Глава 1

Глава 1

Моя первая встреча с Сиднеем Рейли состоялась в гостинице «Адлон» в Берлине. Это было в декабре 1922 года, когда в германской столице происходила сессия Репарационной комиссии. Я жила там с сестрой и матерью. Среди наших знакомых был один забавный господин из британской делегации. Он развлекал нас, умело рассказывая анекдоты. Между прочим, он поведал и о Сиднее Рейли.

Я хорошо помню тот разговор, при котором его имя впервые было упомянуто.

– Знаете ли вы, кто здесь проживает? – спросил английский делегат. – Мистер С. Вы слыхали о нем, граф?

Мы втроем – британский делегат, бывший германский морской офицер, ныне носящий титул графа, и я – пили чай в вестибюле гостиницы «Адлон».

Офицер свистнул.

– Слышал ли я о нем? Конечно слышал. Более того, я видел его. Я говорил с ним. Я обедал с ним. Я пил с ним. И все это происходило на германской морской базе. И он действительно здесь проживает?

– Я видел его сегодня в полдень, – ответил делегат. – Но я не смог перекинуться с ним ни одним словом. Однако ваши слова о нем сильно меня заинтересовали, граф.

– Я не дождусь, когда снова увижусь с ним, – сказал граф.

– Что за отважный человек, а нервы у него – прямо стальные струны. И вместе с тем это такой очаровательный малый. Должен вам сказать, госпожа Чэмберс, что этот господин С. самый таинственный человек в Европе. И кстати, его голова высоко оценена. Большевики отдали бы за него – живого или за мертвого – целую губернию. Трижды они приговаривали его к смерти. Один Господь знает, сколько раз он находился в их когтях. И знаете, я могу почти поклясться: либо он только что из России, либо снова собирается туда.

– Зачем же он отправляется туда, этот мистер С? – спросила я.

– Зов души, – ответил делегат со смехом. – Этот человек живет опасностью. Но скажите, граф, когда вы видели его в последний раз?

– Это было в Ревеле в 1918 году, – ответил бывший морской офицер. – Он только что бежал из Петрограда, там за ним тоже охотились. Мы бросили по его следам лучших агентов нашей контрразведки, но без результата. Однако в один прекрасный день голландское судно привезло в Ревель русского беженца. Он был весьма популярен на морской базе. Оказавшись обаятельным человеком, он подружился со многими нашими офицерами. Но внезапно он исчез. И как раз вовремя. У кого-то уже возникло подозрение, а тайна его личности раскрылась спустя двенадцать часов после его исчезновения.

В тот же вечер мне удалось мельком взглянуть на Сиднея Рейли, мужчину, бывшего в течение двух коротких последующих лет моим верным мужем и которого затем поглотило неизвестное. Однажды во время завтрака я подняла глаза от чашки кофе и встретила взгляд. Он смотрел на меня долго и проницательно, и я почувствовала приятную дрожь. Этот человек был хорошо сложен и прилично одет. Лицо его было худощавым и довольно смуглым. Оно выражало необычайную силу воли и решимость. Глаза спокойные, добрые и немного грустные.

Все это запечатлелось в моей памяти в течение тех нескольких мгновений, когда мы смотрели друг на друга. Затем я посмотрела кругом, нет ли кого-нибудь из моих друзей, кто мог бы представить меня этому незнакомцу. Как выяснилось позже, Сидней был также заинтригован мной. Очень быстро он нашел человека, который смог познакомить его со мной. Этим человеком оказался британский делегат. Он начал беседовать со мной, и его разговор заворожил меня. Он говорил о состоянии Европы, о России, о ЧК, о войне, о Ревеле, и внезапно меня осенило.

– Вы мистер С? – спросила я еле дыша.

– Вы угадали, – ответил Сидней со смехом.

Рейли всегда говорил, что это была любовь с первого взгляда, и я не думаю, чтобы он заблуждался. К концу недели мы были тайно помолвлены. Я тщательно скрывала этот факт от моей матери и сестры в течение того короткого периода времени, пока мы были вместе. Тогда Сидней не мог подробно рассказать мне о своей работе. Вскоре он отправился в Прагу, а затем в Париж. Несколько недель спустя мы снова встретились в Лондоне, куда я направилась для операции по удалению аппендицита.

18 мая 1923 года, в тот день, когда я покинула лечебницу, мы повенчались. Старый друг Сиднея капитан Хилл был свидетелем. В статьях, появившихся на следующий день в газетах, весь интерес был сосредоточен на мне, Пепите Бобадилья, известной актрисе, вдове знаменитого драматурга Хэддон-Чэмберса, а не на человеке, работа которого за кулисами европейской политики была так важна.

Сидней никогда не говорил о своих былых похождениях. Иногда мне казалось, что он хотел выбросить из своей памяти все те ужасные события, которые ему пришлось пережить. Но это было не так. Он был предан не только своей родине, но и той стране, которая его усыновила. Он жил в настоящем и в будущем. Переживания прошлого были лишь инцидентами в той большой кампании по восстановлению его любимой России. Единственное значение, которое он придавал всем своим прошлым приключениям, сводилось к возможности извлечь из них необходимые уроки для своей будущей деятельности. Постепенно я входила в курс тех странных событий, которые происходили за кулисами европейской политики. Я узнала, что в каждой столице Европы русские эмигранты плели заговоры против тиранов, правящих в их стране. В Берлине, в Париже, в Праге, в самом Лондоне небольшие группы эмигрантов были всецело заняты этой деятельностью. Гельсингфорс – столица Финляндии – в буквальном смысле слова кишела контрреволюционными элементами, которых поддерживали и финансировали правительства Европы. Во всем этом движении Сидней был весьма заинтересован и выделял для него много денег и тратил уйму личного времени.

Надеждой контрреволюционеров был Борис Савинков, который жил в Париже. Этого человека во многих кругах практически боготворили. Сам Сидней очень высоко ценил его и рассматривал как потенциального спасителя своей страны. Сидней обратил внимание мистера Уинстона Черчилля на Савинкова, и Черчилль всецело разделял мнение Сиднея.

Савинков был ярым противником всякого рода деспотизма и монархии. Сидней лично не считал реставрацию монархии в России делом возможным или желательным. Будущим правителем страны он считал Савинкова. Даже сторонники царизма примирились с главенством Савинкова в великом крестовом походе, который был предпринят против большевиков. Во главе монархистов стоял очень способный и храбрый человек – генерал К.,[8] глава антисоветской разведывательной службы. В самой России, в Москве и Петрограде контрреволюционеры имели свои организации, которыми ведал помощник Савинкова – Павловский.

В целом Сидней не разделял взгляды белогвардейцев. Он считал их тщеславными болтунами и неспособными людьми. У них было много планов, они много говорили, но, казалось, не обладали способностью претворить свои замыслы в действие. Многие даже не скрывали своей апатии. Их верность делу свержения большевиков во многих случаях была более чем сомнительна. Сидней полагался на них лишь тогда, когда они были под его непосредственным руководством.

Савинкова финансировали правительства Польши, Франции и Чехословакии, но по мере того, как время проходило и ничего не предпринималось, интерес иностранных государств к «русским делам» остывал, и Савинков был предоставлен самому себе. Теперь его финансировали только некоторые частные лица, среди которых не последнее место занимал Сидней.

Нет сомнения в том, что муж питал чувство глубокого уважения к Савинкову, с которым он надеялся сотрудничать еще во времена его неудавшегося заговора в 1918 году.

Средства моего мужа не были неисчерпаемыми и оказались сильно расстроены авансами, которые он предоставлял Савинкову. Но ему вполне законно следовало получить крупную сумму денег, часть которой он хотел предоставить в распоряжение русского лидера. Эти деньги ему полагались за деятельность, предшествовавшую его поступлению на службу в английскую разведку. В начале войны он был направлен русским правительством в Америку, чтобы заключить там ряд договоров на поставку вооружения для армии. Его поездка увенчалась успехом, и как раз в связи с этим делом он и должен был получить солидный куш от американской фирмы «Болдуин». Смена правительства в России затруднила уплату этой суммы, и тогда муж решил начать процесс против этой компании.

Почти тотчас после нашей свадьбы Сидней сообщил о нашей предполагаемой поездке в Америку. Из Лондона мы направились в Париж, где в то время находился Савинков. Было странно видеть, до какой степени некоторые его сторонники боготворили его. Добровольная охрана весьма тщательно оберегала его. За людьми, приезжавшими в Париж для того, чтобы повидаться с ним, устанавливалась самая тщательная слежка. Он не принимал людей, желавших получить у него интервью. Этих людей принимал его личный секретарь Деренталь.

Все эти предосторожности вначале казались несколько мелодраматичными. Как мне было суждено узнать впоследствии, жизнь Сиднея была под гораздо большей угрозой, чем жизнь Савинкова. Однако все эти предосторожности не были совершенно излишними. Незримые враждебные глаза следили за каждым шагом Савинкова. Агенты ЧК ни на минуту не спускали с него глаз. Его квартира была под наблюдением, которое не прекращалось ни днем, ни ночью. Нам рассказали, что незадолго до нашего приезда в Париж была предпринята попытка похитить его и что это похищение не удалось лишь благодаря вездесущему Деренталю. Я помню, что в то время я не поверила этому рассказу. И, по правде говоря, не особенно верю и теперь.

Сидней сообщил Савинкову письмом о своем предполагаемом приезде в Париж, и нас должным образом встретили секретные агенты. Мое первое свидание с великим русским героем состоялось в гостинице «Чатэм».

Увидев Савинкова, я была разочарована. Зная, что мой муж очень восхищается им и смотрит на него как на надежду России, я решила держать свое неблагоприятное мнение при себе. Маленький осанистый человек важной походкой вошел в комнату. Нависший лоб, маленькие глаза и срезанный подбородок. Этот человек встал перед камином в позу императора. Он поворачивался к нам то одной, то другой стороной своего профиля. То клал руку за борт своего пиджака, подражая Наполеону, то потрясал ею в воздухе театральным жестом. Когда он хмурился, облако заволакивало всех представителей его свиты. Если он улыбался, ответные улыбки появлялись на их лицах. Когда он шутил, что было весьма редко, то шутку встречали скромными и почтительными улыбками.

Разговор велся на русском языке, которого я не понимала. Большую часть разговора вел Деренталь. Он волновался и сильно жестикулировал, но как только Савинков раскрывал рот, то моментально погружался в почтительное молчание.

Разговор, как после сообщил мне Сидней, касался главным образом денежных фондов. Деньги были необходимы не только на организацию контрреволюции, но и на содержание самого Савинкова. Прекращение поддержки со стороны правительств Франции, Польши и Чехословакии нанесло серьезный удар делу контрреволюции. Сидней уже неоднократно указывал на опасность окончательно вывести из терпения дружественные государства. В Европе распространялась уверенность, что, несмотря на все усилия белогвардейцев, большевики неуязвимы.

Деренталь представил доклады Павловского и других контрреволюционных агентов из России, судя по которым время для решительных действий еще не наступило. Его жена придерживалась другого мнения и уверяла, что чем скорее начнут действовать, тем будет лучше.

Моему мужу нечего было больше делать в Европе, и он мог отправиться в Америку по своим личным делам, которые причиняли ему немало беспокойства. Мы отправились в Америку в июле на пароходе «Роттердам».

В Нью-Йорке в течение нескольких месяцев мы жили в гостинице «Годэм». Год прошел без особых событий, но Сиднея все больше и больше беспокоили его финансовые дела. Он сделал распоряжения относительно моего будущего на случай какого-нибудь несчастья, которое, он боялся, может произойти с ним. В то же время он помогал своему другу сэру Дьюксу в переводе на английский язык книги Савинкова «Конь вороной». Слушание его дела все затягивалось. Сидней нервничал, и все это вредно сказывалось на его здоровье.

Во время этих перипетий пришло письмо от Савинкова, который просил Сиднея приехать ввиду необходимости обсудить ряд чрезвычайно важных вопросов.

Летом 1924 года мы отплыли из Нью-Йорка на пароходе «Париж» и вскоре прибыли в Лондон.