Глава VIII О том, что Франция была страной, в которой, как нигде более, люди стали похожими друг на друга

Глава VIII

О том, что Франция была страной, в которой, как нигде более, люди стали похожими друг на друга

Изучая историю Франции времен Старого порядка, любой обнаружит в ней две противоположные тенденции.

Представляется, что все французы, в особенности относящиеся к высшим и средним слоям общества, единственно доступным для наблюдения, совершенно похожи друг на друга.

Однако однородная толпа разделена огромным количеством мелких преград на множество частей, каждая из которых выглядит особым сообществом, занимающимся устройством своих собственных интересов и не принимающим участия в общей жизни.

Размышляя об этой бесконечной раздробленности, я понимаю, что великая революция смогла в один миг потрясти подобное общество до основания именно потому, что нигде более граждане не были так не подготовлены к совместным действиям и к оказанию взаимной поддержки во время кризиса. Я представляю себе, как все преграды были опрокинуты силою переворота, и тотчас же вижу это охладевшее общество сомкнувшим свои ряды и ставшим самым однородным из всех существовавших когда-либо в мире.

Мне уже доводилось рассказывать о том, что почти во всем королевстве самостоятельная жизнь провинций давно угасла. И такое общество в значительной степени способствовало тому, что все французы стали очень похожими друг на друга. Через существующие еще различия отчетливо просвечивало единство нации: на него указывало единство законодательства. На протяжении всего XVIII века возрастает число королевских эдиктов и деклараций, постановлений совета, одинаково применяющих одни и те же законы во всех частях королевства. Идея общего и единообразного законодательства, повсеместно и для всех одинакового, проникает в умы не только правителей, но и управляемых. Она отчетливо видна во всех проектах реформы, следовавших один за другим в последние три предреволюционных десятилетия. Двумя десятилетиями раньше у подобных идей не было, если так можно выразиться, почвы.

Теперь уже не только провинции все более и более походят друг на друга, но и вопреки различиям в условиях жизни усиливается сходство людей, относящихся в каждой провинции к различным классам, но не принадлежащих к народной массе.

Данное обстоятельство лучше всего выявляется при чтении наказов, представленных различными сословиями в 1789 году. Из них явствует, что авторы их глубоко отличны по своим интересам, но во всем остальном они кажутся одинаковыми.

Если вы обратитесь к ходу событий во время заседания первых Генеральных Штатов, то увидите обратную картину: в тот период дворянин и буржуа имели больше интересов и дел, не испытывали друг к другу такой враждебности, и тем не менее кажется, что они принадлежали двум различным расам.

Время, сохранившее, а во многих отношениях и усилившее привилегии, разделявшие дворянина и буржуа, странным образом уравняло их во всем прочем. В течение нескольких столетий французские дворяне непрерывно беднели. «Несмотря на привилегии дворянство с каждым днем беднеет и сходит со сцены, а третье сословие овладевает богатствами», — с грустью писал некий дворянин в 1755 г. Однако ж законы, защищавшие собственность дворян, остались прежними; казалось, ничто не изменилось в их экономическом положении. И тем не менее дворяне повсеместно беднели пропорционально утрате своей власти.

Можно подумать, что в созданных человеком институтах, равно как и в самом человеке помимо органов, выполняющих различные функции, поддерживающие общее существование организма, имеется еще и некая невидимая главная сила, являющаяся жизненным началом. И хотя органы и действуют вроде бы по-прежнему, весь организм чахнет и гибнет, если это живительное пламя угасает. Французские дворяне имели еще и такие субституции, которые носили название «полезных прав»: право первородства, получение доходов от поземельных и вечных повинностей т. д. Берк даже замечает, что в его время льготы во Франции встречались чаще и носили более обязательный характер, чем в Англии. Дворяне были освобождены от тяжкой обязанности нести бремя военных расходов, а между тем податные изъятия были сохранены за дворянством и даже намного расширены. Иными словами, избавившись от повинности, дворяне сохранили вознаграждение за нее. Помимо этого они пользовались многими другими денежными льготами, которые были неведомы их предкам. И тем не менее они постепенно беднели по мере того, как утрачивали навык и самый дух управления. Именно постепенное обеднение дворянства и явилось отчасти причиной чрезмерной раздробленности земельной собственности, о чем шла речь выше. Дворянин по кусочкам уступал свою землю крестьянам, оставляя за собой только сеньоральные ренты, дававшие ему скорее видимость его прежнего положения, чем реальную силу. В иных французских провинциях как, например, в Лимузене, о котором говорил Тюрго, было множество обедневших мелких дворян, почти лишившихся земель и живших только на сеньоральные и поземельные ренты26.

«В этой области, — говорил один интендант в начале века, — число дворянских семей достигает еще нескольких тысяч, но из них едва ли найдется пятнадцать семей, чья рента достигала бы 20 тыс. ливров». В одной своеобразной инструкции, датированной 1750 г., с которой интендант (из Франс-Конте) обращается к своему преемнику, я читаю следующие строки: «Дворянство здесь люди все порядочные, но бедные; они горды в той же мере, сколь и бедны. Они крайне унижены по сравнению с тем положением, что они занимали прежде. Политика, поддерживающая их в таком бедственном положении и заставляющая служить нам и нуждаться в нас, вовсе недурна. Дворянство образует особое сообщество, — добавляет он, — в которое допускаются только люди, способные доказать свою принадлежность дворянскому сословию на протяжении четырех поколений. Это сообщество никем не утверждено, его только терпят, и оно собирается не чаще одного раз в год в присутствии интенданта. После совместного обеда и прослушивания мессы каждый дворянин возвращается домой — кто на своей кляче, а кто и пешком. Вы увидите, сколь комичны эти собрания». Постепенное обнищание аристократии более или менее отчетливо обнаруживается не только во Франции, но и повсюду на континенте, где, как и во Франции, феодальные отношения разлагались, не будучи заменены новой формой аристократии. У германских народов, населявших берега Рейна, этот упадок выражен особенно резко и заметно. Обратная же картина встречается только у англичан. Здесь древние дворянские роды не только сохранили, но и значительно преумножили свое состояние; они остались первыми не только по своей политической силе, но и по богатству. Новые семьи, возвысившиеся рядом со старыми, могли лишь подражать им в достатке, но не могли превзойти их.

Во Франции одни лишь простолюдины могли наследовать все те блага, что утрачивала аристократия, — можно сказать, что они возвысились за счет дворянства. Между тем не было такого закона, который препятствовал бы разорению буржуазии или способствовал ее обогащению; буржуазия же тем не менее непрерывно богатела. Во многих случаях буржуа был столь же богат, что и дворянин, а иногда и богаче последнего. Более того: состояние буржуазии чаще всего того же рода, что и у дворян — хотя буржуа обыкновенно живет в городе, он часто имеет в своей собственности поля, иногда приобретает и именья.

Образование и образ жизни уже установили между дворянством и буржуазией множество других сходств. Буржуа столь же просвещен, как и дворянин, и, что особенно нужно подчеркнуть, черпает свои знания из того же источника, что и последний. Оба они просвещены одним и тем же светом. И у того, и у другого образование носило в равной степени теоретический и литературный характер. Париж, мало-помалу сделавшийся наставником всей Франции, в конечном счете давал всем умам одинаковую форму и выправку.

Несомненно, в конце XVIII века в манерах буржуазии и дворянства еще можно было заметить различия, ибо ничто не выравнивается столь медленно, как внешняя сторона нравов, именуемая манерами. Но по сути все люди, стоявшие вне народной массы, были очень схожи меж собой: у них были одни и те же привычки, идеи, они следовали одним и тем же вкусам, предавались одним и тем же удовольствиям, говорили на одном языке. Они различались только своими правами.

Я сомневаюсь, чтобы подобное сходство обнаруживалось еще где бы то ни было. Даже в Англии, где различные классы хотя и были крепко связаны общими интересами, они часто разнились духом и нравами, поскольку политическая свобода, обладая замечательной способностью создавать между гражданами необходимые связи и взаимозависимости, в то же время не всегда делает людей похожими друг на друга. Только единоличное правление в конце концов всегда неизбежно делает людей похожими друг на друга и одинаково равнодушными к своей судьбе.