XVIII. Вертинские летописи

До водворения в Киеве варяга Олега южная Русь состояла под властью хаганов, по всей вероятности, наместников великого Хагана Хазарии. Это положение утверждается на следующих свидетельствах:

a) Помещенное в Вертинских летописях под 839 г. извлечение из письма греческого императора Феофила к Людовику Благочестивому.

b) Ответ Людовика II на письмо, в котором Василий Македонянин упрекал его в присвоении себе не следующего ему титула римского императора. Письмо Василия до нас не дошло; ответ Людовика напечатан у Барония. Отстаивая свои права на титул римского императора, Людовик возражает по пунктам (впрочем по большей части ошибочно) на присланную ему от Василия роспись императорским, королевским, княжеским и иным, греческой канцелярией утвержденным титулам. Отсюда видно, что, по мнению Василия, хаганский титул следовал князьям аваров, газанов (хазар?) и того народа, который в письме Людовика назван нортманнами, но который, конечно, был обозначен иначе в письме греческого императора. Дело идет о руси, это несомненно; но под каким именем? Круг и г. Куник полагают, что под именем '???; но имя '??? для норманнов в Германии неизвестно; канцелярия Людовика не угадала бы их под непонятным для нее псевдонимом. В письме Василия стояло то имя, которым император Лев (886–912) отличал русь своего времени, т. е. скифских бореев. Где греческий император думает о своих русских северянах, Людовик полагает, что речь идет о северянах германских, действительно не титуловавших своих конунгов хаганами. Ошибиться было тем легче, что у скандинавских и германских грамотеев средних веков Скандинавия не редко именуется Скифией.

c) Положительное свидетельство арабского писателя Ибн-Даста (903–913 г.) «Русь имеет царя, который зовется хакан-Русь».

d) Похвальное слово митрополита Илариона В. К. Владимиру:

1. «О законе Моисеомъ… и похвала кагану нашему Владимиру, отъ него же крещени быхомъ»;

2. «Похвал имъ же и мы, по силе нашей, малыми похвалами великая и дивная сътворшаго нашего учителя и наставника, великаго кагана нашеа земля, Владимера»;

3. «Сей славный отъ славныхъ рождься, благородный отъ благородныхъ, каганъ нашъ Владимеръ»;

4. «Съвлечежеся убо каганъ нашъ и, съ ризами ветхаго человека, сложи тленныя, оттрясе прахъ неверъствия»;

5. «Паче же помолися о сынъ твоемъ, благоверномъ кагане нашемъ Георгии, въ мире и въ сдравии пучину житиа преплути»;

6. «Азъ милостию… Бога мнихъ и прозвитеръ Иларюнъ, изволешемъ Его, отъ богочестивыхъ епископъ священъ быхъ и настолованъ въ… граде Кыеве, яко ми быти въ немъ митрополиту, пастуху же и учителю. Быша же си въ лето 1051 владычествующу благоверному кагану Ярославу сыну Владимирю».

e) «Слово о полку Игореве»: «Рекъ Боянъ, и ходы на Святъславля песнотворца стараго времени Ярославля Ольгова коганя хоти».

С этими свидетельствами согласен и смысл летописи, упоминающей о хазарской дани в 859 году: «Въ лъто 6367. Имаху дань варязи изъ заморья на чюди и на словънехъ, на мери и на всехъ кривичехъ; а козари имаху на полянехъ, и на съверехъ, и на вятичехъ, имаху по беле и веверице отъ дыма».

Ни одно из начальных явлений нашей древней истории не утверждено на доказательствах более положительных, официальных, не зависящих друг от друга. Русский хаганат в 839–871 годах вернее призвания варягов, договоров Олега, Игоря, Святослава, летописи Нестора. Между тем, норманнская школа, допуская (разумеется, при своих объяснениях) приведенные нами свидетельства, отвергает одно, а именно, показание Вертинских летописей. Дело понятное. Существование в 839 году народа Rhos под управлением хаганов уничтожает систему скандинавского происхождения руси; шведы хаганов не знали.

Струбе и Шлецер отыскивали в хакане Вертинских летописей скандинавское личное Hacon-Haquinus (у Струбе), Hakan — Гокан (у Шлецера). Круг и г. Куник доказали до очевидности, что выражение Chacanus vocabulo не имеет отнюдь исключительного значения личного имени, но точно также означает титул или звание; тем не менее и опять-таки на основании Пруденциева выражения «Chacanus vocabulo» г. Брун выводит снова на сцену небывалого шведского королька H?konа, будто бы отправившего небывалых шведских Россов послами к императору Феофилу в 839 году. Мне кажется, вопрос этот поставлен не так, как следует. Ни из вероятных слов греческого письма, ни из их латинского перевода у Пруденция «Chacanus vocabulo» нельзя угадать наверно, шло ли дело о титуле или о личном имени; да, признаться, и не стоит угадывать. Суть вопроса в том, какое русское слово или какое шведское имя легло в основание грецизированной, в письме Феофила, форме «Хаканос»? Я считаю таковым тюркское хакан и утверждаю свое мнение (независимо от исторической оценки известия Вертинских летописей) на целом ряде положительных свидетельств о хаганском титуле первых русских правителей. Г. Брун указывает на личное скандинавское H?kon. Но против этого толкования (еще покуда с одной лингвистической точки зрения) говорит, что в шведском языке нет слов, начинающихся на ch; мягкому же германскому h может отвечать только греческий spiritus asper, но отнюдь не ?. Заметим еще, что в предположении г. Бруна, Пруденций именно думал о скандинавском личном H?kon; но мог ли он, если угадал скандинавское H?kon под греческим искажением ???????, оставить это искажение неисправленным в своем переводе?

Круг, которому не посчастливилось найти те «другие древненемецкие формы имени H?kon, к которым подходит форма „Chacanus“», искал объяснения месту Вертинских летописей, на ином пути. Хаганский титул, думает он, не был туземным титулом правителя народа Rhos в 839 году; этим титулом обзывает его от себя император Феофил, имея в виду сравнять князя Rhos по чину с правителями аваров и хазар, соседствовавших руси (какой руси? уж не шведской ли в 839 году?) народов. То же самое делает в 871 году император Василий; он тоже прилагает от себя титул хагана княжившему в то время в Киеве норманну Аскольду. Из приведенных выше пяти свидетельств об управлении южной доваряжской Руси хаганами, Кругу были известны только два первых; он не знал ни Ибн-Даста, ни Похвального слова митрополита Илариона, ни «Слова о полку Игореве»; не знал, стало быть, что восточные и русские документы подтверждают исторический факт, засвидетельствованный греческими и латинскими. Но и при отсутствии этих, поистине неопровержимых пояснительных текстов, непонятно, как он мог увлечься системой до той нелогичной догадки, будто бы Феофил приложил от себя хаганский титул князю неизвестного ему народа шведов, жившего не в соседстве аваров и хозар (следовательно, не имевшего ничего общего с ними), а где-то на дальнем, в Греции неизвестном севере. Или Феофил не мог просто писать: «Quos rex illorum, ad nos, amicitiae sicut asserunt, causa direxit»? Своим «Chacanus vocabulo» он обманывал без нужды франкского императора. Если есть что исторически и логически верное, это то, что греческий император приложил правителю народа Rhos титул хагана, потому что слышал этот титул от русских послов. Но если в 839 году владыки Руси титуловались хаганами, то должно принять, что ни они, ни народ Rhos не были скандинавами, так как шведы хаганов не знали, мнимые же норманнские варяги-русь водворились у восточных славян не прежде 862 года.

Автору призвания родсов предстояла неблагодарная обязанность согласовать мнение Круга с разрушающими его окончательно русскими свидетельствами о доваряжском хаганате в южной Руси. Он не изменил и не мог изменить системы своего предшественника. И у него титуляция хаганом русского князя в 839 году идет от греков. Сознавая на основании русских источников, что славяне перенесли на Аскольда и Рюриковичей почетный титул хаганов (Феофил угадал, стало быть, в 839 году тот титул, под которым русские правители будут известны в 864), он, однако же, не допускает официального подтверждения этого титула греческой канцелярией. Греки писали именно противное. Василий писал: «Владыкам (прелатам) аваров, газанов и северных скифов прилагается титул хаганов». Канцелярия Людовика, имевшая в виду опровергнуть (правдой или неправдой) каждое слово восточного императора, могла, разумеется, отыскать такие греческие тексты, в которых правители аваров и хазар (если только считать газанов хазарами) обзывались не хаганским, а другим каким-либо титулом; наверное, знала она, что конунги нортманнов (ибо она угадывала или хотела угадать нортманнов в Васильевых «бореях скифских») хаганами не назывались. Да и что же становится в этом новом предположении г. Куника с хаганом 839 года? В этом году Феофил изобрел для шведской руси несуществующий у нее титул хаганов; а в 871, когда славяне действительно перенесли этот титул на родса Аскольда, Василий отказывает в нем ему? Он не хочет оказать хаганам аваров, газанов и руси чести принадлежащего им хаганского титула, а Феофил прилагает его от себя и без всякой нужды князю незнакомого ему даже по имени народа Rhos?

Покуда о хаганате 839 года было известно одно свидетельство Вертинских летописей, еще можно было допустить возможность сомнения в настоящем смысле Пруденциевых слов «Chacanus vocabulo». В теперешнем положении вопроса отвергать без малейшего повода прямую связь между показанием 839 года и четырьмя остальными, между свидетельствами греческими, восточными и туземными, значит идти наперекор всем законам исторической критики и оценки материалов.

Существование русского хаганата в IX веке (839–871 гг.) неопровержимый исторический факт, а вместе с ним и существование в соседстве хазар и аваров, совершенно чуждого скандинавскому началу народа Rhos.

Кроме верховного хагана были у аваров и хаганы второстепенные, титулуемые, однако ж, великими. У хазар, по свидетельству арабских писателей, при верховном или великом хакане был наместником или халифом хакан-бех; а под ним кендер-хакан. Таким второстепенным хаганом, быть может, наместником из туземных князей великого хагана Хазарии был, по всей вероятности, тот династ народа Rhos, о котором Вертинские летописи упоминают под 839 годом. В 864 году хаганом (наместником?) южной Руси является Аскольд; в Дире едва ли не придется признать русского князя-данника из рода Киева. Аскольд был венгр; а мы знаем по Константину Багрянородному, что в IX веке угры состояли к великому хагану Хазарии в полусоюзном, полуданничьем отношении. Беспристрастное изучение русской летописи привело г. Соловьева к той мысли, что само предание о том, что Аскольд и Дир были члены дружины Рюриковой, могло явиться вследствие желания дать Рюрикову роду право на Киев; о завоевании Аскольдом Киева не говорит и сама летопись; а из списков, упоминающих о ратях его против болгар, полочан, печенегов, древлян и уличей, ни один не знает о войнах с хазарами или с теми из славянских племен, которые признавали хазарскую власть. Северяне, радимичи и вятичи платят хазарскую дань при Олеге и Святославе, как платили в 859 году. Подобные отношения к хазарам непонятны в норманне Аскольде, мнимом избавителе Киева от хазарского ига. На отношения далеко не враждебные южной Руси к угорскому племени намекают и известие летописи о том, как в 898 году (или еще ранее) угры, никем не тревожимые, стояли вежами под Киевом; и засвидетельствованное историей выселение вместе с ними в закарпатские земли многочисленной русской колонии, предков нынешних венгерских русинов. Память угро-хазарского державства на юге сохранилась в прозвании Киева венгерским именем Szombat (крепость). Это не по-славянски и не по-скандинавски.

С водворением в Киеве варяга-славянина Олега титул хагана исчезает для русских князей. В 871 году Василий называл Аскольда хаганом северных скифов; в 920–946 Константин и Роман титулуют Игоря архонтом Руси, как сербских, хорватских, моравских князей — архонтами Сербии, Хорватии, Моравии. В договорах Олег и Игорь названы великими князьями русскими.

Но в памяти русских людей некогда знаменитый и поэзией прославленный титул хагана (отсюда и слово коган в «Сл. о п. Игореве») живет еще долго по заменении его княжеским. Митрополит Иларион (русин) воскрешает для Владимира и Ярослава поэтическую формулу древнейших времен; и в наше время народ и поэзия величают русских императоров царским титулом.

Я обращаюсь ко второй половине вопроса, возбужденного известием Вертинских летописей.

Из всех исследователей, трудившихся в течение с лишком столетия над объяснением Пруденциевых слов, один только Шлецер понял, что свеоны его назвались русами-Rhos отнюдь не в Германии, а в Константинополе и только в Константинополе. Эверс полагает, что эти шведы выдали себя за Rhos в Ингельгейме, а в Константинополе явились под своим настоящим именем шведов. Ошибочность этих толкований, придуманных под влиянием полного убеждения в существовании генетической шведской руси или, по крайней мере, в неславянском происхождении русского имени, объясняется основанным на этом убеждении вековым невниманием к фразеологии Вертинских летописей. Беспристрастный исследователь видит с первого взгляда, что Пруденций вносит в свою летопись не столько рассказ о содержании письма Феофила к Людовику, сколько собственный, переводный текст этого письма.

Видно совершенно ясно, что при начале рассказа, т. е. от слов «qui se» до слова «direxerat» включительно, Пруденций говорит не от себя, а от имени греческого императора, его собственными словами. В этом первом периоде летописец употребляет весьма обыкновенную (преимущественно Тацитовскую) фразеологию, посредством которой передается в сокращенном виде сам текст письма или речи действующего лица. Этим объяснением, утвержденным на положительном грамматическом правиле, устраняются предположения Эверса, Круга и других, будто бы шведы назвали себя русью и в Ингельгейме; из слов Вертинских летописей видно только, что именем Rhos они назвались в Константинополе. Замечание г. Куника, будто бы пояснительные слова «id est gentem suam» принадлежат собственно Пруденцию, основано на том же не вполне верном уразумении синтаксических форм его речи. Я повторяю: весь начальный период, от слов «qui se» до слова «direxerat», буквально перенесен в летопись из бывшего в руках у Пруденция письма греческого императора.

К одинаковому заключению приводит и грамматическое исследование формы того имени, под которым свеоны Вертинских летописей значатся в письме Феофила. Я заметил в другом месте, что какова бы ни была скандинавская форма мнимого русского имени шведов, этой форме нельзя было проявиться под несклоняемым греческим '???, явно передающим несклоняемое, или точнее, рудиментарно склоняемое славянское русь. В Ингельгейме еще менее, чем в Константинополе. Если бы слова летописи «qui se, id est gentem suam Rhos vocari dicebant» относились к шведам в Германии, если бы эти шведы назвались своим шведским Rodhsar у франков, Пруденций передал бы это имя не под непонятным для него Rhos, а под германо-латинской формой Rodsi, Rossi, Russi. В ушах Пруденция, для которого шведский язык разнился от франкского только в мере наречия, греческое '??? — Rodhs, передающее не множественное Rodhsar, а единственное Rodhs, звучало бы как единственные Danus, Northmannus. Если бы под собирательной русской формой свеа в словах летописи: «Придоша свеа подъ Ладогу», франкский летописец угадал шведов, он, конечно, перевел бы «venerunt Sueones», а не «venerunt Svea».

Наконец, о невозможности допустить это неслыханное в Швеции и Германии имя '???-Rhos для шведов свидетельствуют и подозрения, которым подверглись эти шведы при дворе франкского императора. Для каждого непредубежденного судьи причина подозрений Людовика понятна с первого взгляда. Люди, о которых Феофил пишет с их собственных слов, что они принадлежат к какому-то народу Rhos, состоящему под управлением хаганов, оказались шведами. Этого мало. Они уверили Феофила, что им из Ингельгейма легко вернуться на родину, т. е. с берегов Рейна в землю этого неслыханного азиатского племени Rhos. Под влиянием этих более чем странных показаний франкский император принимает их за норманнских лазутчиков. Этого простого, непринужденного, единственно возможного толкования Пруденциевых слов норманнская школа допустить не может, не отказавшись от своих основных положений. Шлецер пишет с видимой неохотой: «Неизвестно, почему сочли их (свеонов) теперь здесь за шпионов; может быть, потому, что у них были два по наружности различные названия». По Шлецеру, вследствие принятой им системы финно-скандинавского происхождения руси, эти шведы назвались в Константинополе тем именем Ruotsi, которым их обзывали чюдские племена. Принять ли, что и в Ингельгейме они явились под своим чюдским названием? На это не достало духа и у самого Шлецера. Но если в Ингельгейме они назвались настоящим своим именем шведов, то почему же не назвались они этим именем и в Константинополе? Круг понимает не менее Шлецера, что неслыханное для шведов имя Rhos должно было поразить своей дикостью западного императора; но указать на это имя, как на прямую причину подозрений Людовика, он не смеет; греческое посольство разъяснило бы тотчас, что этим именем '??? (красные) называли себя не сами шведы, а были так прозваны греками; ибо такова, как известно, придуманная Кругом система происхождения русского имени. Что же побудило Людовика признать шпионов в этих свеонах-Rhos? То, думает Круг, что живущие на дальнем севере шведы отправили посольство в Константинополь!

Еще более затруднений представляет этот вопрос для тех исследователей, которые подобно Погодину и г. Кунику считают имя Руси туземным шведским. Они принуждены допустить, что имя Rhos для шведов не могло возбудить никаких подозрений при франкском дворе, так как тождественность обоих имен (шведов и Rhos) была совершенно известна или, по крайней мере, без затруднения объяснима в Германии. В самом деле, для франков Швеция была не terra incognita; миссия Ансгария в Швецию относится к 829–831 годам; норманнские посольства являлись часто при франкском дворе; еще до Ансгария в 823 году Людовик посылал своих графов Теотария и Родтмунда в Скандинавию для точного исследования этого края; они донесли императору все, что могли узнать об этих землях. И Круг и г. Куник приводят всевозможные свидетельства о тесном знакомстве франков со Швецией 839 года: «Как же легко было Людовику, — говорит г. Куник, — получить совершенно верные сведения о народности этих Rhos!». Но не по одному же бессмысленному произволу решился он задержать их у себя? Отыскивая причину недоверчивости франкского двора, г. Куник останавливается преимущественно на показанной шведами цели их посольства в Константинополь — amicitiae causa. Здесь я позволю себе заметить, что, если причиной подозрений Людовика не считать двуименности этих свеонов-Rhos, останется допустить, что в своей длиннейшей об этом деле реляции (бывшей, как видно из письма Гинкмара, в руках самого императора) Пруденций не сказал ни слова о том положительном факте, который является исходной точкой действий Людовика. Но это, как сейчас увидим, логически немыслимо.

Ведение государственных летописей (Reichsannalen) при Каролингах было делом не частной инициативы, а официальной обязанностью тех лиц из духовного звания, на которых оно возлагалось. Этим, приближенным к императору лицам (реймский архиепископ Гинкмар был значительнейшим государственным мужем времен Карла Лысого) предоставлялись все, до их должности касавшиеся официальные документы; собранию таковых положил начало сам Карл Великий, внесший в особую книгу всю свою переписку с папским двором. Как письмо Феофила, так и копию с ответа Людовика Пруденций имел, следовательно, в руках. Но возможно ли предположить, чтобы в этом ответном послании к греческому императору не были изложены причины, побудившие Людовика к более чем немилостивому обращению с людьми, порученными его благосклонности? Людовик удержал этих Rhos у себя и, разумеется, в заточении. Такой образ действий требовал дипломатического объяснения, основанного на факте, коего значение было бы довольно важно, чтобы оправдать принятые франкским двором (вопреки народному праву и посольскому званию свеонов-Rhos) строгие меры предосторожности. Этот факт нам хорошо известен; люди, которые в Константинополе назвали себя Rhos, признаны в Ингельгейме свеонами, следовательно, обманщиками. На этом основании Людовику было не трудно убедить Феофила в законности своих действий; между тем, для полнейшего оправдания себя в глазах греческого императора (ибо и в IX веке учтивость соблюдалась в интернациональных отношениях дворов) он счел долгом прибавить, что в этих свеонах он подозревает лазутчиков, подосланных для разведки не только франкской, но и византийской империи; в случае же, если они будут признаны в самом деле виновными, он не возьмет решения их судьбы на себя, но возвратит их в Константинополь на суд императора. По всему видно, что это дело было не без важности, по крайней мере, в дипломатическом отношении. Теперь, если признать действительными те побудительные причины действий Людовика, на которые указывают Круг и г. Куник (но о которых не сказано ни слова в рассказе Пруденция), в каком свете представится нам, предназначенная преимущественно для франкского императора, реляция летописи? Окажется, что или Людовик в письме к Феофилу не счел нужным объяснить своему союзнику, на каком основании он заподозрил в шпионстве порученных его попечениям послов и повелел заточить их; или, что Пруденций выпустил из своей полуофициальной реляции объяснение, без которого поступок Людовика являет все признаки сумасбродства. И то и другое невероятно.

Шлецер писал: «Люди, называемые в Германии шведами, Sueones, в Константинополе называют себя Русами, Rhos. Вот главное положение выводимое нами из сего места». И я принимаю это положение, но только при следующей оговорке: «Люди, всегда и везде именующие себя шведами, называемые и в Германии шведами, Sueones, назвали себя в Константинополе, в апреле-мае месяце 839 года русами, Rhos. По прибытии их в Ингельгейм с посольством греческого императора, оказалось, что они не Rhos, а шведы, Sueones. Вследствие чего они, как обманщики и шпионы, были задержаны по приказанию Людовика».

Кто же, однако, были эти люди? Шведы, наверное; но почему под именем Rhos?

Посылать посольство в Константинополь ради дружбы, в самом же деле для получения подарков, было в обычае варварских, преимущественно тюркских народов того времени; о жадности к подаркам хазар, угров, руси свидетельствуют все греческие писатели. Что и вице-хаганы имели своих послов, знаем мы от Менандра. Киевскому династу легко могло прийти в голову отправить посольство в Константинополь; величие и богатство империи были известны во всей Черномории. Шведов он послал потому, что они состояли при нем дружинниками и были известны ему как люди опытные в бою и в совете; быть может, и потому только, что они сами вызвались на опасный подвиг. Что употреблять при посольствах иноземных гостей было в обычаях того времени, нам известно. В Царьграде шведы сказались русью, то есть представителями русской народности; иначе и быть не могло; и в настоящее время австрийские послы из чешских и итальянских магнатов объявляют об австрийской, не о чешской и итальянской народности. Узнав об отправлении греческого посольства в Германию, они вздумали присоединиться к нему, потому ли, что действительно боялись возвратиться в Русь по прежней дороге, или потому что надеялись на получение новых подарков в Германии. Вернуться в Киев они могли как двинским, так и северным варяжским путем.

Быть может (и это вероятнее), они были и обманщики, как, например, мнимые послы от Ольги к Оттону. Выдать себя за послов от хагана Руси, получить греческие подарки и, обманув Феофила, обмануть и Людовика было совершенно в характере тех норманнов, которые по нескольку раз принимали крещение для того только, чтобы приобрести новые одежды и подарки.

Людовику, как уже сказано выше, не могло не показаться подозрительным, что люди, принадлежащие к неслыханному на западе и, без сомнения, азиатскому народу Rhos (так как они сказались посланными от хагана Руси; хаганский же титул был хорошо известен у франков вследствие их сношений с аварами), что эти люди, говорю я, явились на берега Рейна, чтобы оттуда возвратиться по Германии к себе, на свою азиатскую родину. Император велит навести справки; узнать причину их прибытия в Германию, adventus causam; оказывается, что эти Rhos — шведы. На сделанный им запрос эти шведы (без сомнения, уже заранее приготовившиеся к ответу) объявляют, что на востоке, в соседстве и под властью хазар есть действительно народ русь, состоящий под управлением царя, который зовется хакан-русь; что они, шведы, дружинники и гости хакана Руси отправлены им послами к греческому императору ради дружбы; что в Константинополе они должны были сказать себя, то есть народ, от которого были посланы, русью; что им удобнее возвратиться на Русь варяжским, нежели черноморским путем; наконец, что, если бы они были обманщики, то, конечно, бы не явились ко двору Людовика, где их тотчас же должны были признать шведами. Это объяснение было естественно и правдоподобно; оставалось узнать, все ли действительно обстоит как они говорили. Но добиться на Рейне известий о Руси 839 года было делом времени и случая.