Глава 9

Глава 9

Февраль 2004 г.

Аксесуари «Бюст» — це самі кращі подарунки вашим жінкам[19].

— Глава администрации президента Украины Медвешук отрицает свою причастность к использованию административного ресурса на выборах глав местного самоуправления, идущих в разных городах Украины, — сообщает агентство «АНП».

— Давай, вылетай в Киев, — почти крикнул Дружинин в трубку, хотя связь с Торонто работала отлично и не было необходимости кричать или вообще повышать голос. Ксендзюк на том конце эфира в своей далекой Канаде все распрекрасно слышал.

— Что? Есть зацепка по нашим делам? — поинтересовался Павло.

— Ты что там, жрешь, что ли? — снова недовольно заорал Дружинин. — Чего там? Жуешь?

— Сало с борщом жру, — засмеялся Ксендзюк. — Я зараз, тильки борщ з салом доїм і відразу негайно поїду в аеропорт летіти до Київа, а как дожру, так до аеропорту пиду и вилечу.

— Хватит глумиться, — уже спокойнее произнес Дружинин. — Я согласен на все твои авантюры с этими консервами, мне деньги нужны.

— Усим гроши трэба, — хмыкнул Павло Ксендзюк.

— Ну так прилетишь? — спросил Дружинин.

— Прилечу, жди, — ответил друг.

На пороге редакции Алла столкнулась с Леной Асланян.

— Ой, Алка! Ты будто с Мальдивских островов приехала, а не из командировки, ей-богу! — всплеснула руками Лена. — Наверное, хорошего любовника завела? Две недели в Киеве достаточный срок!

— Потом все расскажу, — отмахнулась Алла. — Мне главный на одиннадцать аудиенцию назначил, а сейчас уже четверть двенадцатого. Я в пробках застряла, опаздываю, так что потом поболтаем.

Но главный и сам на сорок минут опоздал, звонил секретарю из машины по мобильному, сказал, что плотно стоит в пробке на Профсоюзной, так что Алла Лисовская могла не беспокоиться и даже позлорадствовать.

— А я в Киеве совсем бросила курить, — призналась Алла Ленке Асланян, когда они вышли на заднюю лестницу, куда по редакционному распорядку, словно индейцев в резервацию, выдавили курильщиц.

— Ладно брехать-то, — перебила Ленка. — Расскажи лучше про мужичков. Как там, роман у тебя был?

— Не знаю, — пожала плечами Алла.

— Что значит «не знаю»? Не помнишь, спала с мужиком или нет? Пьяная, что ли, была?

— Влюбилась я, Ленка, вот что, — вздохнула Алла.

— Ой, — всплеснула руками Лена Асланян. — Расскажи, подруга!

— Сегодня вечером не могу, — Алла загасила о бортик металлической урны сигарету. — Сегодня надо лечь пораньше, чтоб выспаться, а завтра давай сходим в «Галерею», там расскажу подробно.

— Лучше в «Эль-Гаучо», — возразила Ленка. — Там так стильно! Я в прошлый раз за соседним столиком с Борисом Моисеевым сидела, представляешь!

Главный встретил радушно.

— Твои материалы мы девять раз на полосы ставили, читала?

— По Интернету видела, — кивнула Алла. — В Киеве нашей газеты не достать, если только в посольстве.

— Я как раз про твою киевскую командировку хотел с тобой поговорить, — главный выдвинул средний ящик старомодного письменного стола и таинственно заглянул в его недра, словно у него там были сокровища. — Я вчера был на встрече с журналистами в Администрации президента, и мне удалось там узнать кое-что интересное.

— Я вся внимание, — отчего-то по-школьному, озорно захлопав ресничками, отозвалась Алла.

— Ты там что, в Киеве, влюбилась? — С тихим изумлением главный поглядел на свою лучшую корреспондентку. — Странная какая-то вернулась.

— А я думала, незаметно, — Алла кокетливо поправила прическу и выпрямила спину.

— Ладно, короче. Разговаривал я с одним из наших главных идеологов в Администрации. В общем, хорошо бы послать тебя в Киев еще на месяцок, туда теперь Повлонского с Гельбахом отправили. Там интересная предвыборная тусня начинается, ты, наверное, в курсе.

— Слыхала кой-чего, — кивнула Алла. — Вся Украина, затаив дыхание, ждет, на кого в Москве ставки сделают, чтобы, как в хорошем тотализаторе, сразу поставить на другого.

— Наш на Янушевича упор делает, потому Повлонского с Гельбахом послали, — главный опять заглянул в ящик стола.

— Слушай, что у тебя там? Наркотики или книги из библиотеки Ивана Грозного? — поинтересовалась Алла. — На что ты там смотришь?

— Да сигары там у меня, на день рождения мне Гусин из «МК» подарил. Теперь не знаю, курить или не курить? Все, пошутили, и хватит! — Главный сделал серьезное лицо. — Итак, я хочу, чтобы ты еще минимум на месяц поехала в Киев, командировку сегодня же выпишу и скажу Вере Георгиевне, чтобы тебе дали аванс тысячи четыре евро. Надеюсь, хватит? Киев ведь не такой дорогой, как Париж, да и за такую красивую корреспондентку там, наверное, везде кавалеры в очередь стоят счета ей оплатить?

— Ладно, поеду, согласна, — вздохнула Алла. — Хотела сама о командировке тебя просить, да ты меня упредил.

— Связь по мэйлу, как обычно, — вытащил наконец сигару главный. — Задание буду корректировать после каждого твоего материала, поняла?

— Поняла, — кивнула Алла.

Чай «Ахмат» — запашний смак Сходу![20]

— Генеральная прокуратура Украины заявила, что располагает достаточными доказательствами преступных действий Ю. Тимоченко в ее бытность вице-премьером Украины, — сообщает газета «Зеркало».

На террасе самой дорогой гостиницы Ялты «Ореанда» было необычайно пусто. Но тот, кто бы подумал, что все дело в февральском межсезонье, серьезно ошибся бы. После выхода на экраны СССР фильма «Асса», действие которого происходит именно в прекрасной зимней Ялте, у советской элиты ненадолго вошло в привычку приезжать на берег Черного моря зимой. СССР давно уже нет, «новые русские» научились проводить зимние выходные в Куршевелях и Давосах, а «новые украинцы» по советской привычке на пару-тройку дней подтянулись в Ялту. Гостей и в городе, и в самой гостинице «Ореанда» было достаточно, но служба безпеки премьер-министра постаралась сделать так, чтобы Виктора Федоровича Янушевича не изволили беспокоить.

Виктор Федорович сидел в большом кресле и дивился на шикарный интерьер ресторана. Ему это было чуждо и противно. До сих пор он не мог привыкнуть к роскоши. Вся его жизнь прошла среди окурков, битых бутылок, машинного масла, запаха бензина, пота и мочи, бетона, среди красных пьяных рож и огромных кулачищ, а тут… «салфет вашей милости», «аллюры, велюры и тужуры»… А он родился в месте, которое зовут Раздоловка, самое помойное место в поселке Енакиево, самом грязном месте индустриального Донбасса. Мать померла, когда ему было два года, отец отдал Витьку бабушке, а сам в этом же доме зажил с другой тетей.

Каждый день после работы металлург Янушевич-старший покупал свои «законные поллитра беленькой» и устраивался с дружками на лавочке. Витя рано повзрослел. Уже лет в шесть он знал, откуда берутся дети, и даже пару раз видел, как их делают дядя и тети, гуляющие по кустам после кино в клубе.

Бабушка за ним не следила, и он рос дворовой шпаной, которая жила по своим законам. Много в Раздоловке проживало бывших уголовников, которые любили рассказывать ребятам о «понятиях», по которым живет зона. А пацанва слушала авторитетов, развесив уши. Лет с десяти Витек ходил со всеми драться район на район, школа на школу, а потом и просто бить заезжих «мальчиков со скрипочками».

После школы Витек пошел в шахтерский техникум, как все ребята, и наверное, стал бы обычным шахтером, как все, и спился бы в сорок лет, если бы не неприятный случай. Однажды вечером гуляли с другом в поисках девчонок, а нарвались на пьяного штриха, который сам же их обматерил за то, что его толкнули плечом, назвал обидным словом «козлы», а за это по понятиям надо отвечать… Дали ему пару раз по печени, сняли часы и сказали: «Слышь, дядя, завтра придешь сюда за часами и извинишься, когда трезвый будешь, подумаем, чем за базар ответишь». А на следующий день штрих привел ментов… Понятия есть понятия. Дружок был старше Витьки, если он — главный, ему за грабеж трубить лет пять-семь. А Витек — малолеток, дадут года два, не больше, и то потом скостят.

Короче, по-пацански поступил Витек — все на себя взял. За что и в зоне была ему уважуха. Но больше он туда возвращаться не желал — хватило. По-молодости кажется — ерунда, отсидел, и все. А вышел — на работу не устроиться, все вокруг косо смотрят. Сколько раз проклинал себя Виктор, уже когда начал делать карьеру, за эту бурную шальную молодость. И вот сейчас пишут ищенковские газеты, разносят бабушки слухи, что сидел, мол, Янушевич, за изнасилование. Какое там! Ему в Енакиево любая баба просто так давала уже в восемнадцать лет! По дурости он сидел, а не по изнасилованию.

Особенно раздражало, что всякая шваль ему стала судимостью этой в морду тыкать. Завелся как-то у его Зинки новый хахаль. Витек, понятное дело, подошел и сказал:

— Увижу — морду набью.

А тот ему в ответ:

— А я сейчас пойду к участковому и скажу, что ты меня ударил. Кому поверят: мне или тебе — уголовнику? Еще раз сядешь.

И пришлось ведь отступиться от Зинки… На зону точно не хотелось, ведь за рецидив больше дают. Но как увидел хахаля еще раз с Зинкой, да ухмылочку его поганенькую, да рубашечку его беленькую, не удержался и вмазал. Если все равно нажалуется участковому, то пусть уж за дело… Сколько морд набил в жизни Витек, сколько ребер переломал… Если за все сидеть — жизни не хватит. Но тут другой случай: тут знал, гнида потерпевший, место его уязвимое, наличную судимость… И сел Витек второй раз. Правда, опять быстро выпустили по амнистии. Но третий раз точно нельзя — тут уж никакой амнистии не будет, упекут за что угодно на десять лет, и прощай, жизнь.

Устроился Витька на завод сварщиком, потом на автобазу электриком. Однажды произошел смешной случай. В КПСС стали звать рабочих. Там ведь квоты: на каждого принятого в партию инженера должно приходиться по трое работяг. Инженеры-то не могут вступить, по квоте мест нет, а рабочих зазывают. Позвали и Виктора. А он — судимый я, мол…

Тут завгар и говорит:

— Дело поправимо. Судимости твои снимем, я летчик, служил в одном полку с Героем Советского Союза космонавтом Береговым, депутатом Верховного Совета СССР. Письмо ему напишешь, а я с ним договорюсь…

Не подвел завгар: через месяца три пришло от Берегового в местный суд разгромное письмо. Дескать, что за ерунда, парень рос без родителей, оступился, но нашел силы исправиться, стремится в партию, а его не пускают. Найдите возможность снять судимости! Быстро пересмотрели дела. А чего там пересматривать? Ведь и в первом, и во втором случае все держалось на показаниях свидетелей и потерпевших — ясно дело, мальца оговорили. Поэтому за отсутствием состава преступления судимости погасили. Какой тяжкий груз свалился с души у Виктора Федоровича!

С тех пор карьера его пошла как по маслу. Каждые несколько лет — новая должность. Стал директором автобазы, затем директором ремонтного предприятия, депутатом местного совета, к моменту развала Союза всем транспортом в Донбассе он уже командовал, медали имел как отличник отрасли. И с прежними директорами, и с новыми владельцами предприятий, и с партэлитой, и со «спортсменами» у Виктора Федоровича были прекрасные отношения. Донецких называют бандитами, но это от незнания дела. Бандиты разные бывают. Есть «синие» — уголовники из матерой среды, воры в законе, «положенцы» и «смотрящие». Есть «афганцы». А есть «спортсмены».

Спортивная жизнь боксера или борца на ринге заканчивается в тридцать лет, а дальше не идти же баранку крутить. Надо в бизнес двигать, а бизнес хотят крышевать «синие» или «афганцы». А «спортсмены» тоже не лыком шиты — в обиду себя не давали. Не только защищались, но и сами активно предлагали «крышу» другим бизнесменам. Потом установили связи с такими же околоспортивными группировками из России, чтоб легче было вместе противостоять «синим» ворам и «афганцам».

В Донецке был футбольный клуб «Шахтер», вокруг него группировались «спортсмены». Они взяли под контроль весь Донбасс, вели между собой разборки и перестрелки, в которые сам Виктор Федорович не очень вникал. А вот когда его друг, депутат облсовета Колесник познакомил с Ринатом Ахматовым, тоже своим другом детства, и представил Рината как владельца всего в Донбассе, Виктор Федорович от дружбы не отказался, более того, стал политическим лицом «донецких». Сначала стал вице-губернатором, потом губернатором, а потом донецкие купили ему должность премьер-министра. Не было никого на всей Украине богаче и влиятельнее их.

«Ореанда» принадлежала русским, так называемой «московской лужниковской группировке», тоже из бывших спортсменов, начинавших движение от московского стадиона «Лужники». Представители группы сидели в Госдуме России, рулили московскими банками, торговыми центрами и футбольными командами. Все счета братвы находились в прибалтийских банках, а дальше концы терялись в офшорах. Группировка пустила корни и на Украине: пара рынков в Харькове, пяток гостиниц в Киеве, десяток энергических компаний… А Ялта принадлежала им почти целиком.

Они избрали своего мэра, приватизировали земли и гостиницы, начали вкладывать деньги в восстановление курорта. Известная блатная поговорка «куплю «Волгу», пошью костюм с отливом и — в Ялту!» вызывала у лужниковцев смутную уверенность, что народ, ошалевший от свободы и съездивший в Турцию в четырнадцатый раз, в конце концов вернется в родные пенаты. Крым вообще и Ялта в частности возродятся. Потому и вваливали лужниковские в Ялту денег больше, чем весь украинский государственный бюджет.

Смотрящим от лужниковских на Украине был Макс Курицын, в блатном мире больше известный под кличками Макс Харьковский или Макс Бесноватый. В начале девяностых он являл собой классического героя анекдотов про «новых русских»: малиновый пиджак, болты на пальцах, пудовая золотая цепь на шее. «Сначала бьет, потом разговаривает», — говорили про Макса среди братвы.

Удивительно, как ему удалось выжить в девяностые с его характером. Бывало, в хорошем настроении сидя в ресторане, он швырял в зал пачки долларов, тысяч по десять. Мог выбросить за вечер миллион и потешался, глядя, как посетители ползают под столами и рвут друг у друга из рук зеленые бумажки. В плохом настроении, например, проигравшись в казино, Макс мог выгнать из зала всех посетителей и до смерти избить препятствующего ему охранника. Но сегодня Максим Курицын считался респектабельным бизнесменом, радушным хозяином, принимающим высокопоставленных гостей. Вышколенные строгим Курицыным официантки рядами стояли в ресторане «Ореанда», правда, на достаточно большом расстоянии, чтобы не мешать разговору, и готовы были лететь навстречу каждому взгляду гостей.

Виктор Федорович прибыл на отдых с самыми преданными людьми — Владимиром Клюквиным, хозяином завода в Донбассе, производящего двадцать процентов мировых подшипников, и Эдуардом Прудником, бывшим спортсменом, а сегодня владельцем телеканалов — помощником Янушевича по политическим вопросам. Премьер-министр восседал в большом кресле и недовольно ковырял вилкой в зубах, разглядывая шикарный интерьер гостиницы.

— Да… Мы добываем сталь, производим уголь, а потом из этого делают всякое говно, — с философским видом произнес он.

— Виктор Федорович, хозяин обидится, — кивнул в сторону подходящего к столу Курицына Прудник.

— Ну… — Янушевич поднял вверх стопку водки, — за хозяина этого дома! За тебя, Максим Николаевич!

— Спасибо, Виктор Федорович, — мощным басом гоготнул Курицын, садясь в кресло. — Очень приятны нам ваши слова! Разрешите алаверды: за будущего президента Украины! За вас, Виктор Федорович!

Прудник и Клюквин энергично закивали и чокнулись.

— До этого еще дожить надо, — довольно улыбнулся Янушевич, цепляя с тарелки блин с черной икрой.

— Да какие могут быть вопросы! Все уже решено! Мне вчера звонил Медвешук, сказал, что Кушма поручил ему заниматься вашей кампанией.

— Этот интриган нам придумает кампанию, — вскинулся Прудник. — С тех пор как он возглавил Администрацию нашего президента, его лисья хитрость не знает удержу. Без него обойдемся!

— Упаси нас бог от таких помощничков, — подтвердил Янушевич.

— Нам главное, чтоб никто не мешал, — подал голос Клюквин. — Ни от кого помощи не надо. Все, что нужно, у нас есть — деньги, люди, СМИ, власть. А чего нет, то докупим.

— Что же, и от меня помощь не примете? — лукаво поинтересовался Курицын.

— Ты деньги-то побереги. В Ялту вкладывай. Пусть народ видит, что жизнь налаживается. Вот твоя лучшая помощь! — ответил Янушевич.

— Да я не насчет денег, есть другая задумка. Приезжали вчера ко мне из Москвы пиарщики кремлевские Повлонский и Гельбах. Говорят, давай, Макс, открывай в Киеве «Русский дом», большое представительство всех русских компаний, с рестораном, клубными картами. А мы, говорит, к тебе на открытие президента России привезем. А он заодно и Янушевича поддержит. Но не в прямую, а просто они вместе ленточки будут резать. Вот я и интересуюсь: вкладывать мне бабки в «Русский дом» или фиг с ним?

— Ну, если такое дело, тогда надо. Давай вкладывай, символизируй, так сказать, русско-украинскую дружбу… — отрезал Янушевич. — Мне-то по фигу, президент российский и так в мою поддержку приедет, уже договорено, а вот ты лишний раз с ним рядом потрешься, тебе польза будет. Так что это не мне от тебя помощь, а тебе от меня…

Курицын слегка оскалился, но затем быстро придумал, как выкрутиться.

— Насчет помощи, я же не про то. Мы же в «Русском доме» весь русский бизнес соберем, что на Украине работает. Все платить будут за вашу кампанию.

— Мы за себя сами заплатить можем, — возразил Клюквин. — Главное, не мешали бы нам.

— Мое дело — предложить, — насупился Курицын. — Чем завтра думаете заняться?

— В Массандру съездим, в подвалы. Данила Леонидович хвастал, что там вино пил стопятидесятилетнее. Надо попробовать. Чем мы хуже? — отозвался Янушевич.

В рядах официантов произошло шевеление, вызванное тем, что шеф охраны Янушевича Николай Козак направился к столу высокопоставленных гостей.

— Виктор Федорович, помните, я вам говорил про Дружинина? Он сейчас в Крыму, в Ялте. Может, пригласите его к столу? Я позвоню, и он здесь через двадцать минут будет.

— А он знает, что я уже здесь?

— Знает, ему кто-то доложил уже. Вот он и позвонил мне.

— А, черт, отдохнуть спокойно не дадут. Но отказывать неудобно. Звони, пусть едет. — Янушевич посмотрел на гостей. — Щас еще один приедет помощь предлагать.

— Все хотят поставить на фаворита, это понятно, — развел руками Прудник. — Беспроигрышная ставка.

Официанты принесли суп, солидные мужчины чокнулись с тостом «За нас и за Донбасс!» и принялись за уху из свежей черноморской рыбы.

Дружинин появился быстрее, чем ожидалось. Он вошел в сопровождении Козака и вежливо поздоровался, подойдя к столу.

— Евгений Васильевич Дружинин, — представил гостя Козак.

— Ну, он, как и мы, в представлении не нуждается. Газеты читаем, телевизор смотрим. Правда, лично еще не приходилось встречаться. Рад знакомству, — протянул ему руку Курицын, будто Дружинин приехал к нему.

На самом деле встречаться и общаться с Максом Бесноватым, которого Дружинин считал тупым бандюганом, не добитым в девяностые, не входило в его планы. Он, не глядя на Курицына, пожал протянутую руку и сел напротив Янушевича.

— Виктор Федорович, не буду занимать ваше время, я по поводу вашей выборной кампании…

Дружинин хотел произвести на Янушевича впечатление человека делового и конкретного, не болтающего лишнего, поэтому оглянулся, как бы спрашивая, всем ли здесь можно доверять.

— Все уже знают, что вы будете выдвигаться в президенты и что единственный ваш конкурент — это выигравший выборы в Верховную раду Ищенко. На чем он набирает очки? На том, что критикует власть. Таким образом, у людей в головах складывается повестка дня, альтернатива, простой выбор: быть «за власть» или «против власти»? Давайте будем честными: в этой стране, где президент имеет рейтинг пять процентов, где половина девушек работает проститутками в Москве, а половина мужиков строит дачи «новым русским» в Подмосковье, быть на стороне власти — значит верно проиграть! А быть против такой власти — выиграть. И Ищенко выиграет выборы, если будет сохранена повестка дня: «власть или оппозиция».

Присутствующие вели себя по-разному. Козак ловил каждое слово и кивал. Янушевич по-бычьи нагнул голову и сморщил лоб. Курицын таращил глаза, а Прудник ухмылялся во всю рожу. Определить, какое впечатление производит его речь, Дружинин затруднялся и поэтому решил выкладывать все до конца.

— Виктор Федорович, если альтернатива «власть или оппозиция» останется, то, чтобы выиграть, надо быть на стороне оппозиции. Если процесс не остановить, его надо возглавить. Я думаю, лучшим ходом, лучшим началом вашей избирательной кампании будет ваша отставка с поста премьер-министра. Судите сами: вы тут же становитесь главным оппозиционером, про Ищенко все забывают! Кушма срочно ищет другого кандидата, выставляет какого-нибудь картонного клоуна, который при поддержке Кушмы наберет пятнадцать процентов, не более. Вы наберете сорок процентов за счет Восточной Украины, Ищенко — тридцать процентов за счет Западной, еще десять процентов возьмет коммунист. Во втором туре кушмовский кандидат и коммунист поддерживают вас, и вы спокойно выигрываете у Ищенко. Все как по нотам! Главное, поймите: поддержка Кушмы вам сейчас ничего не дает. Она в минус только идет. Нахождение во власти ваше тоже идет в минус — ответственность за все. А как главный оппозиционер вы набираете вес — Ищенко будет неинтересен, все будут ставить на вас. — Дружинин замолчал.

Гости смотрели на Янушевича, пытаясь понять, как оценить сказанное.

— Спасибо… э… — наконец произнес Янушевич.

— Евгений Васильевич, — подсказал Козак.

— Да, Евгений Васильевич, — Янушевич взглянул на помощников. — Что думаете?

— Я думаю, — начал Клюквин, — что Евгений Васильевич преувеличивает опасность Ищенко. Трюк, который он предлагает, выглядит интересно, но, я думаю, мы в силах победить в первом туре и без этих фокусов.

Дружинин был готов к такому возражению.

— Без фокусов ни у кого никогда не получалось. Украина — это окраина России, сюда все доходит медленно, будем честными. Здесь до сих пор еще СССР сохранился. Поэтому надо пользоваться нашим опытом. Когда в девяносто пятом у Ельцина был рейтинг восемь процентов, как у вашего Кушмы, разве он пошел один на один против Зюганова? Специально был придуман Лебедь, который потом, во втором туре, слил Ельцину голоса. Это же элементарно!

— Вы, конечно, извините, — вмешался Прудник, — но сколько времени вы работаете в Украине?

— Какое это имеет значение? — разозлился Дружинин. — Можно подумать, какой-нибудь дед Опанас, который живет тут всю жизнь, придумает вам лучшую стратегию выборной кампании?!

— И все же надо знать местную специфику, — повысил голос Прудник.

— Я подумаю над вашим предложением, — неожиданно произнес Янушевич. — Это все, Евгений Васильевич, что вы хотели сказать?

— В общем, да…

— Ну, я посоветуюсь тут.

Дружинин понял, что аудиенция окончена, и отодвинул стул.

— Спасибо, что выслушали. Надеюсь, окажусь полезен. У меня еще есть идеи… Хорошо, не буду вам мешать. — Он махнул рукой и двинулся к выходу.

Козак догнал его, шепнул:

— Подожди, узнаю реакцию, будь неподалеку.

— Во, мля, — первым молчание нарушил Курицын. — А вы говорите, деньги предлагать придет. Афганец хренов.

— Этот еще хуже! Советы дает, денег даже жалеет, — возмутился Прудник. — Ты видал, че он говорит, что проигрыш неизбежен.

— Да, неизбежен, если всякий москаль со своими советами будет лезть. У нас одна проблема в кампании — помощники добровольные! — продолжил мысль Клюквин.

— А что он про Украину сказал? Нет, вы слышали?!

Козак понял: если Янушевич будет молчать, а этих ребят не остановить, то через пять минут Дружинина объявят самым главным врагом рода человеческого. Он решил прервать начинающееся групповое изнасилование в отсутствие жертвы.

— Нехорошо получилось, Виктор Федорович. Мы едим, а его даже за стол не посадили. А ведь человек-то уважаемый, только в Крым двадцать миллионов долларов инвестирует. Для чернобыльцев пансионат с новейшим оборудованием строит… Да и в России у него связи в президентском окружении…

— У Виктора Федоровича тоже связи в президентском окружении, — хохотнул Курицын. — Обидели самого Женю Дружинина! Надо же. А че, он в натуре х… ботает? Он Виктора Федоровича своим предложением не обидел, что ли?

— Я в политике не разбираюсь, но с людьми надо по-человечески, — буркнул Козак.

— А не разбираешься, так и молчи! — вдруг гаркнул Янушевич.

— Я, Виктор Федорович, пойду займусь своими прямыми обязанностями, — быстро среагировал Козак.

Николай вышел на улицу и пошел к набережной. Там возле большой пальмы его ждал Дружинин.

— Ну что? Плохо? Вижу, что плохо…

— Не готовы они воспринять все, но… Жизнь научит. И еще в следующий раз давай я тебе дам пару советов перед разговором. Не надо, например, на Украину наезжать такими словами про то, что все дивчины проститутками в Москве работают, и еще…

— А что, будет следующий раз?

— Будет, я обещаю!