1.1. Сенат и армия Римской империи к началу III в. н. э

Место сената и армии в римском государстве эпохи ранней Империи было обусловлено особенностями политического строя римлян этого времени — системы Принципата, основы которой были заложены в правление Октавиана Августа. Стремясь узаконить свое особое положение в государстве, Август на заседании сената 13 января 27 г. до н. э. отказался от всех чрезвычайных полномочий и «возродил республику», но снова получил власть по решению высших органов власти Рима — сената и народного собрания. В результате фактический глава государства, принцепс (т. е. стоящий первым в списке членов римского сената), с юридической точки зрения, являлся не наследственным монархом, а своего рода чрезвычайным магистратом[133]. Официально же высшим законодательным органом римлян оставалось народное собрание (комиции), которое принятием «закона об империи» (lex de imperio) наделяло принцепса определенными правами и полномочиями (Dig. 1.4,1; Gaius. Inst. 1,5). Однако текст этого закона вырабатывался на заседании сената, и, поскольку на практике комиции никаких поправок и дополнений в этот текст не вносили, в действительности принцепс получал свою власть от сената. Вследствие того, что полномочия принцепса не только не передавались по наследству, но и законом не устанавливалось, кому они должны передаваться в случае, например, смерти принцепса, по существу именно сенат решал вопрос о назначении нового главы государства, т. е. признание сенатом было основой легитимности власти нового правителя Рима[134].

В течение I–II вв. н. э. происходит процесс становления новой системы государственных органов римлян. Изменяется и положение сената в этой системе. С одной стороны, его роль увеличивается по мере падения роли народного собрания. Уже при императоре Тиберии выборы магистратов производят «сенаторы, а не собрания граждан на Марсовом поле» (Тас. Ann. I, 15). К концу II в. н. э. римские юристы признают решения сената (senatusconsulta) имеющими такую же силу закона, как и постановления комиций[135]. Но с другой стороны, значение сената в управлении государством по мере формирования императорского бюрократического аппарата и расширения компетенции принцепса все более уменьшалось. В литературе встречаются утверждения, что к концу II в. н. э., и особенно со времени правления Септимия Севера, сенат фактически перестал влиять на управление Римской империей[136]. Однако другие современные историки считают, что и к началу III в. н. э. римский сенат оставался достаточно важным органом государственной власти, а для императоров признание их сенатом имело большое значение[137].

В рассматриваемый период римский сенат представлял собой коллективный орган[138]. Со времен Августа членом сената мог быть римский гражданин, дед и отец которого имели сенаторское достоинство, при условии обладания имуществом стоимостью в 1 млн. 200 тыс. сестерциев (Dio. 56. 41, 3; Sueton. Aug. 41). При Тиберии имущественный ценз был снижен до 1 млн. сестерциев (Тас. Ann. I, 75). Кроме того, чтобы быть включенным в состав сената, следовало в установленном возрасте (не моложе 25 лет) в течение года выполнять магистратские обязанности квестора[139]. Император мог влиять на формирование состава сената путем исключения из него, в силу своих цензорских полномочий, определенных людей или включения нужных ему лиц в разряд промагистратов, хотя они и не отправляли никакой магистратуры, а также рекомендации своих кандидатов на должность квесторов[140]. В сенате к началу III в. н. э. были представлены уроженцы не только Италии, но и провинций. Однако все сенаторы должны были иметь дом в городе Риме или не далее одной мили от официально установленной городской черты[141], а также недвижимое имущество в Италии (по решению императора Траяна, оно должно было составлять не менее одной трети всего имущества сенатора, Марк Аврелий уменьшил эту долю до одной четверти[142]).

На свои заседания сенат мог собираться только по инициативе высшего магистрата или принцепса. Место заседания, время и повестка дня определялись созывавшим сенат должностным лицом, которое и председательствовало на этом заседании.

Конечно, роль сената в политической жизни римского государства в эпоху Принципата была намного меньше той, которую он играл в период Республики. Однако не стоит ее слишком преуменьшать. Все же и в рассматриваемый период сенат занимал видное место в системе государственных органов Римской империи: избирал магистратов, ведавших различными сферами исполнительной власти; под управлением избиравшихся сенатом промагистратов находилась часть римских провинций; на заседаниях сената обсуждались важные вопросы текущей жизни, принимались законопроекты, утверждались конституции императора; сенат выполнял функции одной из высших судебных инстанций государства; в ведении сената находилась древняя государственная казна — эрарий Сатурна, по его решениям осуществлялся выпуск монеты (пусть и при монополии императора на выпуск монет из золота и серебра).

Во многом роль и место сената определялись отношением к нему правившего императора. Но, с другой стороны, и отношение сената к принцепсу было достаточно важным для последнего. До тех пор, пока для римских граждан, и особенно для граждан вооруженных — солдат римской армии, сенат оставался одним из носителей суверенитета, император был заинтересован в официальном признании его этим органом, в формальном пользовании своими полномочиями с его согласия.

В свое время Ф. Энгельс назвал армию Римской империи «материальной опорой правительства»[143]. В специальной литературе римская армия также определяется в качестве важнейшего инструмента власти (a great instrument of power[144], the key organ of power[145]). Общепризнано, что главной основой императорской власти (das Kemsttlck, по выражению Й. Бляйкена[146]) в период Принципата было верховное командование всеми вооруженными силами римского государства (imperium proconsulare maius).

Правители Римской империи хорошо понимали важность поддержки со стороны армейских кругов. Они постоянно заботились о сохранении лояльности армии по отношению к правящему принцепсу и не допускали того, чтобы кто-либо, не принадлежавший к императорскому дому, пользовался слишком большой популярностью в войсках. Достигалось это различными мерами. С приходом к власти нового императора все воинские подразделения империи приводились к присяге на верность ему и его domus. Эта присяга приносилась воинами ежегодно[147]. Жалование, денежные подарки и отличия за боевые заслуги, пособие при выходе в отставку солдаты получали от имени императора. Если император находился в районе битвы, об отличившихся воинах ему сообщали сразу после боя. Если же он был где-то далеко, военачальники посылали ему отчет и предложения о наградах. В надписях награжденные солдаты отмечают, что их наградил император, и приводят его полное имя[148]. Все военные действия Велись римскими войсками под верховным командованием правившего императора (под его ауспициями). Непосредственно руководившие воинскими подразделениями военачальники являлись его легатами, т. е. действовавшими по его поручению. Поэтому все одержанные победы относились на счет принцепса, его гения. На этом основании с 19 г. до н. э. Август сделал своей монополией право на триумфальное шествие[149]. Монопольно пользовались императоры также правом на получение почетных титулов по случаю побед над внешними врагами (Германский, Парфянский и т. п.)[150]. Императоры стремились лично возглавлять войска во время ведения военных действий. По наблюдениям Дж. Кэмпбелла, в период между 81 и 192 гг. н. э. только два императора, Нерва и Антонин Пий, не командовали войсками во время войны и не посещали провинциальные армии[151]. Наряду с легионными орлами, значками и знаменами подразделении римской армии к числу воинских святынь относились изображения правившего императора[152].

Структура вооруженных сил империи и значение в их составе отдельных родов войск на протяжении первых двух веков эпохи Принципата существенных изменений не претерпели. Основу военной мощи римского государства по-прежнему составляла объединенная в легионы тяжеловооруженная пехота, на которую приходилось около половины численности войск империи[153]. К началу правления Септимия Севера в римской армии было 30 легионов. Этот император набрал три новых легиона, и таким образом в начале III в. н. э. легионов стало 33[154].

В каждом легионе насчитывалось 5–6 тыс. человек[155]. Наряду с тяжеловооруженной пехотой в легионе имелось 120 человек конницы (Ios. В. Iud. III. 6,2), которые не представляли собой отдельного подразделения, а как бы придавались центуриям[156]. Возглавлял легион легат (legatus legionis), обычно сенатор преторского ранга[157]. Легаты легионов назначались на свои посты императором обычно на три года[158]. К среднему офицерскому состава легиона относились шесть военных трибунов: пять — из сословия всадников (tribuni angusticlavii) и один — молодой сенатор (tribunus laticlavius)[159]. Трибун-сенатор стоял в легионе на втором месте после легата. Поскольку для молодых сенаторов военная служба была обязательным элементом их карьеры, они начинали ее именно с должности трибуна легиона, находясь на этой должности до избрания в квесторы, т. е. в возрасте моложе 25 лет[160]. Часто молодые сенаторы были трибунами легионов тех провинций, наместниками которых были их родственники[161]. В средний офицерский состав легиона входил также префект лагеря (praefectus castrorum), отвечавший за обустройство лагеря легиона и поддержание в нем порядка. Этот пост обычно занимали бывшие примипилы (центурионы первой центурии первой когорты легиона) перед выходом в отставку[162]. В отличие от остальных легионов, размещавшийся в Египте легион II Траяна и созданные при Септимии Севере легионы I–III Парфянские возглавлялись префектами из сословия всадников, не было в них и трибунов-сенаторов[163].

Набор воинов в легионы к началу III в. н. э. осуществлялся в основном за счет добровольцев[164]. Большинство легионеров начинали службу в возрасте 18–23 лет[165], в почетную отставку уходили после 20 лет службы[166]. За службу воины римской армии получали вознаграждение в виде выплачивавшегося три или четыре раза в год[167] жалования (stipendium)[168], денежных подарков (donativum) и подарков в виде «товаров потребления» (аnnоnаn)[169]. Однако из жалования солдат вычитались деньги за питание, экипировку и вооружение. В результате воинам доставалось меньше половины причитавшихся им денег[170].

Хотя размер жалования солдат в эпоху Принципата не раз повышался, это повышение отставало от темпов инфляции[171]. При выходе в отставку легионеру от императора выделялся земельный надел или выдавалась определенная сумма денег (со времен правления Каракаллы — 5 тыс. денариев[172]).

Важную часть римских вооруженных сил представляли собой вспомогательные войска (auxilia). Существовало три типа соединений этих войск: конные (alae), пехотные (cohortes peditatae) и смешанные, состоявшие из всадников и пехотинцев (cohortes equitatae). В соединениях насчитывалось 500 человек (quingenaria) или 1000 человек (milliaria)[173]. Их возглавляли префекты (часто из бывших примипилов легионов[174]). Эти соединения придавались легионам, в подчинении командиров которых они и находились (Suet. Tib. XVI; Тас. Ann. I, 44; Hist. I, 59). Численность воинов вспомогательных войск примерно равнялась численности легионеров[175] или даже несколько превышала ее[176]. Это были перегринские формирования, их солдаты получали права римских граждан по выходе в отставку[177]. Существовала определенная специализация отдельных областей империи по пополнению различных родов соединений вспомогательных войск: Геродиан (VII. 2; 9) называет мавританских и нумидийских копьеметателей, осроенскнх лучников. Срок службы во вспомогательных войсках был дольше, чем в легионах (25 лет[178]), а жалование солдат — ниже[179]. При выходе в почетную отставку ветераны вспомогательных войск, в отличие от ветеранов-легионеров, не получали ни земли, ни денег[180].

Военный флот традиционно не играл заметной роли в составе вооруженных сил римлян. В его задачи входили борьба на море с пиратами и транспортировка морскими путями сухопутных войск. Главными флотами при Августе являлись два — с базами в Мизене и Равенне. В каждом из них насчитывалось около 10 тыс. матросов[181]. Кроме того, имелись флоты с базами в Форуме Юлия, в Александрии и в Сирии[182]. К концу II в. н. э. флот в Форуме Юлия был упразднен. С завоеванием Британии создается classis Britannica с базой в Гезориаке; на Востоке был образован classis Pontica с базой в Трапезуйте, а потом в Кизике[183]. Существовали также речные флоты на пограничных реках империи — Дунае и Рейне, организованные по типу морских[184]. По численному составу военный флот Рима эпохи Принципата намного уступал легионам и вспомогательным войскам[185].

Во главе отдельных флотов стояли префекты флота (praefectus classis) из сословия всадников. Группы кораблей в составе флота находились под командой навархов. Каждый корабль представлял собой боевое подразделение, подобное центурии в легионе, со своим офицерским составом[186]. Матросы во флот набирались из вольноотпущенников и Перегринов (особенно из восточных областей империи), которые по выходе в отставку получали права римских граждан. Жалование матросов было ниже жалования солдат вспомогательных войск, служили они 26 лет[187].

Наряду с регулярными воинскими соединениями с середины II в. н. э. все в возрастающем количестве в Римской империи создаются иррегулярные формирования, называвшиеся nationes или numeri[188]. Это была легкая конница и легковооруженная пехота, набиравшаяся из населения пограничных областей или даже не из жителей империи[189]. Но во главе этих формирований стояли офицеры регулярной римской армии (praefecti gentium)[190]. Вероятно, иррегулярные воинские подразделения привлекались для службы в малонаселенных районах римских владений, например, для охраны торговых путей[191]. О размещении этих формирований, условиях службы воинов, общей их численности на основании имеющихся к настоящему времени свидетельств источников ничего конкретного сказать нельзя.

Особую часть вооруженных сил Римской империи составляли воинские формирования, обеспечивавшие охрану императора, безопасность и порядок в столице государства.

Преторианские когорты создал Октавиан Август по образцу личной охраны высших магистратов периода Республики. Будучи наместником одновременно трех провинций, он в 24 г. до н. э. образовал свою гвардию в тройном размере — девять преторианских когорт[192]. При Домициане была создана десятая когорта преторианцев[193]. Во главе всей гвардии стояли префекты претория (обычно два, но иногда и три) из сословия всадников[194]. До Септимия Севера преторианские когорты состояли из уроженцев Италии. Преторианцы служили 16 лет[195], их жалование было намного выше, чем у легионеров. В случае, если император покидал столицу империи, чтобы лично руководить военными действиями, преторианцы должны были его сопровождать, но большую часть времени своей службы они находились в Риме, неся караульную службу при дворце императора[196]. В 193 г. н. э. Септимий Север под предлогом наказания преторианцев за то, что они были повинны в смерти императора Пертинакса и за деньги передали императорскую власть Дидию Юлиану, распустил старую преторианскую гвардию и создал новую, изменив принцип набора солдат в преторианские когорты. Теперь преторианцами становились лучшие солдаты пограничных легионов, прежде всего из придунайских провинций (Dio. 75. 1–2; Herodian. II. 13; SHA. v. Sev. VI). Септимий Север повысил также жалование преторианцев[197] с 1250 до 1700 денариев в год.

В I в. н. э. наряду с преторианцами охрану императора и членов его семьи осуществлял специальный отряд телохранителей, набранный из германцев, живших на римской территории. При Августе он формировался из батавов, фризов и свевов[198]. Траян вместо телохранителей-германцев создал конные формирования equites singulares Augusti. Эти конники, набранные из всадников легионов, размещались в Риме, возглавлялись трибуном, находившимся в подчинении префекта преторианской гвардии[199]. Вероятно, при Септимии Севере численность конников была удвоена[200].

Военный гарнизон города Рима состоял из городских когорт (cohortes urbanae), возглавлявшихся префектом города (praefectus urbis). При Августе городских когорт было три, позже их стало шесть, но новые когорты размещались не в Риме, а в Лугдуне, Остии и Карфагене[201]. Численный состав городских когорт Рима был также увеличен Септимием Севером[202]. Фактически солдаты городских когорт выполняли в Риме полицейские функции. Их жалование было вдвое меньше жалования преторианцев[203].

Пожарную безопасность и порядок в ночное время в Риме обеспечивали семь когорт вигилов (Dig. I. XV, 3), по 1000 чел. в каждой во главе с префектом (praefectus vigilium) из сословия всадников[204]. Набирались они из вольноотпущенников, которые после трех лет службы становились полноправными римскими гражданами[205].

Большое значение для понимания особенностей социально-политического развития Римской империи в III в. н. э. имеет решение вопросов о социальной природе римской армии, о ее связях с теми или иными слоями населения римского государства.

Прослеживая изменения в римской армии на протяжении первых веков н. э., историки отмечают последовательные социальные и этнические перемены в составе вооруженных сил империи. К ним относится неуклонная провинциализация римской армии, включая ее ядро — легионы. В I в. н. э. основную часть новобранцев в легионах составляли римские граждане, уроженцы Италии и колоний римских граждан в западных провинциях. По мнению Й. Бляйкена, это были младшие сыновья муниципальных собственников, которые не могли надеяться на значительное наследство и хотели обеспечить свое существование посредством военной службы[206]. Однако уже в I в. н. э. ряды легионеров пополняются и за счет провинциалов-перегринов, получавших права римских граждан при записи в легион. В начале II в. н. э., при Адриане, римляне полностью перешли к практике набора солдат в легионы из жителей тех провинций, в которых эти легионы размещались[207]. Следовательно, отныне легионерами становились жители провинций, романизованные далеко не в такой степени, как население внутренних провинций, находившихся в составе римских владений на протяжении веков. Дж. Форни пришел к заключению, что к III в. н. э. провинциализацию рядового состава легионов можно считать свершившимся фактом[208]. К началу III в. н. э. ускорился и процесс провинциализации командного состава римских войск. Значительным толчком для него послужило то обстоятельство, что решением Септимия Севера центурионат перестал быть вершиной военной карьеры рядовых легионеров и превратился для них в ступеньку на пути к тем военным постам, которые раньше были доступны только представителям всаднического сословия[209]. Более того, сыновья примипилов могли теперь занимать в легионе посты tribuni laticlavii, доступные ранее лишь сыновьям сенаторов[210]. Хотя вспомогательные войска изначально формировались из провинциалов, но и в их рядах происходили изменения социального характера. Как отмечал А. Мочи, ко II в. н. э. племенная аристократия пограничных провинций империи в своем большинстве уже обладала правами римских граждан. Поэтому молодым аристократам не было смысла служить во вспомогательных войсках римлян, а следовательно, большинство в них составляли представители низших слоев племенных общин[211].

Общепризнано, что в эпоху Принципата идет также варваризация римской армии. На военную службу к римлянам принимаются не просто малороманизованные провинциалы, а «настоящие» варвары. Еще со времен Августа римляне разрешали германцам селиться на землях империи и принимали их навоенную службу[212]. Со второй половины II в. н. э., когда римские войска начали терпеть поражения от варваров, правители империи чаще стали предоставлять земли в пределах своего государства для расселения варваров. Видимо, из них набирались вышеназванные иррегулярные воинские формирования. Несомненно, ускорению процесса варваризации вооруженных сил империи способствовало издание в 212 г. н. э. императором Каракаллой эдикта о распространении прав римских граждан на всех свободных жителей римского государства. Теперь бывшие перегрины не нуждались в службе во вспомогательных войсках как средстве приобретения римского гражданства. В этих условиях значение варваров как источника пополнения рядов римской армии должно было резко возрасти. В III в. н. э. правители Рима не только принимают на военную службу варваров, поселившихся на римских землях, но и нанимают варваров, живших за пределами империи, принуждают служить в римских войсках захваченных в плен, а при заключении мирных договоров требуют от вождей племен поставки воинов для службы в римской армии. Как показатель все более частого привлечения варваров на службу римлянам в III в. н. э. расценивает Р. Макмаллен тот факт, что при Александре Севере в надписях для обозначения варварских воинский соединений в составе римской армии применяется неримский термин cuneus[213]. Древние авторы сообщают о приеме варваров на военную службу при Каракалле (Dio. 78, 13; Herodian. IV, 7), Максимине Фракийце (Herodian. VII, 8; VIII, 1), Пупиене (Herodian. VIII, 6), Постуме (SHA. Gall. duo. VII–VIII), Пробе (SHA. v. Prob. XIII), Аврелиане (Dexipp. De bell. Scyth. 2).

С учетом указанных процессов в вооруженных силах Римской империи историки и пытаются трактовать вопросы о социальной сущности римской армии, ее роли в политической жизни римского государства в III в. н. э.

Так, М. И. Ростовцев пришел к заключению, что уже во II в. н. э. римская армия теряет связи с городами, становится выразительницей интересов сельских жителей империи и как таковая ведет в III в. н. э. борьбу против городской буржуазии[214]. Во второй же половине III в. н. э. эта армия перестала быть римской, не представляла интересы гражданского населения и превратилась в особую касту, существовавшую за счет остальных жителей империи[215].

Ф. Альтхайм считал, что в III в. н. э. римская армия — уже армия крестьянская (Bauemheer). Для нее и провозглашавшихся ею императоров античная городская культура была чуждой. Согласно его концепции, в основе событий политической истории Римской империи III века лежала не классовая борьба, а борьба между племенами и даже расами. В рассматриваемый период, считал историк, на смену «одряхлевшему» населению Италии к руководству античным миром шли новые племена и расы, за господство в империи боролись между собой преобладавшие в сенате сирийцы и составлявшие главную силу римской армии иллирийцы[216].

Историки-марксисты при определении социальной природы римской армии в III в. н. э. исходили из того, что в классовом обществе армия, как важнейший элемент аппарата принуждения — государства, всегда является орудием класса, стоящего у власти или борющегося за власть[217]. В 30-е — начале 50-х гг. советские антиковеды полагали, что во II–III вв. н. э. ворруженные силы Римской империи все в большей степени пополнялись за счет разорившихся колонов, бежавших рабов, вольноотпущенников, варваров, деклассированных люмпен-пролетариев. Такая армия была союзницей низов населения империи, боровшихся против эксплуататоров, солдаты участвовали в восстаниях рабов и колонов. В соответствии с господствовавшей тогда сталинской теорией революции рабов, уничтожившей рабовладельческий строй, советские историки того времени рассматривали кризис III века как один из этапов этой революции[218].

С середины 50-х годов в марксисиской историографии преобладали взгляды Е. М. Штаерман на классовую сущность римской армии в III в. н. э. По ее мнению, хотя в конце II–III вв. н. э. набор в римскую армию производился в значительной мере из сельских местностей, она не была армией сельчан. Поскольку после отставки ветераны по своему имущественному и правовому положению принадлежали к верхушке муниципалов, утверждала Е. М. Штаерман, армия в период кризиса III века в основном представляла антисенатское направление, поддерживая тех императоров, которые пытались охранять интересы муниципальных слоев[219].

В. Н. Дьяков, расценивая как необоснованное стремление Е. М. Штаерман трактовать римских солдат III века как представителей слоя мелких и средних рабовладельцев, имевших общие интересы с рабовладельцами-муниципалами и стремившихся сохранить прежнюю «античную форму» собственности, считал, что, поскольку набор солдат осуществлялся в сельских местностях, скорее именно с крестьянами, а не с муниципалами у солдат было больше общих интересов[220].

По мнению А. В. Игнатенко, наряду с варваризацией и про-винциализацией, для римской армии в III в. н. э. характерны тесные связи с населением провинций, отрыв провинциальных армий от центрального правительства вследствие получения ветеранами наделов земли в провинциях. Служба в армии, считает

А. В. Игнатенко, отрывала солдат от слоев, из которых они вышли, и превращала их в деклассированную массу. Однако солдаты участвовали в выступлениях низов населения империи, так как в легионы проникало недовольство существовавшим строем, что было особенно грозным явлением для господствовавших верхов[221].

Современные западноевропейские антиковеды выступают против тезиса о том, что римская армия обязательно должна была защищать интересы определенного класса общества империи. Как отмечает Г. Альфельда, вследствие практики набора солдат из жителей тех регионов, вблизи которых размещались римские войска, устанавливались тесные связи между солдатами и гражданским населением, солдаты видели в этих регионах свою «малую родину». Но это приводило не к совпадению интересов армейских кругов и гражданского населения, а к образованию в составе римских вооруженных сил ряда «военных сообществ» («Militarge-sellschaft»). Солдаты, будучи привязаны к конкретной территории, начинают заботиться прежде всего о процветании и безопасности именно этой части империи, а не всего римского государства. Вследствие этого возникает соперничество между данными «военными сообществами», армия перестает быть послушным орудием в руках центрального правительства, выдвигает к нему свои требования, оспаривает приоритетность направлений внешней политики императоров[222]. По мнению историков, материальное положение армейских кругов империи отличалось от положения гражданского населения, поскольку императоры, особенно с конца II в. н. э., проявляли большую заботу о благосостоянии солдат, понимая значение лояльности армии по отношению к правящему императору. Поэтому армия не только не имеет с гражданским населением общих интересов, но и становится для последнего враждебным элементом. Во время частых в III в. н. э. военных столкновений между войсками боровшихся между собой претендентов на императорский престол солдаты грабили и города, и села, и имения крупных собственников, и имущество средних слоев населения империи[223]. В то же время, подчеркивает В. Дальхайм, в самой армии было достаточно внутренних противоречий. Различные интересы имели не только рядовые солдаты и офицеры, но и армии конкретных регионов империи, воины разных родов войск, отдельные воинские подразделения[224].

Изложенные соображения зарубежных историков, несомненно, следует учитывать при попытках уяснить особенности социально-политического развития Римской империи в III в. н. э.