука, и я глубоко переживала, что вынуждена оставить ее, такую маленькую, в чужих руках, да еще именно в тот момент, когда ребенок, подобно бутону, начинает принимать окраску цветка. Дочка будет сильно страдать – это я понимала.

Зато много лет спустя я была вознаграждена результатом и потому остаюсь в убеждении, что была права.

Существование мое в Париже протекало скорее мрачно, с долгими часами одиночества. Если когда-нибудь и мечтала бы быть мужчиной, то это именно в тот период. Возможность выходить из дома одной в любое время всегда оставалась моей заветной мечтой. Бесцельно бродить по улицам ночью, заходить в кафе – эти привилегии, быть может, кажутся незначительными, но придают бытию остроту, пикантность, что ли, позволяют более полно ощутить каждый миг. Истинная молодость, веселье в те времена оставались не моим уделом. Как ни странно, я их узнала гораздо позже.

Оказавшись на перекрестке своей жизни, я спрашивала себя, что из всего этого получится и какова цель моего существования. И хотя в нем было столько тьмы и тайны, я была почти счастлива – счастьем нищего: найдя пристанище на ночь, он наблюдает за дождем снаружи.

Знала одно – Скиап больше никогда не выйдет замуж. Брак нанес ей удар по голове, отняв всякую охоту сделать вторую попытку. Отныне жизнь ее превратилась в вереницу дружб, иногда очень нежных, порой непринужденных, а иной раз духовных, острых, быстрых, всегда полных беспокойной потребности одиночества и свободы, борьбы за маленькие перемены. Несмотря на то что ей чаще помогали женщины, лучше она ладила с мужчинами. Но ни одному не удалось получить над ней полную власть; очень требовательная, сама способная дать многое, она так и не встретила мужчину, который стал бы ей необходим.

Она все больше замыкалась в себе, не догадываясь еще, что очень скоро фантастическое накопление энергии и воли найдет способ для выражения, и по чистой случайности выбрала путь, которого никто из разумных людей не подумал ей указать.

Один или два раза я попыталась, вместо того чтобы рисовать или ваять – это у меня неплохо получалось, придумывать платья и костюмы. Рисовать их, между прочим, я считаю не профессией, а искусством, и обнаружила, что это искусство одно из самых сложных и разочаровывающих, потому что, едва родившись, вещь уже принадлежит прошлому. Почти всегда в работе появляется много деталей, что позволяет осуществить образ, возникший в голове. Исполнение одежды, средства производства, удивительный способ некоторых тканей реагировать – все эти факторы, независимо от качества, приводят в конце концов к легкому, если не горькому разочарованию. В определенном смысле еще хуже, если чувствуешь удовлетворение: ведь с того момента, когда наряд создан, он тебе больше не принадлежит. Он не остается, подобно картине, висящим на стене, у него нет самостоятельной жизни в том смысле, в каком она есть у книги – долгое существование, защищенное и охраняемое.

Платье не имеет собственной жизни, если его носят. Кто-то другой берет его, оживляет или по крайней мере старается это сделать, портит или делает из него гимн прекрасному. Чаще всего оно превращается в безучастный предмет, иногда в жалкую карикатуру на то, чем его хотели сделать – мечтой, самовыражением.

Полная сумасшедших идей, я связалась с разными людьми, среди них – с Домом Магги Руфф[31]. Любезный господин, чрезвычайно обходительный, объявил, что лучше мне заняться разведением картофеля, чем пытаться делать платья, у меня нет ни таланта, ни умения. Правда, на этот счет я и не питала больших иллюзий.

Меня навестила приятельница из Америки. Она всегда выглядела очень элегантно, а в тот день надела очень простой свитер, но отличавшийся от всех, какие мне раньше приходилось видеть. Лично я никогда не носила свитеров и вообще спортивных вещей. Когда я одевалась, чтобы поехать за город, была уверена, что почувствую себя тяжелобольной и своим видом распугаю птиц.

Свитер приятельницы меня заинтриговал: связан вручную, а смотрится солидно. Многие писали, что я дебютировала вещами, которые связала сама, сидя у окошка на Монмартре. На самом деле я вовсе не знала Монмартра и никогда не умела вязать. Искусство держать в руках две маленькие спицы и что-либо ими создавать всегда казалось мне волшебством, и до сих пор кажется. Научиться даже не пыталась, заранее убежденная: все, что произведу, будет напоминать кусок швейцарского сыра. Что касается свитера, которым я так заинтересовалась, он был решительно некрасив по форме и цвету; эластичен, но не растягивался, как другие вязаные вещи.

– Где вы это купили? – спросила я.

– Это? Дело в том, что одна женщина…

«Одна женщина» оказалась армянской крестьянкой, замужней. Я отправилась к ней; мы стали друзьями и продолжаем ими оставаться, иногда посещаю их фабрику, где они изготовляют вязаные предметы для коллекции.

– Если я вам сделаю рисунок, вы попробуете по нему сделать?

– Да, мы попытаемся.

И я нарисовала большой бант в форме бабочки спереди на шарфе, обмотанном вокруг шеи, – примитивный детский рисунок доисторической эпохи. А на словах пояснила: «Бант должен быть белым на черном фоне, и с изнанки все тоже белое». Несчастные, совсем не растроганные этой экстравагантной идеей, попытались ее осуществить. По правде говоря, это я испытывала на протяжении всей карьеры – мастера всегда с энтузиазмом осуществляли мои идеи и без споров делали то, о чем я их просила. Первый свитер не завоевал успеха, он оказался с одной стороны более плотным, чем с другой, и совсем некрасивым, подошел бы, пожалуй, Гого. Второй – уже лучше; третий я признала сенсационным. Стараясь, чтобы остались незаметными мои опасения, убежденная, что выгляжу почти сенсационно, я смело облачилась в него, отправилась на званый вечер – и произвела фурор.

В те времена женщины очень увлекались свитерами. Уже в течение нескольких лет Шанель выпускала платья и блузки, связанные на машине. Мой свитер был совсем другим, все женщины немедленно захотели его иметь и обрушились на меня как ястребы. Та, чей заказ я приняла первым, была закупщицей из Нью-Йорка и работала на Стросса, она заказала сорок свитеров и сорок юбок. Вспоминая историю Али-Бабы из сказок «Тысячи и одной ночи» (библиотека отца), я нахально ответила: «Договорились!»

Эльза Скиапарелли в джемпере с белым бантом, коллекция зима 1928 г. Фото Терезы Бонней

У меня не возникло ни малейшей идеи, как за обещанные две недели все это изготовят армянская крестьянка и ее муж, откуда возьмутся юбки, каковы их модели.

Мы с этими мастерами посоветовались и обегали весь Париж в поисках добровольцев. Армянская колония на удивление многочисленна, и почти мгновенно набралось нужное количество вязальщиц. Мы быстро им растолковали, что делать.

К моменту, когда я привезла шерсть, они не потребовали быстрой оплаты.

Большой бант тиражировали в разных цветах, но в основном в черно-белой гамме. А вот юбки – большая проблема.

Из чего их изготавливать и кто это сделает?..

Одна молодая француженка, живущая поблизости, иногда помогала мне решать проблемы с платьями. Мы с ней все обсудили и решили, что юбки должны быть простыми, без всяких фантазий, но… несколько более длинные, чем требовала мода, то есть до колена. Но где найти ткань и чем за нее платить? Я отправилась еще раз в Галери Лафайет и выбрала на полках то, что выглядело солидно и недорого стоило.

Заказ выполнен, отправлен и оплачен через три недели – слава Богу!

Удача придала мне смелости. За шарфом с большим бантом последовали шарфики, повязанные вокруг шеи, мужские галстуки ярких расцветок, шарфы, повязанные вокруг бедер. Моя первая частная клиентка, Анита Лус[32], тогда она находилась на вершине славы после успеха своей книги «Джентльмены предпочитают блондинок», и с ее помощью я окончательно вошла в свое дело. Очень скоро «Ритц» наполнили женщины, приехавшие со всего мира в черно-белых свитерах.

Мои изделия дополнялись тонкими вышивками шерстью на спине – того же цвета, что контрастный узор. Вышивки слегка вырисовывались, выделяясь на одноцветном фоне, и производили эффект, напоминающий импрессионистскую живопись. В то время весь мир говорил о дадаизме и футуризме, стулья имели вид столов, столы – табуретов; считалось неприличным спрашивать, что изображено на картине и каково значение поэмы; малейшая фантазия – табу, и лишь редкие посвященные знали о блошином рынке; у женщин отсутствовала талия, они носили украшения из теста и стягивали бюст, чтобы походить на мальчиков.

Ну а Скиап испытывала необходимость переехать в такое место, где жилье сочеталось бы с местом работы. Ей посчастливилось, она нашла на улице Мира, в доме 4, мансарду, где можно разместить спальню, салон и мастерскую. Специальных помещений для примерок не было, и она купила ширмы, которые в дальнейшем следовали за ней повсюду. Решение, увы, не идеальное: потолки низкие, в комнатах удушливо жарко и водятся крысы.

– Каким именем вас называть? – спросили меня.

– Моим, конечно.

– Никто не сможет его произнести.

– Это неважно.

И впрямь никто так и не произносил приличествующим образом мое имя. Что ж, пусть его сокращают или коверкают, но всем понятно, что это значит. Я повесила перед входом вывеску, где черным по белому написала свое имя, а внизу добавила: «ДЛЯ СПОРТА».

Молодые люди со всего мира писали мне потом – некоторые письма трогали своей наивностью, некоторые были длинными, взволнованными, – и спрашивали, с чего начинать, какой школе следовать. Мой ответ, наверно, их разочаровывал.

С чего начинать?

Прежде всего, обладаете ли вы даром, да или нет? Единственная и лучшая школа – рабочее ателье, шумное, полное народа, живое, творческое. Оптимальный способ – работать в Париже в качестве ученицы, которая подбирает булавки; со временем превратиться в помощницу, затем и в мастера. Достичь даже того, чтобы в один прекрасный день стать директрисой большого парижского дома моды, как мадам Вионне[33] или мадам Ланвен[34], которые сделались оплотом парижской моды. Эти две женщины добились успеха, вы тоже сумеете. Путь открыт для тех, кто обладает волей, честолюбием, уважением к труду и дарованием.

Ходить на лекции, мямлить что-то перед манекеном с мелом или булавками в руках – это не принесет ничего хорошего. Такой вид обучения способен убить талант, порождает ничтожества и полезен лишь для тех, кто согласен выпускать массовую продукцию.

Скиап решительно ничего не понимала в шитье – незнание полное, – именно поэтому она обладала смелостью абсолютной и слепой. Ничем не рисковала: ни капитала, ни хозяина, ни перед кем не надо отчитываться – свобода! Впоследствии постепенно освоила несколько принципов, как одеваться, которые нашла сама, и навеяны они были, без сомнения, атмосферой красоты, впитанной в детстве. Почувствовала, что платья должны быть «архитектурными», что никогда не следует забывать о теле и необходимо считать его как бы арматурой конструкции. Фантазия в линиях и деталях, эффект асимметрии – все и всегда должно иметь тесную связь с арматурой.

Чем бережнее вы относитесь к телу, тем больше жизненности у наряда.

Гленна Коллетт, первая американская чемпионка по игре в гольф, в джемпере от Скиапарелли, 1929

Добавьте подплечики и банты, понизьте или повысьте линии, измените изгибы и округлости, подчеркните то или это, только не нарушайте гармонии. Более чем кто-либо другой (за исключением китайцев) греки уловили этот закон и придавали своим богиням, даже сильным, безмятежность совершенства и необыкновенную видимость легкости.

У меня в мансарде становилось все больше народа, а рисунки становились все более смелыми.

Плечи выше!

Верните бюст на его нормальное место!

Положите подплечики на плечи!

Уберите это некрасивое вздутие!

Сделайте талию на ее законном месте.

Удлините наряды!

Скиап украсила свитера африканскими рисунками собственного изобретения, например рисунками из Конго. На одном из свитеров – татуировки моряка со змеями и пронзенными сердцами, на платьях из джерси – рисунки скелета, которые шокировали буржуа, но привлекли внимание журналов, тогда еще мало озабоченных модой. Белые полосы повторяли рисунок ребер, и женщины, носившие эти платья, казались просвеченными рентгеновскими лучами. Рисовала рыб на купальных костюмах, и они трепетали на животе. Под впечатлением подвига Линдберга[35], пересекшего Атлантический океан, многие увлеклись авиацией, и Скиап придумала одежду для авиаторов, спортивные костюмы, одежду для гольфа, наконец, свое первое вечернее платье.

Это был первый вечерний наряд, в который входил жакет, тем самым Скиап совершила революцию в мире моды: простое, узкое, прямое, до пола платье из черного крепдешина, жакет из белого крепдешина с длинными полами, которые перекрещивались на спине, но завязывались спереди. Все предельно строго, к чему я и стремилась. Платье оказалось самым большим успехом в моей карьере, его воспроизвели повсюду, во всем мире. Я придумала еще одно платье в том же духе, только полы не перекрещивались, а просто завязывались узлом, а на конце отделаны петушиными перьями.

Затем стала делать все из твида, твида, твида… Одна очень красивая молодая женщина, обладавшая энергичным характером, попросила меня дать ей работу.

– Что вы умеете делать? – спросила я ее.

– Ничего, – ответила она.

– Я не могу позволить себе нанять кого бы то ни было из-за «ничего». Сожалею.

И я правда сожалела, потому что она идеально подходила к моим платьям.

– Очень жаль! – добавила я.

Она все время приходила ко мне, почти каждый месяц, и ее энтузиазм меня разжалобил. В конце концов я сдалась: «Ну ладно, вы выиграли!»

Не знаю, пожалела ли она когда-нибудь, но эта женщина все время рядом со мной, как символ высшей, нерушимой преданности; она – наш амулет. Американка Беттина Джонс.

Маленькая итальянская девочка на побегушках Лоретта, которая стала ныне главной портнихой, и мрачная, страстная молодая француженка, начинавшая вместе со мной, – все мы были неразлучны.

Мы были счастливы работать на улице Мира, дом 4; но я не в силах описать, какие ночи я там проводила. Крысы и мыши, которых я боюсь до ужаса, всю ночь плясали вокруг моей кровати дьявольскую сарабанду[36]. Но и кошки внушают мне глубокое отвращение, доходящее до кошмара. Тогда я завела маленького фокстерьера в надежде, что он истребит крыс, но оказалось, что он больше меня всего этого боится, и малейший звук, исходящий от мыши, заставлял его взбираться ко мне на постель. Как только наступало утро, мы вместе с моим отважным псом вставали и отправлялись в ближайший отель, чтобы выспаться.

Примерно в этот же период Амелия Эрхарт[37] повторила невероятный подвиг Линдберга. Не всем известно, каким исключительным человеком она была, часто приходила ко мне, и мы стали большими друзьями. Помимо храбрости и своего редкого дара, она обладала своеобразной красотой и крайней скромностью. Когда я отправилась в Америку нанести ей визит – между двумя приключениями она мирно жила в маленьком коттедже, где мы с ней и ее мужем долго обсуждали ближайший перелет. Я уже решила лететь вместе с ней, но меня удержали дела. Она отправилась одна навстречу своей судьбе и сгинула в неизвестности, не оставив следов.

И тут произошло неожиданное событие: из Италии ко мне в Париж приехала старая подруга, почти сестра – Габ де Робилан. У нее имелись кое-какие деньги, и мы решили вместе снять квартиру. Вначале мы нашли две плохие комнаты на улице Понтье, но потом обнаружили очень приятную квартиру на бульваре Сен-Жермен: она прекрасно нам подошла, потому что была разделена на две. Мы общались по телефону и никогда не заходили в комнаты друг друга, не предупредив заранее, таким образом, одновременно не чувствовали себя одинокими и сохранили дружбу.

Теперь у меня был свой интерьер, который я могу оформлять по своему вкусу: спальня, гостиная, маленькая приемная и уголок для еды.

Жан-Мишель Франк сделал мне огромный диван из оранжевой кожи и два низких кресла из зеленой. Стены белые, занавеси, как и обивка сидений, из белой прорезиненной ткани, блестящей и жесткой. Столы, как для игры в бридж, черные со стеклянной столешницей. Кресла-диваны у стены обтянуты зеленым каучуком. В общем, не то чтобы нечто чрезвычайное, но необычное и новое, что придавало шарм.

И тогда я устроила первый обед. Пришла мадам Шанель и при виде модернистской меблировки и черных тарелок вздрогнула, как будто ступала по кладбищу. Тем не менее обед прошел хорошо. Я наняла пару слуг: мужчина был русским, женщина – француженкой; и оба прослужили мне двадцать лет.

В этот весенний вечер стояла жара, и белая каучуковая обивка кресел отпечаталась на платьях женщин и брюках мужчин. Долго никто ничего не замечал, но в конце обеда, когда гости поднялись из-за стола, они напоминали странные карикатуры на моих свитерах.

Тем временем мансарда на улице Мира превратилась в международное место встреч: здесь собирались красивые женщины со всего мира, звезды театра и кино. Вскоре, естественно, стало тесно. Очень странно было то, что вопреки явному увлечению Скиап всяческими шутками и чудачествами ее самые стойкие клиентки – женщины ультраэлегантные и буржуазные, жены дипломатов или банкиров, миллионеров или художников – любили скромные туалеты и простые черные платья.

Не имело значения, что вообще все модели Скиап копировались, – с того же момента они становились неузнаваемыми. Все законы, запрещающие копировать, оказывались бесполезными. И если вы не встречаете копий, это означает, что вы ничего не стоите и уже не у дел. В те времена у Скиап не имелось никакой рекламной службы, но при этом была мощная реклама: платья, которые она создавала и продавала, воспроизводились покупателями и предлагались как подлинные, благодаря чему имя становилось известным повсюду.

Никакого мошенничества, ни взяток.

Унеся с собой свои ширмы, Скиап обосновалась на улице Мира, 4, на втором этаже. Ателье обустроила так, что оно имело вид корабля со снастями, а на них развешены шарфы, пояса, трикотажные изделия, создавая разноцветный беспорядок. На вывеске при входе добавила: «ДЛЯ ГОРОДА. ДЛЯ ВЕЧЕРА»; это было написано белой краской на маленьком черном грузовичке и черной – на белой бумаге. Блестящие занавески из лакированной кожи, мебель темного дерева, карта Баскского побережья, нарисованная на белой стене ярко-синими и ярко-зелеными красками дополняли интерьер.

В эту эпоху Скиап нарисовала небольшой трехцветный колпачок, имеющий форму трубы, который принимал на голове любую форму. Инна Клер[38] тотчас его приняла и запустила эту моду. Американский производитель купил один колпачок, организовал у себя процветающее предприятие по выпуску этих изделий, которые назвал «сумасшедшими колпаками», и заработал на них миллионы. Что касается Скиап, она миллионов не заработала, ей оказалось достаточным видеть копии своего колпачка, и она уже жалела, что его придумала. Во всех витринах, в том числе и магазинов «При Юник», на углу каждой улицы, во всех автобусах и автомобилях ее преследовал проклятый колпак, пока не подмигнул с лысой головки младенца в коляске. В этот день Скиап приказала своим продавщицам уничтожить все до последнего, что оставались на складе, их больше не продавать и никогда о них не вспоминать.

А меж тем она начала делать «презентации» с помощью двух манекенщиц и понемногу развлекаться. Среди знакомых ее подруги Габ попадались очень забавные люди. Сама она, веселая, всегда озабоченная какими-то делами, очень мне помогла покончить с существованием отшельницы, которое я вела. Габ обладала также смелостью носить самые эксцентричные мои произведения, причем иной раз они не принадлежали к тому стилю, который ей нравился, что для женщины подлинное доказательство самой крепкой дружбы.

И вдруг неожиданность – звонок из Лозанны в пять часов утра: требуется мое согласие на срочную операцию Гого. Доверяя врачу, я дала согласие и вскочила в первый же поезд.

Часто навещая Гого, я обычно видела, что состояние ее улучшается, она научилась даже кататься на лыжах и ездить на лошади – доктора в восторге. Но на этот раз у нее случился внезапный аппендицит, который мгновенно стал гнойным. Целый месяц моя девочка находилась между жизнью и смертью. Врачи не были полностью уверены в счастливом исходе. Мне дали ясно понять, что все зависит от удачи.

В этот период я приступила к созданию своей первой настоящей коллекции – практически сделала ее в поезде: ночью ехала, оставалась сорок восемь часов в Лозанне, потом возвращалась в Париж, два дня работала и снова отправлялась в Лозанну. Так прошел месяц, и каждый раз я не знала, что меня ожидает – улыбка Гого или очередной приступ болезни; я даже не осмеливалась надеяться.

Наконец ей стало лучше, и тогда я устроила свою первую большую презентацию. Событие, безусловно, значительное – успех полный. Но я ничего не помню, мысли мои были далеко, и не было времени сосредоточиться. Вообще, у меня всегда была плохая память на имена, лица и детали, лишь иногда какой-нибудь сравнительно неважный факт всплывает в памяти, как цветок среди песка.

Лето я провела с Гого – большую часть времени мы были вместе, пытаясь восполнить долгую разлуку. Дочка начала ненавидеть мою работу, которая удаляла меня от нее, и мне не удавалось ее переубедить. Очень часто я брала ее с собой, чтобы она соприкоснулась с моей повседневной жизнью и поняла, что мы всегда расстаемся по очень серьезным причинам: ей необходимо специальное лечение, мне – необходимо работать. Вспоминаю один случай, когда мы пошли вместе обедать в маленький ресторанчик «Крийон», рядом с нами сидела прекрасная княгиня Мдивани[39], впоследствии ставшая женой испанского художника Серта.

– О, – сказала княгиня, – этот ребенок – ну прямо для Ренуара! С каким увлечением он нарисовал бы ее!

– Кто такой Ренуар? – спросила Гого, когда мы вышли из ресторана.

– Великий художник, дорогая. Один из самых великих.

На следующий день Пьер Коль, один из моих друзей, владелец картинной галереи, с большим вкусом и еще большим чутьем по части коммерческой ценности, позвонил мне и пригласил посмотреть его новые приобретения. Я взяла с собой Гого. Среди прочих картин он показал мне Ренуара – портрет ультрасовременной женщины, очень красной, крепкого сложения. В некотором смысле портрет был очень хорош, и я рассматривала его некоторое время, как вдруг Гого разразилась рыданиями – настоящий приступ: «Мама, мама! Я правда похожа… на это?» Тем летом мы поехали в Лаванду, небольшое местечко на юге, пропитанное запахом лаванды и загоравшее на солнце. В то замечательное, спокойное лето все проблемы, казалось, решились. Наконец я проводила беззаботные часы в воде или на лодке, с несколькими приятными мне друзьями.

Однажды мы решили поехать посмотреть на колонию нудистов у острова Поркероль, прибыли в купальных костюмах, и я внезапно почувствовала, что мы слишком одеты.

К нам подошла очень красивая женщина, совершенно обнаженная, на плечах у нее сидел маленький ребенок.

Мы спросили, где находится поселок, но все, что она могла, это показать, где мэр поселка. Мы направились туда и долго его вызывали. Наконец сверху спустился маленький человечек без всякой одежды, исключая трехцветную ленту, символа его положения, идущую наискосок по толстому брюшку, – без сомнения, мэр. С трудом удерживаясь от смеха, мы спросили у него дорогу, и он нам ее показал спокойно, без малейшего смущения. Мы поднялись на крутой холм, и первый попавшийся дом оказался парикмахерской с большими окнами. Сквозь окна были видны обнаженные женщины, которыми занимались такие же парикмахеры и маникюрши, большинство некрасивые, и вся картина была смехотворной и ужасной. Но лишь когда мы пришли в ресторан и нас обслуживали обнаженные девушки, вовсе не похожие на Венер, я поняла абсолютную необходимость одежды…

Во время этой поездки Гого пережила серьезное увлечение – безнадежно влюбилась в юношу, который играл на пиле (без сомнения, самом неожиданном и лишенном романтики музыкальном инструменте). Он казался ей прекрасным, она часами сидела, в экстазе уставившись на этого молодого человека (не слишком, честно говоря, привлекательного), как будто это Пан[40], спустившийся на землю.

На обратном пути нам пришлось заехать в Тулон и отвести Гого в ресторан, слегка спрыснув обед вином, чтобы ее ободрить. Всю ночь в поезде она не прекращала вздыхать, держа меня за руку: «О, мама! Если бы ты знала, какая я несчастная!..»

Пришло время отправить ее в Лозанну для последней операции. К счастью, она оказалась самой удачной – это означало конец пребывания Гого в швейцарском колледже.

Не помню имен тех, кто навещал меня тогда, даже тех, кто принимал участие в моей жизни и стал друзьями. Неизменно я лично встречала в приемной своих клиентов – нельзя же допустить, чтобы вокруг моей персоны родился миф: я «так занята “творчеством”, что даже не встречаюсь со своими клиентами»!

Два слова всегда оставались запретными в моем Доме моды: слово «творчество», оно казалось мне вершиной претенциозности, и слово «невозможно». Я всегда поддерживала связь с женщинами, которые оказывали мне доверие, и пыталась помочь им найти свой стиль. Думаю, в этом главный секрет искусства хорошо одеваться.

Эти стили сильно отличаются друг от друга. Внешний вид женщины всегда должен соответствовать ее образу жизни, занятиям, пристрастиям и – ее средствам. В конце концов, кем придумана поговорка «жизнь держится на одной нитке» – парками, когда они ткали полотно судьбы, или портным, работавшим у капризной хозяйки?

Однажды в моем салоне сидела худая молодая женщина, выглядевшая некрасивой и плохо одетой. Она почему-то заинтересовала меня, и я предложила ей помочь выбрать туалеты. Она позволила мне делать все что хочу, время от времени высказывая замечания резким, хриплым голосом. Она ушла от меня, превратившись почти в красавицу. Немного времени спустя я прочитала интервью, которое она дала в Америке: она сказала, что преображение в моем салоне стало исходной точкой в ее чудесной карьере. Звали ее Кэтрин Хепберн[41]. Однажды из-за ширмы меня позвала бурная пожилая дама, с мощным крючковатым носом и хриплым, отрывистым голосом: «Знаете ли вы, что вы гениальны?! Вы такое здесь делаете – с этими гусынями?! Пойдемте-ка лучше со мной, выпьем чаю!» Нарядно одетая, она выглядела самой достойной из светских дам – леди Оксфорд, одна из самых известных и умных представительниц Англии.

Поль Пуаре написал книгу «Одевая эпоху», но ее лучше бы озаглавить «Одевая женщин». Когда женщину лишают одежды, она теряет индивидуальность, становится немного другой, более похожей на себя, близкой к своей истинной личности, сознательной, иногда более жестокой.

Кэтрин Хепберн в маленькой шляпке от Скиапарелли, 1933

Я вспоминаю, что еще в раннем детстве, когда едва умела читать, видела серию рисунков: два человека купаются в море, пустынный пляж, они разговаривают, прекрасно ладят друг с другом, долго греются на солнышке; потом исчезают за двумя разными скалами, чтобы одеться. Появляется один – верх элегантности, монокль, трость с серебряным набалдашником; другой – в лохмотьях. Удивленные, смотрят друг на друга, холодно прощаются и удаляются каждый в свою сторону – им больше нечего было сказать друг другу.

Ко мне постоянно приходили две дамы: одна очень полная, другая очень худая; обе весьма респектабельные и настолько корректные, что их можно было принять за привратниц монастыря. У них был обычай появляться каждый сезон с огромной металлической шкатулкой, полной купюр. Они выбирали наиболее экстравагантные туалеты, особенно вечерние, не оставляли ни своего имени, ни адреса и расплачивались наличными, вынимая купюры из шкатулки по одной. Нас это заинтриговало: интересно, кто они? Но однажды в их присутствии в салоне находился пожилой повеса: «Моя дорогая, – поинтересовался он у меня, – с каких это пор вы принимаете содержательниц борделя?»

Это оказались хозяйки современного «Дома Телье». Я не стала просить его посетить их заведение и посмотреть, как выглядят мои платья на дамах этого «дома». Бедняга, который считал себя столь развращенным, был бы шокирован!

Я съездила в Лондон и закупила запас твида – в прессе все время писали о моих брюках-юбках, предназначенных для любого случая: для путешествия, города, вечернего приема, спорта; грациозные, женственные, они, на мой взгляд, были скромнее, чем платья. В конце концов, во всех странах, где женщины ведут затворническое, одинокое существование, они носят шаровары, а мужчины – юбки. Споры оказались очень оживленными и неожиданными – ведь сама идея была не нова: до меня брюки-юбки запустил Поль Пуаре. Мужчины писали раздраженные письма редакторам газет, требуя ввести наказание в виде штрафа для женщин, носящих мужскую одежду: «Никогда не слышала о такой чудовищной смелости! – писала одна читательница «Дейли Мейл». – Никогда в жизни! Иностранка осмелилась приехать сюда, чтобы диктовать нам, что мы должны носить!» «Дейли Экспресс»: «Если женщина возымеет нахальство появиться на Уимблдоне в одном из этих “нарядов”, разделенных надвое, – она заслуживает строгого наказания». На известной теннисистке Лили де Альварес были одни из таких брюк-юбок во время матча в Монте-Карло, и все ею восхищались, она заслужила приз. Затем она приехала участвовать в соревнованиях мирового чемпионата в Уимблдоне.

– Где же ваши брюки? – спросила у нее одна из соперниц.

– О, о них так много говорили, что я не осмелилась… – ответила Лили с иронической улыбкой и направилась к площадке…

И тут все заметили, что на ней брюки-юбка.

Эльза Скиапарелли в брюках-юбке, символизирующих ее девиз «Брюки для женщин!», 1931

Это был мой второй приезд в Англию. С первого визита и моего неудачного замужества прошло столько лет, все теперь было иначе – Лондон предстал передо мной в ином свете. Да и Англию я начала понимать гораздо лучше, ее жизнь, людей. Меня всегда интриговало, почему англичане, всегда такие честные, пишут самые лучшие, увлекательные романы о ворах, мошенниках и мрачных убийцах. Способность англичан к повиновению, их умение завоевывать свободу, их чувство правды, даже если они его не выражают, их дружба – меня покоряют. Глубоко их люблю, потому что они безумны, безумны, безумны…

В тот приезд я частно встречалась с леди Оксфорд. Она приходила за мной в пять утра в отель «Дорчестер», где я остановилась, и увозила в загородный домик «Гном»; мы вели там длинные беседы в атмосфере, наполненной цветами. Она присылала записочки, всегда написанные карандашом, и советовала, что я должна увидеть и сделать. Устрашающая, остроумная, интеллигентная, она оценивала людей пронизывающим взглядом хирурга, редко ошибалась относительно их значимости, но редко правильно предсказывала их будущее.

В Париже я стала много выходить и встречаться с людьми всех состояний и категорий, ведущих разный образ жизни. Впервые я посетила ночное заведение и вскоре отправилась в Монте-Карло и Сент-Мориц.

Эльза Скиапарелли, 1931

Хотя я очень застенчива (никто в это не верит), застенчива до такой степени, что простая необходимость поздороваться иной раз приводит меня в оцепенение, никогда не боялась появиться на публике в самых оригинальных нарядах, которые сама придумывала.

Антуан[42], без сомнения, самый передовой и смелый парикмахер эпохи, который переживал тогда период великого вдохновения, изготовлял мне удивительные парики для вечерних приемов, даже «для спорта». Я надевала их, белые, серебристые, красные, в снегах Сент-Морица; и мне было в высшей степени наплевать, какую они вызывают сенсацию. Я надевала эти парики с самыми простыми платьями, как часть туалета.

В те времена мы не боялись быть непохожими на других.

Впрочем, парики ни в чем нельзя упрекнуть: в самые изысканные века их носили с огромным достоинством и не мыслили появляться на людях без них. Могли бы вы представить Вольтера, Екатерину Великую, Людовика XIV без парика?

Перед торжественным приемом вы отправляете парик своему парикмахеру: ни траты времени, ни сушилок, ни шпилек, никаких мучений. Он возвращается к вам, прекрасный и сияющий, и вы его надеваете на голову, совсем не занимаясь своими волосами. Только вот как быть, если вы плаваете, играете в гольф или догоняете автобус?

Из Парижа я снова поехала в Америку. На этот раз меня встретили журналисты и фотографы, мне дарили охапки цветов, в прессе появились крупные заголовки. Мой первый опыт популярности, естественно, меня тронул и очаровал, чуть было не вскружил мне голову. Спасло то, что, как всегда в моменты большого успеха, меня охватило ощущение отстраненности, чувство незащищенности, сознание относительной непрочности всего этого и какая-то особая грусть. Вот так же, когда я была ребенком и намечалось празднование моего дня рождения с множеством подарков и всяких приятностей, я пряталась под стол и плакала, к удивлению встревоженных взрослых. И так же я никогда не считала ни один созданный мной наряд совершенным. Модный журнал предложил Скиап тысячу долларов за статью об авиации и костюме летчика. Это неожиданное предложение требовало поездки в Филадельфию. Когда она проснулась на следующий день, падал густой снег, небо было пасмурное, и в такую погоду не могло идти речи о самолете. Однако она так рано выехала из отеля, что журнал не успел ее предупредить, что поездка отменена. Статью она написала в поезде, стараясь что-нибудь вспомнить прочитанное и услышанное на эту тему. На самолете я никогда не летала, и потому записывала все приходившее в голову: например, что перед полетом надо принимать йод, и подобные глупости. В Филадельфии трое мрачных встречающих упрекнули: «Стоило ли сюда стремиться в такую погоду?»

– Да вы смотрите! – непринужденно парировала Скиап, стараясь казаться равнодушной. – Разве это плохая погода?

В конце концов съемки провели в ангаре, и это было не самой большой неприятностью, статья вышла после неоднократной переделки. Но Скиап чувствовала неловкость за эту статью и поспешила пожертвовать половину гонорара на благотворительность.

Делали Скиап и другие предложения. Ей предложили пуговицы из бриллиантов для туфель, если она согласится пройти по Пятой авеню вслед за машиной с сиреной в качестве рекламы ювелира, запускающего дело. И почему бы ей не прогуляться с львенком, облаченным в джерси и на поводке, усыпанном бриллиантами. Ее заваливали цветами, так что маленький номер в отеле «Савой-Плаза» вечно походил на комнату новобрачных на следующий день после свадьбы или последний приют скончавшегося накануне похорон. Все это сопровождалось трогательным неистовым энтузиазмом, добротой и теплом. Было время выборов – избран Франклин Д. Рузвельт. Банки закрыты три дня подряд, жизнь остановилась, во всей Америке прекратилась всяческая деятельность – затишье перед бурей, неподвижность перед восходом.

Беттина Джонс в вечернем платье от Скиапарелли, 1930. Фото Джорджа Гойнинген-Гюне

Захотелось поехать в Голливуд, у меня не было там никаких дел, но очень хотелось. В конце концов в результате невероятных усилий я набрала несколько долларов и отправилась в Калифорнию в одном из устаревших поездов, где можно оставаться в постели три дня подряд среди белых крахмальных простыней, даже на окнах белые занавески, и вас заботливо обслуживают улыбчивые, почтительные черные слуги.

В Голливуде меня опередило одно из моих успешных изобретений – подплечики: я их придумала, чтобы придать женщинам более тонкую талию. Массовые производители заработали на них целые состояния. Их полюбила Джоан Кроуфорд[43] и приспособила к ним свой силуэт на многие годы.

В конце концов они стали непомерными, ужасающими.

Адриан[44] использовал их с чрезмерным энтузиазмом. Он очень мило принял меня у себя и, чтобы устроить мне сюрприз, организовал показ своих туалетов с участием знаменитых звезд. В тот день я надела черное манто с очень широкими плечами, отделанное обезьяньим мехом, и оставила его в раздевалке.

В разгар презентации маленькая старлетка с перманентом сделала театральный выход, одетая, как мне показалось, в мое манто, и направилась прямо ко мне: «Не правда ли, божественно?! Что за гений этот милый мальчик!» Назначили еще один большой прием.

Джоан Кроуфорд в ансамбле от Скиапарелли, 1933. Фото Эдварда Стейшена

Я жила в отеле «Беверли-Уилшир» на двадцать седьмом этаже и как раз собиралась приготовить прекрасное мартини для своего друга, как вдруг мебель начала скользить по паркету, все здание задрожало, как пальма во время бури, а маленькие дома по соседству только что не влетели к нам в окна. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять – началось землетрясение, и признаюсь, к своему стыду, что меня охватил ужас. Мы быстро спустились, прыгая через ступени, но к тому времени все успокоилось.

– Почему же, – задыхаясь, задала я вопрос портье, – отель так раскачивается?!

– Мадам, – гордо ответил он, – он специально так построен, чтобы раскачиваться.

Ко мне спокойно подошла совсем юная леди из журнала группы Хёрста[45], чтобы взять сенсационное интервью. Мы вскарабкались по лестнице – лифты, конечно, не работали.

Как только она задала мне первый вопрос, вся вселенная снова затряслась, но вопреки утверждению портье это меня не ободрило.

– До свидания! До свидания! – закричала моя собеседница. – Это мое первое интервью в жизни… не хочу, чтобы оно стало последним!

В тот вечер я слушала новости по радио: много народу погибло, многие остались без крова. Посреди мрачных отчетов механический голос повторял: «Если у той, кого вы любите, не в порядке нервы, если она не может заснуть этой ночью, пойдите в ближайшую аптеку и купите пилюли…» Коммерческие соображения не замедлили вступить в дело – надо извлечь пользу даже из смерти!

Когда мы снова сели в поезд, вагон качался, как лодка в бурном море. Я путешествовала вместе с английским другом, и нам пришлось несколько часов ждать в Чикаго пересадки. Города мы не знали и сели в первое же такси, чтобы его осмотреть. Шофер с достоинством поведал нам, что служил телохранителем ребенка Aль Капоне[46], возил в школу и пробовал его еду. «Совсем как у римского императора», – подумала я.

– Да, дорогая леди, перед вами город, непохожий на другие. Справа от вас берег знаменитого озера, похожего на море.

Здесь дом Маккормика[47]: все краны сделаны из золота, до сих пор еще ни один не украли. – Вздох сожаления. – Там дома тех, кто живет, не думая о завтрашнем дне. Да, не думая о завтрашнем дне! Сегодня в роскоши – завтра в богадельне, а может, и в тюрьме. Вон тюрьмы, я их все испытал! Справа от вас самая хорошая, это надо знать! Если у вас в кармане есть немного денег, вы получите еду лучше той, что в отеле «Амбассадор». Вот здесь сомнительные кварталы, проедем мимо… Там трущобы, человеческое дно, худшее в мире! – Он произнес это с нескрываемой гордостью. – Даже у вас, англичан, нет ничего подобного! А далее… вот, смотрите, как я популярен, – вон полицейский, который каждый день дает мне талон! – Талон тут же летит прямо в автомобиль. На вокзал мы приехали точно вовремя с чудовищным представлением о Чикаго.

– Подождите! Подождите! – закричал шофер вслед моему английскому другу и настойчиво протянул ему карту. – Не желаете ли – вот небольшие развлечения… для дам, для господ…

В Париже один из лучших друзей Скиап был очаровательный Альфред Савуар[48], драматург и замечательный рассказчик.

Наши характеры в чем-то совпадали, в чем-то расходились, когда речь шла о развлечениях и симпатиях, но мы оба любили испытывать самые невероятные вещи. Однажды, когда мы шли по площади Согласия, вдруг решили… отправиться в Испанию, остановили такси и приказали водителю: «В Мадрид!»

В восторге шофер умолял, чтобы ему разрешили надеть чистую рубашку. Сопровождаемые громкими сигналами клаксона, мы уехали. Но что-то случилось в тот раз – неприятные ли булыжные мостовые или настроение наше плохо приспособилось к суровому полуострову, только поездка в Испанию не оказалась успешной.

Еще мне довелось находиться в Риме 20 сентября, во время первого появления на улице чернорубашечников, и я глубоко почувствовала, чем станут для Италии будущие годы потрясений и ошибок.

Отныне Скиап окончательно считала себя французской гражданкой. Эта страна дала ей возможности и силы реализовать себя. Будь она мужчиной, сказала бы, что вступила в брак с Францией по любви, но как женщина могла лишь ожидать, чтобы ее удочерили. До сих пор она иногда испытывает чувство падчерицы, которую чрезмерно опекают.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

6. ИЗРАИЛЬСКИЕ И ИУДЕЙСКИЕ ЦАРИ КАК РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ В ИМПЕРИИ. ИЗРАИЛЬСКИЙ ЦАРЬ — ЭТО ГЛАВА ОРДЫ, ВОЕННОЙ АДМИНИСТРАЦИИ. ИУДЕЙСКИЙ ЦАРЬ — ЭТО МИТРОПОЛИТ, ГЛАВА СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЕЙ

Из книги Реконструкция всеобщей истории [только текст] автора Носовский Глеб Владимирович

6. ИЗРАИЛЬСКИЕ И ИУДЕЙСКИЕ ЦАРИ КАК РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ В ИМПЕРИИ. ИЗРАИЛЬСКИЙ ЦАРЬ — ЭТО ГЛАВА ОРДЫ, ВОЕННОЙ АДМИНИСТРАЦИИ. ИУДЕЙСКИЙ ЦАРЬ — ЭТО МИТРОПОЛИТ, ГЛАВА СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЕЙ Не исключено, что Израиль и Иудея — это два названия одного и того же царства, то есть


Глава 18 САМАЯ ГЛАВНАЯ ГЛАВА

Из книги 23 июня: «день М» автора Солонин Марк Семёнович

Глава 18 САМАЯ ГЛАВНАЯ ГЛАВА Любители старой, добротной фантастической литературы помнят, конечно, роман Станислава Лема «Непобедимый». Для тех, кто еще не успел прочитать его, напомню краткое содержание. Поисково-спасательная команда на космическом корабле


Глава 18 САМАЯ ГЛАВНАЯ ГЛАВА

Из книги 23 июня. «День М» автора Солонин Марк Семёнович

Глава 18 САМАЯ ГЛАВНАЯ ГЛАВА Любители старой, добротной фантастической литературы помнят, конечно, роман Станислава Лема «Непобедимый». Для тех, кто ещё не успел прочитать его, напомню краткое содержание. Поисково-спасательная команда на космическом корабле


Глава 4 Глава аппарата заместителя фюрера

Из книги Мартин Борман [Неизвестный рейхслейтер, 1936-1945] автора Макговерн Джеймс

Глава 4 Глава аппарата заместителя фюрера У Гитлера были скромные потребности. Ел он мало, не употреблял мяса, не курил, воздерживался от спиртных напитков. Гитлер был равнодушен к роскошной одежде, носил простой мундир в сравнении с великолепными нарядами рейхсмаршала


Глава 7 Глава 7 От разрушения Иеруесалима до восстания Бар-Кохбы (70-138 гг.)

Из книги Краткая история евреев автора Дубнов Семен Маркович

Глава 7 Глава 7 От разрушения Иеруесалима до восстания Бар-Кохбы (70-138 гг.) 44. Иоханан бен Закай Когда иудейское государство еще существовало и боролось с Римом за свою независимость, мудрые духовные вожди народа предвидели скорую гибель отечества. И тем не менее они не


Глава 10 Свободное время одного из руководителей разведки — Короткая глава

Из книги Судьба разведчика: Книга воспоминаний автора Грушко Виктор Федорович

Глава 10 Свободное время одного из руководителей разведки — Короткая глава Семейство в полном сборе! Какое редкое явление! Впервые за последние 8 лет мы собрались все вместе, включая бабушку моих детей. Это случилось в 1972 году в Москве, после моего возвращения из последней


Глава 101. Глава о наводнении

Из книги Великая хроника о Польше, Руси и их соседях XI-XIII вв. автора Янин Валентин Лаврентьевич

Глава 101. Глава о наводнении В этом же году от праздника пасхи до праздника св. Якова во время жатвы, не переставая, день и ночь лил дождь и такое случилось наводнение, что люди плавали по полям и дорогам. А когда убирали посевы, искали пригорки для того, чтобы на


Глава 133. Глава об опустошении Плоцкой земли

Из книги Великая хроника о Польше, Руси и их соседях XI-XIII вв. автора Янин Валентин Лаврентьевич

Глава 133. Глава об опустошении Плоцкой земли В этом же году упомянутый Мендольф, собрав мно­жество, до тридцати тысяч, сражающихся: своих пруссов, литовцев и других языческих народов, вторгся в Мазовецкую землю. Там прежде всего он разорил город Плоцк, а затем


Глава 157. [Глава] рассказывает об опустошении города Мендзыжеч

Из книги Великая хроника о Польше, Руси и их соседях XI-XIII вв. автора Янин Валентин Лаврентьевич

Глава 157. [Глава] рассказывает об опустошении города Мендзыжеч В этом же году перед праздником св. Михаила поль­ский князь Болеслав Благочестивый укрепил свой го­род Мендзыжеч бойницами. Но прежде чем он [город] был окружен рвами, Оттон, сын упомянутого


Глава 30 ПОЧЕМУ ЖЕ МЫ ТАК ОТСТУПАЛИ? Отдельная глава

Из книги Ложь и правда русской истории автора Баймухаметов Сергей Темирбулатович

Глава 30 ПОЧЕМУ ЖЕ МЫ ТАК ОТСТУПАЛИ? Отдельная глава  Эта глава отдельная не потому, что выбивается из общей темы и задачи книги. Нет, теме-то полностью соответствует: правда и мифы истории. И все равно — выламывается из общего строя. Потому что особняком в истории стоит


34. Израильские и иудейские цари как разделение властей в империи Израильский царь — это глава Орды, военной администрации Иудейский царь — это митрополит, глава священнослужителей

Из книги Книга 1. Западный миф [«Античный» Рим и «немецкие» Габсбурги — это отражения Русско-Ордынской истории XIV–XVII веков. Наследие Великой Империи в культ автора Носовский Глеб Владимирович

34. Израильские и иудейские цари как разделение властей в империи Израильский царь — это глава Орды, военной администрации Иудейский царь — это митрополит, глава священнослужителей Видимо, Израиль и Иудея являются лишь двумя разными названиями одного и того же царства


Глава 7. Лирико-энциклопедическая глава

Из книги Романовы. Ошибки великой династии автора Шумейко Игорь Николаевич

Глава 7. Лирико-энциклопедическая глава Хорошо известен феномен сведения всей информации о мире под политически выверенном на тот момент углом зрения в «Большой советской…», «Малой советской…» и ещё раз «Большой советской…», а всего, значит, в трёх энциклопедиях,


Глава III. Глава III. Армия и внешняя политика государств -- противников Швеции в Северной войне (1700-1721 гг.)

Из книги Северная война. Карл XII и шведская армия. Путь от Копенгагена до Переволочной. 1700-1709 автора Беспалов Александр Викторович

Глава III. Глава III. Армия и внешняя политика государств -- противников Швеции в Северной войне (1700-1721


Глава 21. Князь Павел – возможный глава советского правительства

Из книги Долгоруковы. Высшая российская знать автора Блейк Сара

Глава 21. Князь Павел – возможный глава советского правительства В 1866 году у князя Дмитрия Долгорукого родились близнецы: Петр и Павел. Оба мальчика, бесспорно, заслуживают нашего внимания, но князь Павел Дмитриевич Долгоруков добился известности как русский


Глава 7 ГЛАВА ЦЕРКВИ, ПОДДАННЫЙ ИМПЕРАТОРА: АРМЯНСКИЙ КАТОЛИКОС НА СТЫКЕ ВНУТРЕННЕЙ И ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ИМПЕРИИ. 1828–1914

Из книги Православие, инославие, иноверие [Очерки по истории религиозного разнообразия Российской империи] автора Верт Пол В.

Глава 7 ГЛАВА ЦЕРКВИ, ПОДДАННЫЙ ИМПЕРАТОРА: АРМЯНСКИЙ КАТОЛИКОС НА СТЫКЕ ВНУТРЕННЕЙ И ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ИМПЕРИИ. 1828–1914 © 2006 Paul W. WerthВ истории редко случалось, чтобы географические границы религиозных сообществ совпадали с границами государств. Поэтому для отправления