IХ. Следы варяжского (вендского) начала в праве, языке и язычестве Древней Руси

При самом вступлении мы положили, что история живого народа не определяет своих начал из одних только письменных свидетельств и документов. Она требует указаний на фактические следы своих изменений; ими поверяется степень вероятия научных теорий и выводов. Этого опыта система норманнского происхождения Руси не выдерживает. То ли самое можно сказать и о славянской системе? Нет сомнения, что при слиянии двух однокровных народностей нельзя требовать, как при столкновении двух разнородных и враждебных начал, указания на всесторонние, многообразные следы влияния одного племени на другое. Наша письменность начинается в эпоху уже совершенного преобладания русского элемента над вендским; да и вообще она не богата пояснительными памятниками истории и литературы; произведения народного русского духа, песни, былины, сказания, изменяясь по мере развития народной жизни, дошли до нас в таком виде, который едва ли позволяет угадать их значение в IX–XI веках. Тем не менее, и, невзирая на все затруднения и невыгоды, историческая логика не может допустить в историческом русском быту совершенного отсутствия следов вендо-славянского влияния. Мы знаем, что, несмотря на призвание и единоплеменность, западное начало утвердилось на Руси не без борьбы и сопротивления; русские племена не все вдруг подчинились новой варяжской династии; о неприязненном столкновении обеих народностей свидетельствуют и слова умирающего Ярослава детям своим: «Аще ли будете ненавидно живуще въ распряхъ и которающеся, то погыбнете сами и погубите землю отець своихъ и дедъ своихъ, иже налезоша трудомъ своимъ великымъ». Следы варяжских трудов должны носить печать варяжского начала.

В первый момент призвания это начало отразилось, без сомнения, во всех частностях новообразовавшегося общества. Если бы западные славяне имели, как мы, свои туземные летописи и грамоты, писанные на родном языке; если бы германские войны не истребили даже до воспоминания о существовании на берегах Эльбы и Одера богатой и некогда славной народности вендов, отличие составных элементов нашей истории, варяжского и русского, выступили бы в более определенном, ярком свете; при отсутствии этих положительных данных мы должны довольствоваться лингвистическими догадками и соображениями, пополняя их сохранившимися у западных, преимущественно германских летописцев, известиями о внутреннем быту, религии и обычаях наших варяжских предков.

Из признаков влияния одной народности на другую самый верный представляет язык. Не много дошло до нас следов древневендских наречий; вся литература полабских славян состоит из собранных в конце XVIII столетия двух с половиной сотен древанских слов и одной древанской песни, уже всей проникнутой германизмами. Мы знаем, однако, что по языку и происхождению поморские славяне стояли между чехами и ляхами. «Вендо-лужицкое наречие, — говорит Копитар, — представляет смесь чешского с польским и, по недостатку характеристических отличий, не может быть включено в число главных славянских наречий». О полабской речи Шафарик: «По особенностям языка своего полабы принадлежат к западной половине Славянщины и стоят между поляками и чехами. Три источника бросают некоторый свет на характеристику полабского говора: нынешний сербо-лужицкий язык; остатки прежнего древанского языка и малое число полабских личных имен в старинных латинских летописях и грамотах». Теперь мы увидим, что из чешского и польского языков, преимущественно из менее изменившегося чешского, объясняются почти все слова не русского склада и происхождения, встречающиеся в древнейших памятниках нашей истории. Каким путем перешли к нам эти слова, и может ли их присутствие на Руси быть объяснено иначе, как из варяжского источника, вопрос, который будет рассмотрен в своем месте.

Понятно, что при обозначении признаков варяжского влияния на Русь мы не можем придерживаться строгого систематического порядка, ни следить за движениями варяжского духа во всех частностях исторического русского быта. В трех главных проявлениях народной жизни — в праве, языке и религии (но в порядке хронологическом и без притязаний на строго выдержанную последовательность) — постараюсь я указать на непреложные, по моему мнению, следы вендского начала в древнерусской истории.

Я начинаю с исключения. В договорах, древнейшем письменном памятнике нашего права, мы не находим признаков западного влияния. Причина ясная; договоры переведены с греческого болгарами. К западным формам принадлежит только встречающееся два раза в Игоревом договоре «ци аще», вместо руссо-болгарского «аще ли». ?i (?esk.), czy (polsk.) = или, ли. Прочие списки читают аще ли, или аще, или. Откуда форма «ци аще» вкралась в Игорев договор, довольно трудно угадать.

Олег заповедал «даяти уклады на руские городы». Уклад — не русское слово; за исключением трех списков, все остальные читают бессмысленное у глады. В польском праве uklad имеет значение возмездия, удовлетворения. В чешском уложении рассуждается о том, «как danie ukladati». Слово уклад исчезает в русской истории вместе с Олегом.

Из непоименованных в летописи даней на западное происхождение указывает так называемое поралье, подать от плуга. «Давати имъ поралье… по старымъ грамотамъ, по 40 белъ». Слово рало — плуг (у поляков и чехов rad?o, radlo) не русское; подать от рала платят хазарам вятичи-ляхи. Вендские князья получали от смердов Вендской земли оброк, платимый хлебом от плуга. Этот оброк назывался плуговым poradlne.

При Владимире и Ярославе западное начало отзывается во всех отраслях народного права; князья занимаются уже не делением земли на погосты и установлением даней, а внутренним устройством своей дедины, законами. «Бе бо Володимеръ любя дружину, и съ ними думая о строи земленемъ, и о ратехъ, и уставъ земленемъ». В Правде детей Ярослава, в уставе Владимира Всеволодовича поименованы дружинники, бывшие помощниками князей, при введении новых уложений.

1. Церковный устав Владимира.

Этот устав, коего древнейший список восходит к 1280 году, писан, без сомнения, церковным лицом; но мы знаем, что Владимир гадал о нем со своей княгиней Анной и со своими детьми; вероятно, и с дружиной. Отсюда встречающиеся в нем западные формы и выражения:

Пискупия, Пискуп. «Далъ к семъ ты соуды, церквамъ митрополитоу и всемъ пискоупиямь по Роуськои земли». Погодин выводит слово бискуп (пискуп, епископ) из немецкого источника, а об уставе Владимира говорит: «Меня затрудняет еще слово пискуп, которое, кажется, новогородского происхождения». Таких затруднений мы встретим много и неразрешимых, покуда не обратимся к настоящим источникам своего варяжства. Что слово пискуп (как щляг, стерляг и пр.) немецкого происхождения — несомненно; но несомненно также, что, к своему несчастью, вендские славяне рано узнали немецких бискупов; Владимир же (как увидим) провел три года в Помории. Biskup, Biskupstwo, Biskupstwi — епископ, епископство у поляков и чехов. Западное biskup осталось у нас в употреблении и в позднейшее время: «И поставленъ бысть Иванъ пискупъ, княземъ Даниломъ… и переведена бысть пискупья во Холмъ». Под 1097 г. упоминается о венгерских (латинских) пискупах, пископах.

Смилное. Карамзин пишет по догадке: брачное. Smilny, Smilnost (?esk.) бесчинный, бесчинство, распутство.

Задушный человек. Раб, освобожденный господином для спасения души, как толкует Герберштейн. Но Герберштейн толкует тот же устав Владимиров и, без сомнения, толкует его, как знаток западных славянских наречий и прав. У чехов zadusnt значит церковный, духовный. У поляков и сербов заупокойное пиршество известно под названием zadusnice.

2. Русская Правда.

«Правда Русская, — говорит Раковецкий, — есть остаток глубочайшей древности; от нее веет законодательством самых отдаленных племен славянских. Все области русские, не исключая Литвы и Галиции, а, может быть, и все другие славянские народы должны были руководствоваться этим правом от времен незапамятных». В другом месте он замечает, что в «правде и договорах (?) встречаются такие выражения, из коих одни употреблялись только старинными польскими писателями, а другие еще доныне слышатся в разных местах Польши; одни сохранились в Великой Польше, другие в Малой, иные в Галиции и т. д., между тем как некоторые из них вовсе неизвестны в нынешнем языке русском».

Не к одной Русской Правде, эти слова могут быть отнесены ко всем памятникам древнерусской письменности; не имея ключа к подмеченному им историческому явлению, Раковецкий не мог объяснить себе (и без сознания западнославянского происхождения варягов оно действительно необъяснимо), откуда западная юридическая терминология в Русской Правде; почему встречающиеся в ней польские (вендские) слова и узаконения не удерживаются ни в последующих русских юридических документах, ни в народном русском быту. Весьма понятно, что при недостатке надежной опоры своим убеждениям, при всеобщем веровании ученой Европы в норманнское происхождение варяжских законодателей, его исследования не могли отвечать потребностям инстинктивно-славянского направления духа его.

Если бы дело шло о сравнении русского права вообще с юридическими постановлениями прочих славянских народов, то не много бы нашлось в Русской Правде законов и технических выражений, которым бы не оказалось противней в дошедших до нас памятниках западнославянской юристики. Но само собой разумеется, что к нам перешло не слишком значительное количество варяжских постановлений и слов; к таковым мы имеем право причислить только те, которым нет объяснения из русского языка, из древнерусского быта. Наши воеводы, мечники, огнищане, дружина, веча, добыток, истцы не от западных wojewoda, me?nik, ohnis?enin, dru?yna, wie?a, dobytek, istce; это старинные всеславянские учреждения, за объяснением которых нам нет следа обращатъся к правам других славянских народов; как на Западе, так и у нас были свои князья, свои дани, свое деление на десятников, соцких, тысяцких, свои оброки, мыт и т. д. Я ограничиваюсь следующими (по изданию текста Русской Правды Калачова) собранными примерами оборотов и слов, обличающих западное происхождение.

Список I. § 2. «Или боудеть кровавъ или синь надъраженъ, то не искати емоу видока человекоу томоу». Nadraziti, nadra?eti (?esk.) = бить сверху. Польское право определяло пеню за ura?enie; чешское знает о синих ранах = rany modre.

§§ 4, 8. «Аще оутнетъ мечемъ… то 12 гр. за обидоу». «Оже ли кто вынезь мечь, а не тнеть». — Русское выражение ударить: «аще ли ударить мечемъ… да вдасть литръ 5 сребра, по закону рускому» (дог. Олега). В Правде слово ударить осталось только для тупого орудия: «Аще ли кто кого оударить батогомъ, любо жердью». Tnouti (?esk.), tne (polsk.) — рубить, бить; utnouti (?esk.) отрубить; срвн. «оже ли оутнетъ роукоу, и отпадеть роука, любо оусохнеть».

§ 13. «Аще познаеть кто, не емлеть его, то не рци емоу: мое; не рци емоу тако: пойди на сводъ, где еси взялъ». Срвн. III. § 32: «А оже боудеть въ одномъ граде, то ити исцу до конца того свода; боудеть ли сводъ по землямъ, то ити ему до трехъ сводовъ». — Если не считать положения о своде всеславянским, доисторическим постановлением, оно указывает на западное происхождение. За свод платилась особая пошлина. В § 14 и других является форма (быть может, коренная русская) извод.

§ 26. «А за лоньщиноу полъ гривне». — Срвн. III. § 55: «А отъ лоньскои кобылици приплода на 9 леть, 4 кобылы и съ матерью». Lonscak (polsk.) годовик; lonsky (?esk.) прошлогодний.

Список II. § 7. «А се покони вирнии были при Ярославе… а пшена 7 оуборковъ; а гороху 7 оуборковъь». — Aubor, Auborek, короб, корзина. У полабов Wumberak.

§ 15. «А по костехь и по мертвеци не платить верви, аже имене не ведають, ни знають его». — Каченовский читал «на гостехь» вместо на костех, полагая, что за найденное мертвое тело гостя, незнаемого по имени, никто не обязан платить виры. — По чешскому праву, при следствии уголовного дела должно было вести коморника, т. е. показать ему мертвое тело или могилу, в которой оно было зарыто или, наконец, одежду убитого. В летописи (под 1268 г.) сказано о новгородцах, что они «стояша на костехъ 3 дни», т. е. на месте сражения.

§ 16. «А отъ виры помечнаго 9». — Троицкий список читает ошибочно помечное вместо помочное: в Карамзинском § 16: «А отъ виры помойного 9 кунъ». — В Польше и у чехов помочным (Pomocne) называлась одна из многочисленных на западе судебных пошлин; уменьшением ее Генрих Брадатый слезвигский приобрел народную благодарность.

§ 47. «О месячный резъ, оже за мало, то имати ему; заидуть ли ся куны до того же года, то дадять ему куны въ треть, а месячный резъ погренути». — Акад. Слов, переводит погренути — предать забвению. Это догадка. Pohrdnouti (?esk.) отбросить, презреть.

§ 53. «Аже оу господина ролеиныи закупъ, а погубить воискии конь, то не платити ему; но еже далъ ему господинъ плугь и борону, отъ него его же купу емлеть, то то погубивше платити». — Rolny (?esk.) полевой; rola — плуг. Карамзинский список читает копа. Странно, что Карамзин предпочитает ошибочное чтение Соф. списка «кову емлеть», а сам приводит правильное объяснение издателей Правды, а именно, что «копа есть денежная плата; ибо доныне в Малороссии называется так числительная умственная монета, состоящая из 50 копеек». Копою (kopa) действительно называлась числительная польская монета, употребляемая при уплате судебных пошлин; счет копами существует и доныне в юридической литовской терминологии. Карамзина, кажется, ввело в заблуждение незнакомое ему слово воискии. Он читает свойский и переводит: «Ежели наемник потеряет собственную лошадь, то ему не за что ответствовать». Wojsky (?esk.) тоже, что войсковой. Смысл приведенного постановления следующий: «Ежели наемный земледелец потеряет господскую лошадь на войне (воискии конь), то за нее не платит: но ежели господин дал ему лошадь, плуг и борону, и он состоит у него на оброке (от него же копу емлеть) то потеряв коня, закуп должен платить за него; буде господин услал его за своим делом и конь пропадет без него, то закупу не платить». Эверс принимал также копу в смысле оброка.

§ 69. «Аже пчелы выдереть, то 3 гривны продажи, а за медъ, аже будеть пчелы не лажены, то 10 кунъ; будетъ ли олекъ, то 5 кунъ». «Ясно, — говорит Карамзин, — что олек значит пустой. Сие неизвестное русское слово напоминает немецкое leck». Акад. Слов, переводит Олек: остаток. Не происходит ли это слово от Oul, уменьш. Oulik (?esk.), Ulik (polsk.), улей и малый улей? За малый улей Oulik (олек) платилось в половину. Улей на древанском наречии waul, ul.

§ 82. «Аже иметь на железо по свободныхъ людии речи, либо ли запа нань будеть, любо прохожение нощное, или кимь любо образомь аже не ожьжеться, то про муки не платити ему; но одино железное кто и будеть ялъ» — Тобиен производит слово запа от греческого sapo, мыло, употреблявшееся по обману, при испытаниях железом. Но возможно ли предположить закон, явно потворствующий обману, рассуждающий о нем всенародно? Неужели удовлетворение обманутого при судьях истца состояло единственно в неплатеже за муки? А железный урок падал все-таки на него? А виновный, запасшийся своим мылом, освобождался от всякого иска? Да и что же значат слова «прохожение нощное», отделяющие запу от выражения «кимъ любо образомъ аже не ожьжеться»? Карамзин переводил запу чаянием, подозрением, а прохожение ночное появлением судимого ночью в необыкновенный час, близ того места, где свершилось преступление.

Смысл приведенного закона весь заключается в отличии свидетельства свободных людей от свидетельства холопа. Вызванное на железо по свидетельству холопа лицо получало, буде оказывалось невинным, гривну за муку, «зане по холопьи речи ялъ и». В людях свободных закон не допускает возможности ложного свидетельства, но предвидит возможность ошибки, буде окажется, что обвиненный совершил преступление или во сне, или в припадке лунатизма, или, наконец, «кимъ любо образомь не ожьжеться». Ssapa, Zapa на древанском наречии сон, спанье; отсюда известное только у нас и в церк. нар. слово внезапный. Прохожение ночное. Во всех трех случаях подсудимый оказывался невинным; но истец, как бравший его на железо по свидетельству свободных людей, не платил про муки, а только следующий суду железный урок.

Список III. § 65. О сиротьем вырядке: «А жонка съ дчерью, темъ страды на 12 летъ по гривне на лето, 20 гривенъ и 4 гривны кунами». Stradza (polsk.) — утрата; stradac — утратить. Сиротий вырядок платился за утрату (страду) отца и мужа.

3. Устав Ярослава о мостовых.

«Отъ великого ряду князя до Неметьго вымога, немцемъ до Иваня вымола, гтомъ до Гелардова вымола до задняго, отъ Гелардова вымола огнищаномъ до Боудитина вымола, Ильицаномъ до Матеева вымола». — Карамзин спрашивает: «Не мельницы ли?». Wymol (?esk.) рытвина, ров, образуемый водой. Значение этого слова в уставе о мостовых не требует объяснения.

В памятниках русского права XII–XIII столетий влияние западного (варяжского) начала уже прекратилось; мы не находим западных слов и учреждений в жалованной грамоте в. к. Мстислава Юрьеву монастырю (1128–1132); в уставной грамоте Ростислава (1150); во вкладной грамоте преподобного Варлаама (1192–1207); в договорных грамотах смоленского князя Мстислава с Ригою и Готским берегом (1228–1229); в договорной грамоте Новгорода с в. к. тверским Ярославом (1265); в грамоте князя владимирского на Волыни Владимира (1286); в грамоте князя Владимира-на-Волыни-Луцкого Мстислава (1289); в проезжей новгородской грамоте ганзейским купцам (1294–1303); в договорной грамоте Новгорода с в. к. тверским Михаилом Ярославичем (1317); в рядной (1314–1322); договорной (1327); в духовной в. к. Ивана Даниловича Калиты; в договорной грамоте в. к. Семена Ивановича (1341); в новгородской купчей половины XIV века; в договорах с Казимиром Польским и Иоанном Московским. Терминология русского права, а с ней и само право отбросили все иноземное, внешнее, насильственно или искусственно привитое. Случайные ли это явления?

Как в области права договоры, так в древнерусской письменности произведения духовных лиц, писанные на церковном наречии, представляются исключением из общего правила. «Чистоту церковного языка, — говорит г. Срезневский, — берегло более духовенство»; в самом деле, мы не встречаем западных форм, ни признаков западного влияния в похвальном слове митрополита Илариона, в вопросах Кириковых, в церковном правиле митрополита Иоанна, в послании Никифора митрополита к Владимиру Мономаху и пр. Зато варяжское начало оставило положительные, неоспоримые следы в письменных памятниках, стоящих по характеру своему между народными и духовными; в произведениях, писанных русским литературным языком XI и XII столетий. Таковы:

1. Поучение Владимира Мономаха.

100. строка 13. «Аще ли кому не люба грамотиця си, а не поохритаютъся». — Poogrzytae = sie (polsk.) огрызаться, от предлога роо и grzyta?.

101. стр.39. «И сему ся подивуемы, како птица небесныя изъ ирья идуть, и первое наши руце, и не ставятъся на одиной земли, но и силныя и худыя идуть по всемъ землямъ, Божиимъ повеленьемъ, да наполнятся леси и поля». — «Иръ, — говорит Карамзин, — и в нашем древнем языке значит тоже, что греческое up, т. е. весну, утро». Но слово ирье (не ирь, коего родительный падеж был бы иря или при) встречается у нас только в показанном месте и мы не знаем ему производных; это, очевидно, не русское слово. Существует ли оно у других славянских племен?

Первобытное up — ir проявляется в глубочайшей древности у германских и славянских племен в двояком значении, природном и мифологическом, как весна (восток) и весеннее божество. У германцев Yrias означает известный годовой круг; ear-spica, колос, срвн. наше ярь. Ir или Er, по Гримму и Миллеру, второе название германского Zio. Jr; iro и у славян древнейшая форма всеславянского jaro — весна. Обе формы проявляются в наименовании весеннего бога славян Ировита или Яровита; в личных Jira, Jiraus = Jaros, Jaroslaw. Древнейшее ir, iro сохранилось и доныне у чехов в названиях Ji?i?ek, весенняя лягушка; Ji?i?ka, домовая ласточка, провозвестница весны, Ir, iro, jiro (у нас ярь, яро), стало быть, древнейшее, только у западных славян сохранившееся и от них в Поучение Мономаха перешедшее наименование весны и востока. На восток указывают и слова Мономаха: «и первее (в) наши руце»; из христианских земель Русь первая на Востоке.

102. стр.27. «И ночь отвсюду нарядивше около вой тоже лязити». — Lasiti (?esk.) подкрадываться.

103. стр.3. «Спанье есть отъ Бога присужено полудне, отъ чина бо почиваеть и зверь и птици и человъци». — ?in (?esk.) дело, труд.

104. стр.22. «Ко Ромну идохъ со Олгомъ и съ детми на нь, и они (половцы) очитивше бежаша». — В Акад. Слов, очитити, послышать, ощутить. Этому значению соответствует глагол очютити: «како еси не очютилъ скверныхъ и нечестивыхъ пагубоубийственнихъ ворожьбитъ своихъ». Oczyc (polsk.) завидеть, заметить; o?ite (?esk.) очевидно.

104. стр.25. «А изъ Чернигова до Кыева нестишь ездихъ ко отцю». — Нестишь, охотно; nestizny (?esk.), nicht ungern (Jungm.).

104. стр.29. «А самы князи Богъ живы въ руце дава: Коксусь съ сыномъ… и инехъ кметш молодыхъ 15» — Kmety старейшины и вельможи у древних чехов. Впоследствии значение слова kmet изменилось; кметами стали называть у чехов свободных поселян.

104. стр.35. «Конь дикихъ своима рукама связалъ есмь, въ пушахь 10 и 20 живыхъ конь, а кромъ того иже по рови ездя ималъ есмъ своима рукама теже кони дикие». — Pucz (polsk.) куст; rowina (?esk.) равнина, гладь.

106. стр.8. «Научиша бо и паропци, да быша собе налезли, но оному налезоша зло». — Porobek (?esk.) раб, отрок; на малорусск. нар. испорченное парубок.

2. Слово Даниила Заточника.

43-1. «Якоже Богъ повелитъ, тако и будеть; поженетъ бо единъ сто, а отъ ста двигается тысяща». — Zena? (polsk.), ?enu, hnati (?esk.) гнать, преследовать.

45-2. «Или ми речеши: отъ безумия ми еси молвилъ: то не видалъ есми неба полъстяна, ни звъздъ лутовяныхъ, ни безумна мудрость глаголюще». — Plst, plst?ny (?esk.), войлоко, войлочный. Lut (?esk.) лыко; лутовяный, стало быть, сделанный из лыка, лыковый.

3. Слово о полку Игореве.

Много было толковано до сих пор о языке «Слова о полку Игореве». В своих сказаниях русского народа Сахаров приводит, а отчасти и разбирает мнения Мусина-Пушкина, Шишкова, Пожарского, Грамматина, Калайдовича, Карамзина, Востокова, Буткова, Полевого, Каченовского, Беликова, Строева, Давыдова, Вельтмана, Максимовича и других. Все они друг от друга отличны; многие противоречат самим себе; ни одно не представляет доказательств, основанных на исследованиях систематической и строгой лингвистики. Дело понятное. Доколе учение о норманнском происхождении Руси не будет изгнано безвозвратно из области русской науки, нет того памятника древнерусской истории и письменности, коего толкование не сокрушило бы всех усилий историка, лингвиста и археолога. С одной стороны, Калайдович обращает внимание на сходство песни Игоревой с нынешним языком польским; с другой полагает, что ее язык «утвердительно можно назвать чистым славянским; слова в оной встречающиеся едва ли не все можно приискать в языке Священного Писания, а более в наречии летописей, грамот и других исторических памятников». Почему же он их не приискивает? и что значит в смысле филологическом выражение «чисто славянский язык»? Востоков думает, что «Слово» писано на северском наречии, а, между тем, считает язык певца Игоря особым произведением даровитой поэтической индивидуальности, вероятно, какой-то, в зародыше увядшей попыткой русского Данте. Карамзин видит в «Слове» подражание в слоге, оборотах и сравнениях древнейшим сказкам о делах князей и богатырей; но лингвистического определения этому слогу не делает. Пожарский и Вельтман ищут в Игоревой песне следов влияния западнославянских наречий; но за неимением прочного исторического основания своему мнению не выражают его с последовательностью ученого убеждения. У всех проглядывает внутреннее сознание неразрешимости загадки о языке Слова, как явлении беспримерном в области русской и всеславянской филологии.

«Слово о полку Игореве» не есть, как русские простонародные песни и сказки, произведение чисто народного духа, русской народной фантазии. Это произведение литературное, поэма, сложенная в честь русских князей Игоря и Всеволода Святославичей, сложенная для них, петая им самим, как Боян пел свои песни старому Ярославу, храброму Мстиславу, красному Роману Святославичу. Поэт подражает Бояну, соловью старого времени как в языке, так и в складе, понятиях и картинах своей песни. Он поет старыми словесами, т. е. тем самым языком, которым певали княжеские песнотворцы старого времени; которым говорили варяго-русские князья Владимир и Ярослав. Как Боян и его современники, он выводит в своей поэме русские и западнославянские божества; смешивает христианские понятия с языческими поверьями. Русские князья, ревностные христиане в семейном и государственном быту, оставались на войне и в пирах потомками прежних варягов; они любили склад древних песен, слова и понятия, которыми их лелеяли с колыбели. Для песнотворцев внуки св. Владимира оставались внуками Даждь-бога. Во всех отношениях, но преимущественно в отношении к языку, «Слово о полку Игореве» архаическое произведение. Само собой разумеется, что западное начало в нем ощутительнее, чем в прочих памятниках русской письменности.

«Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начати старыми словесы трудныхъ повестий о пълку Игореве, Игоря Святославлича». Слово трудный переведено у Калайдовича, как следует, словом печальный. Пожарский ошибается, говоря, что на польском и на богемском (чешском) языках трудный значит затруднительный, мудреный, неудобный к исполнению. В молитве св. Адалберта trud, trudy мучения: «Jes?e trudy cierpaj bezmierne». По-чешски, trud — мука, печаль; trudny — печальный, грустный.

«Тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей. Который дотечаше, та преди песь пояше». — Бутков производит слово дотчаше от глагола течь, достигать. Dot?enj (?esk.), осязание, от гл. dotknauti; docia? (polsk.) пронзить.

«Боянъ же… своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше; они же сами княземъ славу рокотаху». — Hrocht?m, hrochot?m — греметь.

«А въсядемъ братие на свои бръзыя комони». — О слове комон (?esk. komon) см. ниже.

«Абы ты сиа плъкы ущекоталъ, скача славию по мыслену древу». — «Аbу nas uhoval ode vsego zlego». Aby (?esk.), utinam.

«Чили въспети было вещей Бояне, Велесовь внуче» (10). — Czyli (polsk.) или, аще ли.

«А мои ти куряни сведоми къ мети». — Кажется, должно читать къмети. О слове кмет см. выше.

«Игорь къ Дону вой ведетъ: уже бо беды его пасетъ птиць; подобию влъци грозу въ срожатъ по яругамъ; орли клектомъ на кости звери зовутъ; лисици брешутъ на чръленыя щиты». — Pasu, pasti (?esk.), поджидать, стеречь; hr?za (?esk.), horror; sr?eti (?esk.), saevire, toben; wrzati (?esk.) stridere, шуметь, яриться; клект, klekot, орлиный крик, от древнечешского klekati, кричать. Смысл оборота следующий: уже птицы (птиц здесь собирательное) стерегут беды его; волки навывают страх по болотам; орлы криком сзывают зверей на кости, т. е. на трупы.

«Ночь мркнетъ, заря светь запала; мъгла поля покрыла, щекотъ славий успе, говоръ галичь убуди». — Mhla (?esk.), туман: uspiti (?esk.), усыпить; ubuditi (?esk.), разбудить. Здесь, как во многих других местах песни, дурные предознаменования противополагаются светлым надеждам. Дружину Игореву усыпила песнь соловья; разбудил вороний крик.

«Съ зарания въ пяткъ потопташа поганыя пълкы половецкыя; и рассушясъ стрелами по полю, помчаша красныя девки половецкыя». — Rozsu? sie (polsk.), rozsauti se (?esk.), рассеяться, разметаться.

«Ту ся копиемъ приламати, ту ся саблямъ потручяти о шеломы половецкыя». — Акад. Слов., переводит: потручатися — приломаться, избиться, притупиться. Potrzusk (polsk.) стук, шум; trzaskac — греметь; следовательно, потручати — постучать; потручатися — постучаться. И в других местах певец говорит: «Гремлеши о шеломы мечи харалужными» — «Гримлютъ сабли о шеломы» — «Позвони своими острыми мечи о шеломы литовскыя». В настоящем месте подразумевается глагол придется, доведется. «Тутъ-то придется копьямъ приломаться: тутъ-то доведется саблямъ позвонить въ половецкыя шлемы».

«Се ветри, Стрибожи внуци, веють съ моря стрелами на храбрыя плъкы Игоревы». — St?j (струя?) по-моравски powet?j = aer, aura.

«Яръ туре Всеволод! стоиши на борони, прищеши на вой стрелами, гремлеши о шеломы мечи харалужными». — Замечательное сходство слова с песнями кралодворской рукописи в сравнении своих героев с ярым туром. Бутков производил слово харалужный от ногайского; сделанный из черного железа, булата. Мне кажется, харалуг есть не что иное, как русская (полногласная) форма западного Karoling, Karling. Круг доказал происхождение Несторовых корлязи от франкского Carolingi, Carlenses; Karling переходит у славян в формы карляг, карлязин, карлузин, как Frank в формы фряг, фрязин, фрузин. От формы карлузин — карлужный (харалужный), карлуг (харалуг). «Ваю храбрыя сердца въ жестоцемъ харалузе скована, а въ буести закалена». Харалуг, стало быть, западное стальное оружие; слова харалуг, харалужный употребляются в смысле франского оружия, франской стали, как на западе слово Sclavina в смысле одежды славянского покроя. Вендские славяне мало ковали сами; они получали свои мечи и оружие от франков-корлягов; Карл Великий запрещал вывоз их в вендские земли. О Руси X столетия Ибн-Фоцлан говорит, что мечи их были европейской работы, efrandschije.

«Кая раны дорога братие, забывъ чти и живота, и града Чрънигова, отня злата стола, и своя милыя хоти, красныя Глебовны свычая и обычая». — Слова «отня злата стола» напоминают эпический оборот в поэме Любушин Суд: «Ро?е kne?cna s otnia zlata stola». Бутков полагал, что слово хоть (супруга) перешло к нам от хазар или половцев; это старославянское слово, сохранившееся и доныне у чехов и у венгерских словаков: Chot, consors. «Свычая и обычая, — говорит Каченовский, — слова употребительные в польском языке в виде поговорки, как, например, в немецком: handeln und wandeln и пр. Это пахнет чем-то новым; ибо польский язык XII и XIII столетий никому не известен». Аллитерации и рифмованные поговорки были всегда и всеми филологами относимы к древнейшим проявлениям народного духа; а что польская поговорка могла перейти к нам варяжским путем, нисколько не удивительно.

«Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе, и на канину зелену паполому постла, за обиду Олгову храбра и млада князя». — Каня, канюх — полевой коршун (Слов. Даля), у чехов — K?n?; у пол. Kania; канина, может быть, тело обреченное на съедение коршунам. Паполома (покрывало) от средневекового латинского peplum.

«Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахутъ». — «Кикахуть» от чешского kychati, чихать.

«А галици свою речь говоряхуть, хотять полетети на уедие». — Oujed (?esk.) падаль.

«За нимъ кликну Карна и Жля по скочи по Руской земли, смагу мычючи въ паламяне розе». — Карна и Жля, должно быть, злые духи древнеславянской мифологии; Карна от чешского krneti, изрезать, измаять; krnawy — измаянный, изведенный. В Лузичах находилась Карпова гора, Karnberg, вероятно, посвященная Корне, как другие Триглаву, Перуну и т. д. Krnow, воеводство в чехах. Zelu, Zela у Неплаха, Гела у Мартина Вельского, западнославянское божество; у нас жля или желя = печаль. «Наведе на ня Господь гневъ Свой, въ радости место наведе на ны плачь и во веселье место желю, на рецъ Каялы». Значение этого божества определяется названиями тех местностей, в которых существуют следы древнеславянских могил; таковы в чехах Zalkowice, Zalkow, Zalany; у нас Желянь, городище Ельня, реки Елань и Желень и т. д. По Стоглаву, кладбища назывались у нас жалъникями. — Smaha (?esk.), пожар, огонь, дым от пожара; как у нас кресник, так у лужичан смажник, месяц огня, июнь. — Мычючи от чешского myceti, метать. Смысл и картина следующие: «За ним взвыли Карна и Жля, поскакали по русской земле, бросая огонь из пламенного рога».

«У Плесньска на болони, беша дебрь Кисаню». — Скептическая школа причисляла слово болонье к свидетельствующим о подложности Слова о полку Игореве; мы находим его и у Даниила Паломника и в летописи: «Володимеръ же мня ако къ нему идуть, ста исполчивъся передъ городомъ на болоньи». Акад. Слов. толкует болонье: «Пространство между двумя валами окружавшими город». На каком основании? Blonie (polsk.), blana (?esk.), луг, болотистое место.

«Рано еста начала Половецкую землю мечи цвелити, а себъ славы искати». — Kwili? sie (polsk.), kwiliti (?esk.), плакать, выть; мучать. В Волынской л. под 1263 г. «сестра твоя умираючи велъла ми тебъ поняти за ся, ати инаа детии не цвелитъ».

«…Съ черниговьскими былями, съ могуты, и съ татраны, и съ шельбиры», mohuty (?esk.) могучий. Не указывают ли татраны на карпатцев?

«Не рекосте мужаимеся сами, преднюю славу сами похитимъ, а заднюю ся сами поделимъ». — «Мужаймося, мужаймеся», польский и доныне еще существующий оборот.

«Не се зло княже ми не пособие: на ниче ся годины обратиша». — Ni?e = ничто; ni?ety = w nic se obraceti = обратиться в ничто. К тому же корню ni?e — ничто должно отнести встречающиеся в Слове выражения: «ничить трава жалощами» — «а веселие пониче» «тониче веселие».

«Ярославнынъ гласъ слышитъ: зегзицею незнаемь, рано кычеть». — Зегзица (?esk. zezhulka), кукушка. Kyhati (?esk.), кричать по-журавлиному, по-гусиному.

«Уныша цветы жалобою, и древо стугою къ земли приклонило, а не сорокы встрошкоташа». — Stauha (?esk.) stuha (ol. et. sic), привязь. — Troskotati (?esk.), трещать.

Я не думаю, чтобы в виду этих примеров было возможно отвергать присутствие западного начала в языке Игоревой песни. Слова: трудный (печальный), рокотать (греметь), комони (кони), абы (utinam), чили (аще бы), пасти (стеречь), срожати (яриться), клект (орлиный крик), успити (усыпить), убудити (разбудить), рассушаться (рассеяться), потручати (позвонить), хоть (супруга), уедие (падаль), кикати (чихать, тешиться), смага (пожар), мычети (метать), болонье (луг), цвелити (мучать), ниче (ничто), кычати (кричать по-гусиному), стуга (привязь), троскотать (трещать) встречаются по большей части только в Игоревой песни; у чехов и у поляков они существуют и доныне в тех же формах и при одинаковом значении. Кроме отдельных слов, мы указываем и на тождественные с нашими западнославянские эпические обороты и выражения: jar tur, otnia zlata stola, v?leno de?, v?leno de? vtery (в Слове: бишася день, бишася другый), свычая и обычая и пр. — Форма русичи (в двух местах русици), которую г. Куник напрасно считает бессмысленной, принадлежит языку того народа, коего племена назывались лутичи, лютомиричи, ветничи, вятичи, радимичи и т. д. Само собой разумеется, что языком, на котором писано «Слово», не говорили ни русские люди XII столетия, ни потомки первых варяжских князей; как духовные лица XII века выражались славянским наречием IX, так певец Игорев старыми словесами X и XI; так и в наше время Лермонтов подделывался под лад древнерусского сказочного слога в песне про купца Калашникова. «Слово о полку Игореве», как по мифологическим представлениям, так и по слогу принадлежит не XII, а XI и даже X веку; оно дает нам живое понятие о княжеском языке и народных повериях времен Владимира и Ярослава.

4. Летописи.

А. Лаврентьевская и Троицкая летописи.

Стр. 11: «они бо ны онако учать». — Onako (?esk.), иначе.

23. «Бе бо тогда вода текущи въздоле горы Киевския». — wzdelj, wzdylj (?esk.); wzdluz (polsk.), вдоль.

24. «И повеле людемъ своимъ съсути могилу велику, яко соспоша, и повела трызну творити». — Ssutj (?esk.), ссыпать; ssuty — ссыпаный.

28. «Изъ угоръ сребро и комони». — см. ниже.

37. «Си бо омывають оходы своя» и пр. — Ochod (?esk.), intestinum rectum, vagina uteri.

50. «Перуна же повеле привязати коневи къ хвосту, и влещи съ горы по Боричеву на Ручай, 12 мужа пристави тети жезльемъ». — Tjti, tetj (?esk.), бить, рубить; tjti bicem, сечь.

«Яко пустиша и пройде сквозъ порогы, изверже и вътръ нарене, и оттоле прослу Перуняна ренъ». — Reyna (?esk), луг, пажить.

52. «Володимеръ же приде въ товары, посла биричи по товарамъ». — Bi?ic (?esk., biruc, mat. verb.), proclamator, глашатый.

62. «Да то ти прободемъ трескою черево твое толъстое». — Treska (pro trestka ex trest), камыш.

62. «Онъ же въ немощи лежа, въ схопивъся глаголаше; о се женуть, побегнете». — Wzchopiti se (?esk.), wspiac sie (polsk.), привстать, приподняться. Слово «женуть» см. выше.

73. «Се бо по дьяволю наученью кобь сию держать, друзии же и закыханью верують, еже бываеть на здравье главе». — Zakychati (?esk.), чихнуть; zakychati koho, чиханьем помянуть. Другие списки вместо западного закыхание читают «чиханью» «зачиханью».

76. «Сима же тепенома и браде ею поторгане проскепомъ, рече има Янъ». — Prostep, prostjp, prostepec (?esk.), клещи, клещики.

114. «Пойди съ нами Берестью, яко се вабить ны Святополкъ на снемь». — Одно из многозначащих для нашего предмета варяжских слов. То, что у нас вече, у сербов сборы, у ляхов seym, zyem, syem, то у чехов снемы, snem, snemy — собрание кметов, лехов и владык, под верховым началом великого князя; впоследствии всякого рода собрание. Отсюда перешедшее и к нам выражеше snjti se, сняться. В летописи: «Братья вся сняшася, Святополкъ, Володимеръ, Давыдъ, Олегь».

214. «Князь Мстиславъ проехавъ трижды сквозь полкы княжи Юрьевы и Ярославли, секучи люди, бе бо у него топоръ съ паворозою на руце». — Павороз осталось у нас в употреблении и доныне; так называется снурок, вдеваемый в отверстие кошелька для открытия и закрытия оного (Акад. Слов.). Но корень этого слова находим только у чехов. Powraz (польск. powroz) искаженное Prowaz, веревка.

B. Ипатьевская летопись.

Стр. 9. «И поеха Ярославъ преехати отъ города, и бывшу ему въ увозе, идеже ляха та ловяшета его, съсунувшася въ увозъ пободоста и оскепомъ». — O??ep, O?t?p (?esk.), копье. Слово o??ep является впоследствии уже под обруселой формой скепище.

104. «Володиславъ же замысли взяти стягь Михалковъ, и натъче на нь прилъбицю, и собрашася и толкнуша на не». — P?jlbice (?esk.), Przlybica (polsk.), шлем.

125. «Князь кыевьскый… за Глеба поя Рюриковну, а за Мьстислатва Ясыню изъ Володимера Суждальского, Всеволожю свесть». — Sw?st (?esk.), Swiecz (polsk.), своячина.

168. «И возводный мостъ и жеравець вожьгоша». — Акад. Слов. толкует жеравец: «Столб, на котором утверждается поперечина с привязанном в конце блоком или какою-либо тяжестью для поднятия другого конца ее на случай надобности; глаголь, журавец». Здесь дело идет о костре, разложенном под городскими воротами; корень слова жеравец чешское ?e?awy, ?erew? — распаленный.

185. «Падшу снегу и серену». — Бутков производит слово серен от финского sieraun, siereyn, земля, покрытая зимой твердой корой. Но мерзлая земля падать с неба не может. Памва Берында толкует: «Слана: серенъ — роса змерзлаа, слота, елань: слота». — S?jn (?esk.), ?rze? и ?rzo? (polsk.), мерзлый иней.

C. Новгородская летопись.

Стр. 4. «Единъ отъ дьякъ зараженъ бысть отъ грома». — Zarasiti (?esk.), забить, убить.

6. «И бысть встань велика въ людьхъ». — Wst?nj (?esk.), восстание.

7. «Въ то же лето стрелиша князя милостьници Всеволожи, нъ живъ бысть» (срвн. 16. «Убиша Володимири князя Андрея свои милостьници»). — Milostnjk (?esk.), любимец.

19. «И паде головъ о сте къметьства». О слове кмет см. выше.

35. «И погоре до удьния все полъ, не остася ни хорома». — Udn?nj, (?esk.), рассвет.

36. «И бысть заутра пусти князь Матея, учювъ гълку и мятежь въ городе». — Hluk (?esk.), шум, сборище.

37. «Нъ зряху перезора». — P?ezor (?esk.), осмотр.

38. «И възвади всь городъ» — Wzw?d?ti (?esk.), взвести, возбудить.

45. «И ради быхомъ небози». — Напрасно сомневаются новые издатели Новгородской летописи в тождестве, по смыслу этого слова, с русским убогий. Nebo?ak, nebo?e (?esk.), бедняжка; niebo?e, niebo?atko (polsk.), бедное дитя.

Любопытное варяго-русское слово сохранилось случайно у Льва Диакона. В описании войны Святослава с греками он говорит, что русский князь собрал боярский совет, называемый на русском языке коментос. Коментос, по всем вероятностям, есть не что иное, как komonstwo, боярская конная свита князей у западных славян. «Лехи, — говорит Палацкий, — высшее чешское дворянство, любили показывать себя народу в полном блеске и величии, выражая их преимущественно посредством многочисленной конной свиты — komonstwo». То же самое было и у вендских славян; влияние и могущество поморского дворянства определялись количеством конных дружинников. Отсюда зашедшее к нам западное слово komo? для означения княжеского коня. Святослав говорит: «Отъ грекъ злато, паволоки, вина, овощеве розноличныя, изъ чехъ же, изъ угоръ сребро и комони». «А Изяславъ же отъ себе, и дарми многими одариста и, и съсуды, и порты, и комонми и паволоками, и всякими дарми». В Слове о полку Игореве: «Комони ржутъ за Сулою». Само учреждение комонства держалось у нас недолго под этим названием; комонством в XII столетии уже означается доблесть коня: князь Андрей Юрьевич приказал похоронить своего коня на берегу Стыря «жалуя комонъства его».

Только у древан и у нас существуют слова jeweran — иверень (осколок); ninka — нянька.

Мы видели, что как старославянский язык, так и древнерусский придыханий не терпит. Откуда же вместо русских форм Олег, Ольга, закравшиеся в летопись западные Вольг, Волъга? «Вольга же бяше въ Киеве съ сыномъ своимъ» — «и иде Вольга по Дерьвьстей земли». Лужицкие венды говорят до сих пор wobaj (оба), wohen (огонь), woko (око), wokno (окно), wora? (орать), worech (орех) и т. д.; у древан, по Генигу, widginn (огонь), watgi (око), wakni (окно), wrech (орех). Не сохранилась ли для варяжских князей на Руси древнейшая варяжская форма их имени, как у германских летописцев средних веков древнейшие формы Hludowicus, Hlotharius при латинизированных Ludovicus, Lotharius?

Замечательно, что изо всех славянских языков только русскому свойственно одновременное и безразличное употребление форм из и вы, раз и роз. Известно, что наречия восточной отрасли отличаются формами из и раз; западной — формами вы и роз.

В литературном языке западное влияние держится долее, чем в юридическом; между тем, и здесь оно уже приметно слабеет со второй половины XII столетия. «Слово о полку Игореве», писанное архаическим слогом, исключение. Начиная с первой четверти XIII столетия, т. е. около эпохи нашествия татар, это влияние прекращается совершенно. В сказании о нашествии Батыя на Русскую землю, в современных летописях и грамотах, в сказании о Мамаевом побоище почти уже нет западных оборотов и слов; а из оставшихся от прежнего времени многие или изменили свое значение, или возвратились к первобытному русскому; таковы: убор, заразити, трудный, ткнуть и уткнуть, пасти, мутный и пр.

К каким заключениям ведет совокупность представленных нами лингвистических особенностей? Если варяги норманны, откуда в русском языке, в русском праве западное славянское начало? Принять ли, что эти мнимозападные слова были исконной, незапамятной принадлежностью древнерусского языка? Но в таком случае, почему исчезают они в XIII веке? Почему исчезают именно те, которые живут и доныне в чешском и польском языках? Почему почти каждое из них имеет современную, соответствующую ему русскую форму? Так, пискуп и епископ, войский и войсковой, запа и спанье, чили и или, кихать и чихать, мычети и метати, онако и иначе, ссути и ссыпати, снем и сонм. Почему гадательное объяснение этих слов из русских источников привело и Карамзина, и Каченовского, и Калайдовича, и Буткова к одним только ошибкам? (срвн. слова: смилное, на костех, воискии, олек, запа, вымол, пасти, смага и пр.). Без пособия западных славянских наречий памятники древнерусского права и письменности от X до XII столетия необъяснимы; отчего же не требуется познания русского языка для уразумения чешских поэм кралодворской рукописи?

Быть может, присутствие на Руси западного начала объясняется из ранних ее сношений с Польшей, из слияния ляшских племен (радимичей и вятичей) со словено-русскими?

Характер наших сношений с Польшей в первые два века нашей истории не таков, чтобы допустить возможность подобного влияния польских обычаев и польского языка на русский язык и русское общество. Теснейшие сношения южной Руси с Польшей начинаются со времени политического развития Галицкого княжества, около половины XII столетия, т. е. именно с той эпохи, когда влияние западных наречий на русское исчезает; волынские и галицкие летописи, начинающиеся 1200 годом, не содержат почти вовсе западных слов; в государственных актах не встречаются они уж и прежде. Еще труднее предположить влияние на Русь забредших в нее польских племен, вятичей и радимичей, или покоренных Владимиром червенских земель; такому влиянию следовало бы обнаружиться в произведениях народного духа, в песнях, а не в документах юристики и литературы. Ни в том, ни в другом случае вошедшие в русский язык западные слова не могли бы выйти из народного употребления; их добровольное восприятие от соседних или покоренных ляшских племен свидетельствовало бы о необходимости, по крайней мере, об удобстве подобного займа вследствие потребностей языка и народа. Иноземные слова, внесенные завоевателями в язык покоренного племени не исчезают; не исчезают и занятые от покоренных племен; не исчезают и введенные в употребление внешними случайностями развивающегося народного образования. Примеров находим довольно в составе романских и английского языков; в германских словах, вошедших в итальянский язык; в германских, французских и английских, получивших право гражданства в русском языке после Петра Великого. Ни один из этих примеров не может быть применен к настоящему случаю. Как водворение на Руси варяжских князей, так и влияние варяжского начала на Русь имело характер преимущественно династический; большая часть приведенных нами понятий и слов принадлежит не народу, а князьям и дружине; они могли держаться только покуда сохранялась память о варяжском, нерусском происхождении владетельного рода.

Составление древнейшей Новгородской летописи восходит не далее XIII–XIV столетия; сверх того, первые пятнадцать тетрадей, в которых заключалась летопись Нестора, утрачены; этим объясняется незначительное количество дошедших до нас в Синодальной харатейной рукописи западнославянских слов. Между тем, мы имеем доказательства, что в формах своего наречия Новгород хранил более Киева печать лингвистического влияния варягов. Известия о Руси, внесенные Константином Багрянородным в книгу De administrando imperio, вышли из Новгорода; отсюда встречающиеся у него западнославянские prah вместо порог; wlnny вместо волнистый и т. д. В первой Новгородской летописи, под 1058 г., Годлядь вместо Голядь; так, в западнославянских наречиях sadlo, modlitba, Dudlebi — вместо русских сало, молитва, дулебы. Слово бискуп вместо епископ, употребляемое на юге под формой пискуп только в письменных памятниках, является народным названием новгородской Бискоупли улицы. Русское выражение «срубить город» встречается в Новгородской летописи под западной формой «чинить город». «И начаша чинити городъ на Нарове». Вместо южного (малороссийского и польского) названия червец для июня месяца новгородцы употребляли западное Исок. К варяжскому влиянию отношу я и форму Ильмень вместо древнерусской Илмер (Halmyris?); Ильменью называлась одна из рек, протекавших по Вендской земле. Наконец, новгородское наречие являет один из главных признаков, отличающих, по мнению лингвистов, западные наречия от восточных, а именно употребление ц вместо ч и щ. Так, в Новгородской летописи: Цернигов, луце, церез, Свеневиць, Твердятиць и пр.

Мы указали уже выше на вероятность варяжского (вендского) поселения в Новгородской области еще задолго до Рюрика. Северное предание сохранило память о Валите-Варенте (лутиче-варяге), новгородском поселенце и даннике в эпоху доисторическую; другое предание знает о незапамятном поселении вендов на берегах реки Wyndo в Курляндии; Dicuil, писавший de mensura orbis около 825 года, полагает Вендов на чюдском берегу Балтийского моря. Нельзя, разумеется, придавать особого значения этим сказаниям; в связи с тем, что нам известно о славянских поселениях в Германии, Батавии и т. д., они свидетельствуют, по крайней мере, о колонизационном духе полабского племени. Более положительные следы варяжского поселения в Новгороде представляет его собственный исторический быт; западнославянским началом проникнута вся домашняя новгородская жизнь. Новгородские местности носят западные названия: Волотово, Прусская улица, Боркова, Бискупля, Иворова. Боркова улица указывает на знаменитый и древнейший в Помории род Борков. Концы в Новгороде, вероятно, тоже, что штетинские кончины. Эти кончины (особый род храмов) имели каждая свое вече, как без сомнения и концы в Новгороде. В Первой Новгородской летописи находим намек и на позднейшее знакомство Новгорода с Штетиной. «Томъ же лете (1165), поставиша церковь Святые Троиця шетициници (вар. шетеничи), а другую на Городищи Святаго Николы князь Святославъ». Карамзин принимает слово шетициници в смысле прилагательном и читает «Троицы шетициницы»; но значения этого слова не дает. Да и кто же «поставиша церковь Святые Троиця»? Единственным правильным чтением я полагаю вариант шетеничи (штетеничи), т. е. обитатели города Штетени (Штетень, от Stet — щеть, щетина; в Книтлинга-саге). Известно, что в христианском Боге штетинцы преимущественно видели и ненавидели бога немецкого «Teutonicum deum»; не раз отлагались они от христианства из отвращения к своим германским и польским преследователям; удивительно ли, что иные из них обратились за христианским учением к своим новгородским родичам? На подобное принятие в Новгороде православного исповедования вендами указывает и другое место летописи: «Въ тоже лъто (1156) поставиша заморьстии церковь святыя Пятнице, на Търговищи». Что дело идет не о латинской, а о православной церкви уже видно, как из ее посвящения Преп. Параскеве (Пятнице), греческой, но не латинской святой, так и из приводимого по этому случаю объяснения Третьей Новгородской летописи: «Въ лето 6664. Заложиша церковь каменную, въ Великомъ Новеграде, въ Торгу заморские купцы, святыя Пятницы; а совершена бысть въ лето 6853, при Василии архиепископе, что порушилась въ велики пожаръ, повелениемъ рабъ Божиихъ Андрея сына тысяцкого и Павла Петровича». Под этими заморскими купцами, кажется, трудно разуметь кого-либо другого, кроме поморских гостей. «Имя Новгорода, — говорит г. Котляревский, — становится совершенно понятно, когда вспомнить о Старьграде (даже не одном, а двух), находившемся на балтийском Поморье; имя Славъно кажется противнем такого же балтийского Славна; характер новгородской вольницы и торговой знати точно тот же, что и поморской; характер веча, вечевого устройства и вечевой степени сходен до подробностей; одинаково и устройство княжьего двора». У нас отвергали вероятность призвания князей из Помория на том основании, что у Нестора вместо Святовита и Триглава поставлены Перун, Волос и т. д… При племенном значении большей части славянских божеств, очевидно, что многие из них разнились между собой только названиями; Святовит — Триглав — Белбог — Перун были прироками одного и того же верховного бога Сварога, как прироком германского Zio был Ir. Варяжские князья на Руси поклонялись Святовиту в Свароге-Перуне, как в Риме афинский грек поклонялся Афине в Минерве, Афродите в Венере. Заменить своими вендскими племенными названиями народные русские названия богов (если даже и допустить что вне Арконы Святовит, вне Ретры Радегаст имели общеславянское значение и смысл), значило принести на Русь семя новых, бесконечных раздоров; возобновить, в большем размере, кровавые беспорядки, вынудившие призвание; ибо нет сомнения, что как в прочих славянских землях, так и у нас княжеские усобицы и вражда племен имели и религиозное основание. Первым условием призвания, со стороны словено-русских племен, была, конечно, неприкосновенность их языческого богослужения; новгородцы хотели князей, которые бы их судили по русскому праву; и мы видим, что Олег и мужи его клянутся по русскому закону Перуном и Волосом. Не должно забывать и того, что известия о язычестве прибалтийских славян — Дитмара, Адама, Гельмольда, Саксона и других, относятся не к IX, а к XI и XII столетиям, т. е. к эпохе сильнейшего искусственного развития идолопоклонения в Вендской земле. Мы не можем требовать от варягов-язычников IX–X столетий перенесения на Русь обрядов, суеверий, а быть может, и названий богов XII.

Начальная летопись сохранила память о факте, уже не раз обращавшем на себя внимание исследователей; а именно о перевороте, происшедшем в русском язычестве в первые годы княжения Владимира. Г. Соловьев толкует поведение Владимира в эти первые годы торжеством языческой стороны над христианской; объяснение, представляющее все признаки исторической вероятности. Но проявление этого торжества, постановление новых кумиров на холму в Киеве, идола Перунова в Новгороде едва ли не окажется прямым следствием трехгодичного пребывания Владимира в земле варяжской, т. е. в балтийском Помории. Из приводимых Нестором славянских божеств, по крайней мере, Дажьбог являет положительные следы вендского происхождения. О значении Дажьбога в славянской мифологии свидетельствует внесенный в Ипатьевскую летопись из болгарского переводного хронографа отрывок, в котором эллино-египетские божества объясняются славянскими, им соответствующими языческими названиями богов. Болгарский хронограф переводит из Иоанна Малалы; основой известиям оригинала служат, по обыкновению, Евсевий и Манефон.

С другой стороны, мы читаем в Слове Христолюбца: «И огневи молятся, зовутъ его сварожщем… и огневи молятся подъ овин(о)м». Сварог бог света, Световит (Святовит); его дети Солнце-Дажъбог и Огонь. Теперь, наш Дажьбог-Сварожичь является у вендов под формой Zuarasici. Но этот Сварожичь (Zuarasici) тождествен с Радегастом; по Дитмару, Сварожичь был главным божеством города Радгоща, Redigost, Ретры; по Гельмольду, главным божеством города Ретры был Redegast. Очевидно, Радогость и Дажьбог прироки одного и того же божества, выражающие, быть может, одно и то же понятие о гостеприимстве. Неизвестный Нестору и в русской мифологии незнаемый Сварог, тот же вендский Перун, сокрытый в Арконе под прироком Святовита; Дажьбог, занесенный Владимиром из Оботритской земли в русскую, тот же Zuarasici — Сварожичь — Радегаст.

На западное происхождение Дажьбога указывает и первобытная форма его имени. Лаврентьевская и Ипатьевская летописи читают: Дажьбог. Но в «Слове о полку Игореве», сохранившем древнейшие предания вендского края, удержана западная форма Даждьбог, проявляющаяся и в названии мазовецкого урочища Dadzibogi у Ходаковского. В «Слове» варяжские князья являются внуками, не русского Перуна, а западного Радогостя-Даждьбога. «Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами; погибашеть жизнь Даждъ-Божа внука; въ княжихъ крамолах веци человекомъ скратишась». — «Въстала обида въ силах Дажь-Божа внука». Как гомеровские цари от Зевса, как скандинавские богатыри от Одина и Ньорда, так варяжские князья ведут свою родословную от ретарского Сварожича; как Владимир внук Даждьбога, а не Перуна, так и Боян внук не русского Волоса, а западного Велеса, «чили въспети было вещей Бояне, Велесовъ внуче». Veless-pan. Мы видели, как в XII веке св. Авраамий ниспровергнул в Ростове идол Велеса; не забудем, что о Ростове летопись говорит: «И по темъ городамъ суть находници варязи; а первое насельници… въ Ростове меря» и пр.

Не одними названиями богов, приведенное место летописи замечательно и известием о постановлении в Киеве и Новгороде новых кумиров. Что у нас были кумиры и до Владимира, нам известно по летописи и из Ибн-Фоцлана; но сохранившееся и до Несторовых времен предание о невиданном дотоле великолепии Перунова идола («постави… Перуна древяна, а главу его сребрену, а усъ златъ»), напоминает об изваяниях вендских богов у Масуди, Дитмара, Сефрида, Саксона Грамматика и других. Как у нашего Перуна серебряная, так у вендского Сатурна голова золотая; идол Черноглава в Книтлинга-саге является «Argenteo mystace insignis»; у нашего Перуна «усъ златъ». Не наводит ли это на мысль, что Владимир вывез из Помория или готовые уже изображения богов, или, по крайней мере, вендских художников?

О присутствии вендского начала в нашем идолопоклонении свидетельствует и другое любопытное обстоятельство. В истории изящных искусств Аженкура приводится русская икона (XIV века?), на которой, между прочим, изображены, под видом попираемых крестом и изгоняемых в преисподнюю демонов, древнеславянские, вендские божества, в чем меня преимущественно убеждает сходство иконы с описанием Поренутова идола у Саксона Грамматика. Поликефализм — отличительный знак вендских идолов; о включении в грудь или чрево идола добавочной головы (как у двух из изображенных на нашей иконе демонов) мне неизвестно никакое другое свидетельство, кроме Саксонова о Поренуте. Собачья фигура должно быть Чернобог. Сатана под видом языческого бога взывает к своим демонам: «О друзи и сила моя, подвигнетесь по мне, яко древомъ мя уязвъ въ сердце Мария изъ Вефлиема». Каким путем, если не варяжским, могло перейти на Русь, одним только вендам известное изображение языческих идолов? И не доказывает ли сохранившаяся до XIV столетия память об этом нерусском языческом представлении, что дело идет здесь о факте, когда-то сильно взволновавшем народное воображение?

Из Помория же перешло к нам и выражение дынитъ, делать дыню, которым означалась у западных славян обрядная пляска, совершаемая над могилой усопших. В житии св. Константина Муромского читаем: «Невернии людие видяще сия, дивляху ся, еже не по ихъ обычаю погребете творять, яко погребаему благоверному князю Михаилу въ знакъ на востокъ лицемъ, а могилы холмомъ не сыпаху но ровно со землею; ни тризнища, ни дыни не деяху, ни битвы, ни кожи кроешя не творяху, ни лица драшя». Dyna, польский припев вроде наших гой, люли и т. д.; dynac — плясать; dynda — качели; dyndac, dyndati — качаться.

Олег говорит о Киеве «се буди мати градомъ рускимъ». Это не русское выражение; оно не встречается более в летописи и в истории; оно неизвестно в простонародии, в песнях. Народ называет Москву матушкой, но не матерью городов; этим названием не отличаются на Руси ни Великий Новгород, ни древние Ростов, Суздаль и пр. К тому же нельзя допустить, чтобы это название было дано впервые городу, носившему, подобно Киеву, имя мужского рода. По всей вероятности, варяжские князья перенесли на свой русский стольный город то прозвище, которым знаменитая Штетень славилась у поморских славян.

В списках летописи древнего текста, кроме Лаврентьевского, читаем: «И придоша къ словеномъ первое (пръвое), и срубиша городъ Ладогу (Лагоду) и съде старейший въ Ладозь (Ладоге) Рюрикъ». Выражение срубиша город обыкновенно принимают в смысле: пристроили крепость, острог. Допуская возможность этого толкования в других случаях, я не могу принять его здесь, потому что имя, а следовательно, и построение Ладоги, варяжская принадлежность.

Настоящим древнейшим названием Ладожского озера было Нево; так называется оно и у Нестора: «Изъ него же озера (Илмеря) потечеть Волховъ и вътечеть въ озеро великое Нево». В книге Большого Чертежа: «А корельское озеро пало въ озеро Нево, а Ладожское озеро тожь». Теперь откуда два названия для Ладожского озера? Откуда для озера Нево новое имя Ладожского!

Имя озера Нево и реки Невы производят от финского Newa — топь, болото; имя Ладога от финского Altokas, волнистое. Савельев думает, что финское имя Нево перенесено на озеро новгородскими славянами, потому что финны не могли же назвать озера «болотом». Но если от болотистых берегов Невы финны могли прозвать ее Newa — топь, болота, то по какой причине не допустить того же названия и для озера? Находим же мы в Паннонии известное Блатное озеро (Blatno, Platten-See), соответствующее по значению финскому Newa; город Мосбург, лежащий при впадении Салы в Блатенское озеро, именуется Urbs Paludarum; древнее Labeatis ныне Crnogorsko Blato и т. д. Дело в том, что двух финских названий для одного и того же озера принять невозможно; еще менее одно финское Altokas, данное финнами; другое финское же Newa, Нево — славянами. Да и когда же и вследствие каких причин последовало это изменение имен? По мнению Шегрена и Савельева, озеро Нево именовалось Ладожским еще до Рюрика, ибо отсюда имя Ладоги для города в котором он поселился. Откуда же у Нестора имя Нево? Почему держится оно и впоследствии, т. е. еще и в XVII веке при названии Ладожского? Вероятно, Шегрен не впал бы в смешную ошибку, если бы знал, что имя Ладоги для озера отроду не существовало и есть не что иное, как перевод с немецкого der Ladoga-See; русское же название озера Нево, от Нестора до наших дней, всегда и без исключения является под прилагательной формой «Ладожское озеро», от построенного на его берегу города Ладоги. Этим объясняется совершенно естественно двойное название Ладожского озера; и Адриатическое море слывет под названием Венецианского залива. Излишним считаю доказывать, что имя города Ладоги не от финского Altokas; волнистые города неизвестны в географической номенклатуре народов.

Нево финское; Ладожское — славянское имя Ладожского озера. По прибытии в землю новгородских славян, Рюрик выстроил или срубил на южном берегу озера Нево город Ладогу-Лагоду, т. е. увеселение (Lahoda, ?esk. — любезность; lagodny; polsk. — любезный; лагодить — тешить, и в Поучении Мономаха), название, соответствующее по смыслу славянским: Любеч, Любно, Тешень, Potech и т. д. Перестановка согласных в формах Ладога-Lahoda (не говоря уже о варианте Лагода хлебниковского списка) явление обыкновенное, как у вендских славян, так и у нас.