Глава 15

Глава 15

Октябрь 2004 г.

Візи, паспорти, громадянство за три дні. Охоронне-туристичне-детективне підприємство «Щит»[31].

Президент России выступил в прямом эфире трех украинских каналов с поддержкой кандидата Янушевича.

К генералу Колее Алла пришла с Николаем. Сколько ни уговаривал он ее просто позвонить, сославшись на него, девчонка робела. А генерал оказался не страшный, угостил хорошим кофе и даже достал Алле материалы по голодомору. Из них она узнала точные цифры погибших от голода в 1932–1933 годах. Путем подсчета. В 1932 году родилось 782 тысячи человек, а умерло 668 тысяч, в 1933 году соответственно 359 тысяч и 1 миллион 309 тысяч.

Данные неполные, так как плохая работа ЗАГСов в тот период — известный факт. Несомненно, в сводках украинского УНХУ был недоучет. Возможно, весьма значительный, но, конечно, речь идет о процентах, а не порядках. Цифры говорят о многом. Для Украины 1920—1930-х годов в благоприятных условиях, без войны, голода, эпидемий, было характерно примерно двукратное превышение рождаемости над смертностью. В 1932 году еще сохранялось положительное сальдо между рождаемостью и смертностью, но уже последствия голода давали о себе знать, а в 1933 году смертность была выше рождаемости почти в четыре раза. Это говорит о том, что в 1933 году на Украину обрушилась какая-то катастрофа.

Даже по неполным данным, умерли лишних 1 миллион 200 тысяч человек, чем в нормальные годы. Уточненные данные, даже если очень стараться, не превысят двух миллионов человек по Украине. Все разговоры о пяти-десяти и пятнадцати миллионах погибших — чистой воды вымысел.

— А не могли в этих справках специально не показывать масштабы бедствия? — спросил Николай.

— Исключено, — покачал головой генерал. — Дело в том, что большевики не считали свои деяния преступлением, они считали, что от голода погибли просто несознательные граждане, сами не сеявшие хлеб. К тому же Госплан строгая организация, ему на основе цифр этих надо было всю экономику планировать, за приписки или, наоборот, сокрытие цифр Сталин людей сразу в Сибирь ссылал. Нет, никто ничего не пытался фальсифицировать, это я вам как спецслужбист заявляю, у меня данные всегда точные.

— То ведь голод был, и масштабный, — задумчиво произнесла Алла.

— Да, но не только в Украине, — отозвался генерал Колея.

Он рассказал, постоянно сверяясь с документами, что в СССР умерли от голода и его последствий не меньше 2 миллионов 800 тысяч человек. Неучтенная смертность в 1933 году оценивалась величиной около миллиона человек. Сколько не было учтено смертей в 1932 году, неизвестно, но значительно меньше, чем в 1933 году. По мнению генерала, смертность от голода в 1932–1933 годах в целом в СССР составила 4 миллиона человек.

— Так что разговор, что это был геноцид именно украинского народа — брехня! — воскликнул генерал. — Украинцы голодали, а все остальные от пуза, что ли, жрали? И давайте сравним. Когда Украина вышла из СССР, в стране жило сто пятьдесят два миллиона. А сейчас сто сорок шесть миллионов. Куда делись шесть миллионов? Каждый год, последние восемнадцать лет, нас становится на триста тысяч меньше в среднем. Идет вымирание нации. Настоящий геноцид. Умерло в три раза больше, чем во время голодомора, только незаметно. От нищеты, от плохой медицинской помощи. А при Сталине население росло каждый год, украинцев больше становилось, а не меньше… Так кто геноцид-то осуществляет? Новые власти или Сталин?

— Спасибо… вы мне очень помогли. Осталось понять механизм возникновения голода, почему люди перестали сеять? Неужели из жадности, чтобы большевикам меньше досталось?

— Я не экономист, поговорите с кем-нибудь другим, может, они объяснят, — подвел итог генерал Колея. — Но это все прошлое, меня же будущее волнует, что делать-то собираетесь?

— В смысле? — не понял Николай.

— А вот что я тебе скажу, Коля, я ведь высоко сижу и далеко гляжу. Ты думаешь, голосование пройдет, может быть, Янушевич победит… так?

— Так.

— А по моим разведданным, все билеты на поезда в Киев на день голосования из всех западных регионов уже месяц как скуплены! А еще заказаны сотни автобусов во всех автопарках западенщины! Прикинь, сколько стоит это все!

— А зачем? Я что-то не понимаю, — встрепенулась Алла.

— Хэ! А если я вам скажу, что, по моим разведданным, в штабе «оранжевых» заготовлено около полумиллиона оранжевых плащей и накидок и еще одна тысяча оранжевых палаток… Консервы, тушенка, сгущенка, флаги, дудки… Есть и оружие, между прочим…

— К празднику, что ли, готовятся? — не догонял Николай.

— Ага, будет вам праздник! Да неужели не понятно, дурьи ваши головы: не важно, как пройдет голосование, кто победит и кто проиграет. Выборы — это повод обвинить власть в фальсификациях и устроить переворот! Все уже заготовлено!

— Так Ищенко не меньше нашего фальсицирует! На Западе все избирательные комиссии и вся власть под ним!

— Разница в том, что Ищенко о ваших фальсификациях заявит и полмиллиона человек на площади выведет, а вы ничего не заявите, и людей, плащей, флагов, палаток, дудок у вас нет!

— Но есть власть, в конце концов, милиция, — слабо возразила Алла.

— Никто не будет стрелять, все перебегут на сторону Ищенко, все всех предадут. Янушевич обречен. Как я и говорил, сразу повысятся акции Кушмы, и он заставит подписать соглашения и принять законы, согласно которым у него будут гарантии безопасности, а президент будет лишен части полномочий в пользу премьера.

— А ведь в Раде большинство у Янушевича.

— Сейчас — да, и то весьма приблизительное, а через месяц все от него разбегутся…

На душе у Казака было мутно. Мутно и противно, как бывает, когда тебе поручают важное дело и тебе при этом от работы не увильнуть, но ты не веришь, что работа будет сделана. Это как если не наделенное умом, знаниями и информацией начальство посылает тебя добыть нечто, не существующее в природе, или решить непосильную современной науке задачу. От упрямого нежелания начальства видеть очевидную для Николая безысходность положения, да и от общей, царящей в штабе эйфории, порожденной, как теперь казалось Козаку, упрямой слепотой шефа, поощряемой и лелеемой его нечистоплотным окружением, от этой упрямой слепоты Янушевича, с какой тот весело несся к очевидному для Николая поражению, в душе поселилась тоска.

— Николай, не лезь не в свое дело, — морщась, словно от боли в животе, отрезал Янушевич, когда Козак попытался завести разговор на тему перспектив скорых выборов. — Твое дело — обеспечивать безопасность, вот и занимайся этим. А насчет политики… на меня такие умы работают! Так что не лезь, куда не надо. Я выиграю, сто процентов. Вон, на давешных теледебатах Ищенку на обе лопатки положил. Каждый должен своим делом заниматься, — назидательно поучал Янушевич. — Ринат денег дает, Анна пиаром руководит, Левинец с Клюквиным и Прудником координируют, а ты за безопасность отвечаешь, понял? Что скажешь, если Ринат Ахматов или Анна Герман полезут в твои дела? — Янушевич с хитрецой поглядел на Николая. — Так чего же ты, Мыкола, лезешь в политику? Твое дело — топтунами из наружки руководить да прослушку глушить, чтобы я и мои люди спокойно работали, понял?

Янушевич с назидательным видом покрутил пуговицу на пиджаке Николая. И этот жест вместе с обидным ударением на букве «я» в слове «понял» больно резанули по самолюбию Козака.

— Понял, ваше превосходительство, — с вызовом ответил Козак и, отходя от шефа, мысленно послал его ко всем чертям.

— Че Коля Козак такой расстроенный? — участливо поинтересовался Клюквин. — Я с ним в приемной столкнулся, он со мной даже не поздоровкался.

— Лезет не в свои дела, — отмахнулся Янушевич. — После выборов я его поменяю.

— Ну, когда ты президентом станешь, — картинно развел руками Клюквин, — тебе иного масштаба особисты потребуются, мы тебе таких привлечем…

— Не хочу сглазить, — сплюнув через плечо, ответил Янушевич, — но после вчерашних теледебатов у меня сомнений почти нет.

— Я смотрел, Витя, — улыбнулся Клюквин. — А сегодня все газеты пишут, что ты оппонента переиграл, особенно по экономике.

— Да я и не сомневаюсь, — кивнул Янушевич. — Надо обсудить, как будем работать первую президентскую стодневку.

— Да, Витя, я затем до тебя и приехал. Надо несколько кадровых вопросов решить, у меня есть хорошие людишки на примете.

— Давай, — Янушевич устроился в кресле и выразил готовность слушать. — Нам теперь много работы предстоит, не меньше, чем до выборов.

Шампунь «Эльс» — відхід, захист, відновлення, гарантія ще більш сяючого кольору ваших волось![32]

— Лидеры движения «Пора» заявили, что не допустят фальсификаций со стороны власти, — сообщает радио «Свобода».

Как только Евгений Васильевич вернулся в Киев из Симферополя, где в реанимации, все еще не приходя в сознание, лежала Галка Маховецкая, к нему в офис примчался сын Вася.

— Это все ты во всем виноват, ты! — кричал Вася. Плакал и кричал. Кричал и плакал.

Евгений Васильевич раньше не видел сына таким. Даже когда Катя, жена Евгения Васильевича и мать Васечки, погибла, Вася так не убивался.

«Вот ведь беда, — думал Дружинин-старший, — надо же, как Ваську любовь скрутила!»

— Это ты виноват, что Анжелка от меня ушла, — сквозь всхлипы кричал Вася. — Мать ее настроила так из-за тебя, потому что ты за Янушевича, а мать ее в большой политике, она не может, чтобы дочка оказалась в стане врага. Ты во всем виноват!

Евгений Васильевич слушал молча обвинения сына и воздерживался обнять плачущего Васю, опасаясь, что только усилит его истерику.

— Ты в тот раз даже денег мне не дал на рекламу моего нового проекта, когда мы с Анжелкой к тебе приезжали, — зло выпалил Василий. — Если бы не пожадничал, мы бы с ней сейчас в Москве рекламу Брумгильды снимали и мать Анжелку не подговорила, может, тогда.

— Слушай, Вася, — нарушил молчание Евгений Васильевич, — а что, если я тебе сейчас денег найду? Сколько на эту Брумгильду надо?

Василий сразу взвился, аж подпрыгнул в кресле.

— Ага! Жаба тебя тогда задушила полмиллиона гривен дать? А теперь цена вопроса в пять раз больше, потому как Брумгильда уже во все хит-парады прошла и теперь ей не такие промоутеры и не с такими деньгами нужны! Раньше надо было тумкать, а теперь ни Брумгильды, ни Анжелки…

Когда Вася уехал, Евгений Васильевич напился.

В опустевшем без Галочки офисе Дружинин теперь сам хозяйничал, и в заветном шкафчике, где верная секретарша хранила чай, кофе и сахар, Евгений Васильевич обнаружил почти полную бутылку виски «Джонни Уокер», бутылку джина «Биф Итер» и сильно початую бутыль недорогого «Хеннесси». Начал с «Хеннесси». Быстро расправился с коньяком, перешел на виски. А уж вслед за «Джонни Уокером» и английский «Биф Итер» отлично пошел.

Ночь Евгений Васильевич провел в офисе. А утром, небритый, в несвежей рубашке, без галстука, пошкандыбал в пивную похмеляться. Алкаши обрадовались, что ангел послал им глупого москаля при деньгах, на счет которого можно было надраться дармовым пивом с водкой.

Следующую ночь Евгений Васильевич уже совсем не помнил себя. Был какой-то вагон на станции «Киев-Сортировочный», какие-то проводницы, кавказцы с черными недобрыми глазами. И нескончаемая череда бутылок. Портвейн, пиво, водка… водка, пиво, портвейн. Пришел в себя на вторые сутки, когда деньги кончились. Без пиджака, в чужой рубашке, в железнодорожном кителе с молоточками на петлицах… Ужас! Хорошо еще, не в обезьяннике с уголовниками очнулся — бог миловал!

Чудом отвязался от прилипшей к нему вокзальной девки-синявки, отдал ей последнюю мелочь из кармана. На метро денег не было… как, впрочем, и мобильного телефона, и бумажника с кредитками. Потерял или пропил… До офиса добирался на троллейбусе «зайцем».

В офисный центр его охранник сперва пускать не хотел — не признал. Хорошо, его напарник помнил Дружинина в лицо и, признав в небритом алкоголике директора из пятьсот первого офиса с пятого этажа, пустил-таки Евгения Васильевича без ключей и документов, даже выдал ему дубликаты из сейфа.

— Что, загуляли, Евгений Васильевич? — с чисто мужской солидарностью в улыбчивом взгляде спросил старший охранник.

— Было дело, — не стал отрицать Дружинин и, покачиваясь, направился к лифту.

Очутившись в приемной, Евгений Васильевич запер за собой дверь на ключ, залпом выпил графин теплой, несвежей воды, а потом завалился с ногами на кожаный диван. Про этот диван среди сотрудников фирмы ходили нелепые слухи, что Дружинин с секретаршей… «Идиоты! Какие все идиоты», — подумал Евгений Васильевич, включая лентяйкой висящий под потолком телевизор.

Показывали новости. Ищенко показывали… У него ужасные гнилостные наросты на лице… Кошмар!

И тут Евгений Васильевич отчетливо вспомнил, как вчера в вагоне в отстойнике Киев-Сортировочного узла, когда пил с кавказцами и проводницами, кто-то из алкашей тоже сказал, что у Ищенко на роже — бобон… Точно! Говорили про это вчера, когда пили портвейн с пивом. И еще хохлушки проводницы начали Ищенку жалеть, вот, мол, бедненький, надо бы за него теперь голосовать…

«Все! Просплюсь-высплюсь, — уже отключаясь, подумал Дружинин, — а завтра с утра начинаю новую жизнь».

Но тут позвонил Сипитый.

— Тут такое творится, братка… Мне лучше делать отсюда ноги, здесь опасно оставаться. Нашей стройки фактически нет, все, что можно, украдено и разгромлено.

Дружинин и сам понимал, что хана. Денег не было. Бизнес окончательно рухнул. Но жизнь устроена так, что, даже падая на дно самого глубокого колодца, мы не подозреваем о том, что дно может быть так глубоко. И упав очень и очень низко, не можем представить, что это еще не самый нижний этаж.

Самая страшная новость пришла из Одесского порта. Туда пришли контейнеры с салом из Канады от Ксендзюка, и во время растаможки у санитарных инспекторов возникли, мягко говоря, вопросы.

— Как это просроченное сало? — кричал Дружинин в трубку. — Как это сорок четвертого года продукт? Этого не может быть!

Позвонил Ксендзюку в Канаду. Но ни в офисе, ни на мобильном ответа не было. Ксендзюк пропал. И вдруг, одним разом, под диафрагмой, или «под ложечкой», как говорили в детстве, у Дружинина ощутимо возникла страшная, пугающая пустота.

— Он что, — вслух спросил себя Дружинин, — кинул меня на деньги?

Нужно было ехать в Одессу и что-то решать с консервами. Потому что каждый час аренды складских помещений грозил новыми геометрически растущими убытками. Да какими там уже убытками! Дружинин был весь в минусе… Даже если продать свои еще не до конца пропитые печень с почками на пересадку органов, ему уже никогда не рассчитаться с кредиторами.

Стало страшно. Чтобы как-то унять этот страх, Дружинин все же нашел в себе остаток сил поехать в Одессу. Потому как если что-то делаешь, то уже меньше боишься.

В Одессу Дружинин взял с собой и Сипитого. Все равно в Крыму в Бахчисарае после всех погромов Володьке делать нечего — разве только самому себе на задницу приключений искать.

Прибыв в Одессу, сразу выехали в порт.

— Пропустить ваши просроченные консервы мы не можем, — сказал главный санитарный врач, похожий на артиста Моргунова в роли Бывалого. — Существуют санитарные нормы на сроки годности продуктов питания, а здесь… Уму непостижимо, откуда они только взялись, эти консервы «Lyard»? Это же поставки ленд-лиза? Вы почем их в Канаде брали?

— По цене новых брали, вот платежки и счет-фактура, — ответил Дружинин.

— Ну, все равно… Вы получатель груза, вы несете ответственность, — сказал Бывалый-Моргунов. — Отправляйте груз назад, мы не можем держать на пирсе ваши контейнеры.

— Забирайте ваши контейнеры к чертовой матери, каждый лишний час простоя сто баксов за один контейнер, понятно? — вмешался в разговор коммерческий директор порта, напоминающий артиста Пуговкина в роли Яшки-артиллериста из «Свадьбы в Малиновке».

Дружинин пришел в отчаяние, но хладнокровие друга спасло ситуацию.

— Пойдем-ка, выйдем-ка, поговорим-посоветуемся, — сказал Сипитый. — Мы с приятелем сейчас тайм-аут возьмем, — обратился Сипитый Моргунову с Пуговкиным и вывел друга на улицу.

— Стой тут и никуда не уходи, — велел Сипитый. — Я сейчас все в пять минут без тебя решу.

И решил.

— Какова была цена вопроса? — спросил Дружинин, когда наутро они с Сипитым, закончив погрузку контейнеров, провожали груз из порта.

— Это уже мое дело, друг, — хлопнул Дружинина по плечу Сипитый. — Будешь мне немного должен. Когда это американское сало втюхаешь кому-нибудь там…

Всю дорогу в купе поезда «Одесса — Киев» они пили «Мировскую» на бруньках, закусывали консервированным салом «Lyard» 1944 года, взятым с собой в качестве «товарного образца», и пели старые афганские песни…