Глава 8 Гетманство: возврат к «нормальности»

Признание де-юре Берлином и Веной гетманского правления было не просто формальностью. Этим актом две державы стремились придать гетманскому режиму большую степень стабильности и заверить Скоропадского в более существенной поддержке.

На этом этапе Киев вновь будоражили слухи о новых переменах в Украине. Одни говорили об установлении австро-венгерского «регентства», другие — об оккупации всей страны немцами. Может, для опровержения таких слухов, но прежде всего для консолидации гетманского режима командующий армейской группой Эйхгорн выступил с инициативой большей ясности политики рейха на Востоке, заявив: «Любая неопределенность в нашей политике (в Украине) будет губительна, поскольку может привести к падению доверия к нам. Чем более гетман приобретает вкус к власти, тем более вероятны усиление его приверженности к идее национального украинского государства и отход от привязанности к Большой России».

Посол Мумм аналогичным образом стремился удержать гетмана от ориентации на монархистов в целях утверждения украинской национальной идеи и искоренения русского влияния — программы, которую гетман с удовольствием обещал выполнять. Мумм и его военные коллеги в Киеве также предлагали гетману провести некоторые аграрные реформы с целью противодействия более реакционной австрийской политике на юге в интересах крупных помещиков, большинство из которых были поляки.

Встреча 10 июня генерала Тренера с представителями умеренных националистических организаций во главе с Мыколой Михновским отражает более состоятельную политику, принятую германскими представителями в Киеве. В ответ на жалобы собеседников на антиукраинскую позицию некоторых гетманских министров и просьбы установления подлинно украинской власти под руководством Скоропадского Грёнер высказал ряд замечаний относительно политики рейха в Украине. Представителям украинских партий, особенно социалистам-федералистам, было предложено несколько постов в гетманском кабинете. Если бы они согласились сотрудничать, то получили бы возможность оказывать большее влияние через новое правительство. Что касается отставки существующего кабинета, предложенной собеседниками, то генерал Грёнер заявил, что немецкое командование не вправе решать такие вопросы. Кроме того, нельзя приводить к власти новое правительство каждые несколько недель, поскольку подобные перемены окажут негативное воздействие на текущие украинско-германские переговоры по военным и финансовым вопросам. Генерал пытался также убедить собеседников, что надежная налоговая система и эффективные вооруженные силы более важны для продолжения существования независимой Украины, чем кадровые перестановки на правительственном уровне. Грёнер обещал «обратить внимание посла Мумма и гетмана» (интересна последовательность имен) на так называемые «злоупотребления» украинских министров, особенно на увольнения украинских чиновников на основаниях, не относящихся к профессиональной компетентности. В то же время он встал на защиту гетманского кабинета, утверждая, что и его министры привержены идее независимой Украины и что нельзя их порицать только за то, что они мыслили иначе во время старого режима. Однако доводы Грёнера в пользу существующего гетманского режима также не исключали пессимизма в отношении возможности полного разрыва Украины с Россией (взгляд, который он, по собственному признанию, разделял с некоторыми министрами гетмана) и признания того, что имеется дефицит украинцев с развитым национальным самосознанием, имеющих достаточную подготовку и опыт для замещения важных административных постов. Затем генерал дал украинцам еще несколько советов. Они касались того, что надо развернуть интенсивную пропагандистскую кампанию среди всех слоев украинского населения в поддержку идеи независимого украинского государства. Он рекомендовал предпринять особенно энергичные усилия для привлечения к делу независимой государственности представителей деловых, промышленных и религиозных кругов, чья поддержка весьма существенна, несмотря на их прорусскую ориентацию. Все это, доказывал генерал Грёнер, бесконечно важнее, чем замена того или иного министра в существующем украинском правительстве.

Ирония состоит в том, что как раз в то время, когда немцы в Киеве начали вырабатывать более состоятельную оккупационную политику, основанную на непоколебимой поддержке гетмана и украинского государства, генерал Людендорф изменил свое мнение об Украине. Еще несколькими неделями раньше он высказывался за объединение донских и донецких (!) казаков, с одной стороны, и Украины — с другой, считая последнюю «единственным государством на Востоке, способным выжить». Теперь же он пришел к выводу, что Украина являлась всего лишь эфемерным образованием и что в ближайшем будущем она присоединится к России. В связи с этим Людендорф предложил создание «антиславянской федерации» (antislavisher Bund), формирующейся вокруг Грузии, к которой «автоматически» присоединялись Дон, Кубань, Терек и волжские казаки.

Мумм и Грёнер возражали против такого плана. Не упоминая того, что большинство казаков, особенно с Дона и Кубани, тоже имели славянское происхождение, они называли этот план «утопичным». Они укоряли секретаря по колониям Фридриха фон Линдеквиста за то, что тот вдалбливал такие идеи в голову Людендорфа. Докладывая об этом в МИД, Мумм вскрыл нереалистичность плана и сделал упор на отсутствие объединяющих факторов, наиболее важных для существования подобной федерации. Далее он рекомендовал внешнеполитическому ведомству следующее: «Безотносительно к любым возможным событиям в будущем, наша нынешняя политика, основанная на положениях договора в Брест-Литовске, должна быть нацелена без всяких «зигзагов» на консолидацию сильной независимой Украины, тесно связанной с нами». Мумм закончил доклад предупреждением, что осуществление плана Людендорфа не только серьезно осложнило бы германо-турецкие отношения, но могло бы также скомпрометировать политику Германии в глазах украинского правительства и подтолкнуть его в объятия России.

Отказывая на этом этапе в поддержке довольно фантастичному плану генерала Людендорфа, Грёнер в то же время критиковал МИД и его представителей в Берлине. Эта критика не касалась политики Германии в Украине, с которой Грёнер был связан теснее, чем Кюльман, но относилась к установке министерства на то, что высшие интересы Германии требовали продолжения сотрудничества с большевиками.

Отношения Германии с русскими монархистами также представляли собой определенную проблему. С первых дней гетманского правления немецкое командование в Киеве поддерживало тесные связи с русскими политическими кругами в Украине. Оно предоставляло им значительную свободу действий в организации своей политической жизни и даже в формировании своих вооруженных сил на украинской территории. Теперь немцев беспокоил рост русского влияния на Украине. Они надеялись, что «проукраинская позиция» гетмана окажется достаточной для сохранения идеи украинской государственности.

Австрийцы тоже становились все более настороженными к подъему прорусских настроений в Украине. Они решили принять меры для сдерживания этой тенденции и отмежевания от нее. Таким образом они рассчитывали завоевать доброжелательность украинских национальных кругов. Например, из этих соображений Австро-Венгрия противилась избранию архиепископа Антония Храповицкого, известного украинофоба, митрополитом Киева. После того как в австрийском посольстве в Берлине узнали, что именно Антоний несет основную ответственность за русификацию и антиуниатские гонения в Восточной Галиции в период 1914–1917 годов, Вена воспротивилась выбору такого иерарха на высший пост православной церкви в Украине. Австрийский министр иностранных дел барон Стефан Буриан фон Ражец рекомендовал гетманским властям потребовать отмены или, по крайней мере, отсрочки конфирмации избрания архиепископа Антония. Впоследствии Форгашу посоветовали рассмотреть этот вопрос совместно с генералом Грёнером и послом Муммом. Аналогичным образом Вена рекомендовала ему не участвовать в поминальной службе по царю Николаю II, только что убитому большевиками, поскольку эта служба будет, без сомнения, проводиться в «великорусской манере», враждебной украинской идее. Форгашу следовало присутствовать на службе только в том случае, если решит присутствовать на ней сам гетман.

Несмотря на утрату большей частью официальных кругов веры в успех украинского предприятия в Германии и рост оппозиции гетману на Украине, командующий армейской группой Эйхгорн и посол Мумм продолжали отстаивать свой план относительно «новой Украины» во главе с подысканным ими гетманом. В пространном меморандуме от 17 июня 1918 года, посвященном главным образом проблемам Востока, Эйхгорн отмечал: «Полагаю, для нас крайне важно, чтобы Украина стала действительно независимым государством. Я говорю об этом не просто в ожидании разных экономических выгод, которые мы получим от Украины, тесно связанной с Германией. И не только довод в пользу возросшей безопасности от России заставляет меня так думать… Украинское государство, с которым мы будем граничить или к которому мы будем иметь доступ через Литву, образует для нас мост к Кавказу, Азии и, в конечном счете, к Индии. Этот мост гораздо лучше, чем Турция, от которой мы всегда будем отделены… Многие, если не большинство людей, сомневаются в возможности существования такого государства. Поскольку его существование выгодно для нас, следует сделать все возможное для этого. Следовательно, нужно верить в него. Я также полагаю, что существование украинского государства тесно связано с личностью гетмана. Оно либо выстоит, либо падет вместе с ним. Поэтому не надо колебаться в том, чтобы поступиться некоторыми выгодами, которые теперь легко вернуть, с целью укрепления положения гетмана в стране и превращения Украины в государство, способное к выживанию… Чем дольше будет продолжаться хаос в России, тем более благоприятными будут перспективы для украинского государства. Чем больше она отгородится от России посредством установления порядка, тем скорее в сознании людей, ориентирующихся на Большую Россию, разовьется украинское национальное сознание».

Подкрепив слово делом, Эйхгорн издал приказ, предписывавший немецким офицерам воздерживаться от проявления сочувствия русским монархистам в Украине. Он объявил, что Германия продолжит поддержку гетмана, являющегося «оплотом» украинской идеи. «Тот факт, что вопрос украинской независимости сложен и потребует дальнейшего прояснения и развития, отрицать нельзя, — продолжил далее фельдмаршал. — Это, однако, никоим образом не изменит нашей политики в стране».

На этом этапе посол Мумм оказался даже более оптимистичным в отношении будущего Украины. «Украинские власти и народ относятся к нам в настоящее время весьма дружелюбно», — отмечал Мумм в докладе имперскому канцлеру. Затем он обратился к Берлину с настоятельной просьбой определить долговременную перспективу политики Германии в этом регионе: «Имеется два возможных подхода к нашей политике в отношении Украины. Один из них состоит в безжалостной эксплуатации страны, независимо от последствий. Другой — в создании жизнеспособного политического организма, который в тесном союзе с Германией стал бы важным политическим, военным и экономическим фактором нашей восточной политики в будущем».

Австрийцы в это время не разделяли оптимизма немцев в отношении Украины и не считали, что они в состоянии выполнять независимую долгосрочную программу, сравнимую с планами рейха, которые наметили в Киеве германские представители. Ключевая фигура Австро-Венгрии на Украине, генерал Альфред Краус просто надеялся, что его страна не будет попросту отстранена, но ей позволят осуществлять свои скромные цели на Востоке.

Берлин и Верховное командование рассматривали обстановку на Востоке явно менее оптимистично, чем германские представители в Киеве. Они предприняли новые попытки достичь согласия относительно более позитивной и состоятельной политики. Однако результаты имперской конференции под председательством кайзера в Спа 2–3 июля 1918 года были столь же разочаровывающими, как и те, что достигались на других подобных встречах. Хотя выявилось согласие многих участников конференции в оценке общей ситуации на Востоке, им не удалось выступить с четко определенными и конкретными рекомендациями по проведению политики рейха на различных оккупированных территориях региона, таких как Украина, Дон и Крым. Решения, касающиеся будущих отношений Германии с большевиками и русскими монархистами (тогда усиливавшими свою активность на юге), оставались неопределенными, хотя официальная сводка о выводах, к которым пришла конференция, носила претенциозное название: «Новая ориентация в России». Нижеследующий отрывок документа содержит один из основных выводов конференции в Спа: «В настоящее время не следует добиваться свержения большевистского правительства. Однако одновременно следует установить тесные связи с монархистами, чтобы быть готовыми к любому повороту событий. Условием для этого (тесного сотрудничества с русскими монархистами) является их принятие договора в Брест-Литовске. Их не нужно лишать надежды на постепенное восстановление Большой России. Его величество кайзер рекомендует собрать в Киеве все (российские) элементы, выступающие за восстановление порядка».

В приграничных государствах, особенно в Украине, обстановка оценивалась как весьма серьезная, почти безнадежная. «Жизнеспособного украинского государства не получится. Распространение украинской национальной идеи всецело зависит от присутствия в стране наших войск. Следует готовиться ко всем возможным поворотам событий». Такова была оценка положения в государстве в это время генералом Людендорфом, хотя лишь несколькими неделями ранее он был убежден, что Украина являлась единственным жизнеспособным политическим образованием, возникшим на руинах царской империи.

Людендорф не был одинок на конференции в Спа, оценивая будущее Украины столь пессимистично. Прусский военный министр генерал-лейтенант Герман фон Штейн также полагал, что монархисты, согласившись, возможно, на окончательную утрату прибалтийских провинций, будут настаивать на возвращении Украины. И кайзер Вильгельм, забыв о своих прежних проектах, в которых Украине отводилась решающая роль, заявлял: «Мы пришли в Украину ради обеспечения необходимых продовольственных поставок. Именно там мы хотим создать островок спокойствия в море российского хаоса. Однако нам не следует впадать в иллюзию, что Украину можно оторвать от Большой России навечно. Украина территория славянская, следовательно, территория Большой России. Обе территории снова воссоединятся. Все российские силы, заинтересованные в восстановлении порядка, должны собраться в Киеве и оттуда продолжить борьбу за возрождение России».

Пока Берлин добивался обновления политики Германии в отношении Украины, Мумм и Тренер продолжали подталкивать гетмана и его премьер-министра Федора Лизогуба к дальнейшей украинизации кабинета. В ряде случаев немцы уже выражали такое пожелание. Но теперь потребность добавить «местный колорит» гетманскому правительству стала еще более настоятельной. Ведь необходимо было предотвратить возможность перехода к русским всего кабинета. Кайзер Вильгельм проявил личную заинтересованность в этом вопросе, написав письмо гетману Скоропадскому. Первоначальный план, разработанный в тесном сотрудничестве с Муммом через его помощника графа Берхема, требовал отставки почти всего кабинета, за исключением Дмытро Дорошенко, Мыколы Василенко и Антона Ржепетского. Далее следовало предложить портфели министров таким выдающимся украинским лидерам, как Дмытро Донцов, Сергей Ефремов и Мыкола Порш. Такие попытки предпринимались весь июль, но вместо полной реорганизации всего кабинета Мумм рекомендовал теперь заменить отдельных министров. Замены, однако, следовало осуществлять только в тесном взаимодействии с германским послом. 25 июля барон Мумм перед отправлением в деловую поездку напомнил гетману, что во время его отсутствия в Киеве не следовало предпринимать никаких перестановок в украинском кабинете. Примерно в это время гетман запланировал несколько важных изменений в своем правительстве, включая назначение нового премьер-министра. Один из политиков, рассматривавшихся наиболее перспективным кандидатом на этот пост, был хорошо известный украинский патриот, дядя министра иностранных дел и близкий друг генерала Скоропадского, доктор Петро Дорошенко.

В конечном счете из попыток расширить социальную базу кабинета гетмана ничего не вышло, даже если сам он и готов был всегда следовать немецким рекомендациям. Украинцы с наиболее развитым национальным самосознанием отказывались иметь дело как с немцами, так и с гетманом. Постоянные репрессии против строптивого украинского крестьянства и аресты отдельных украинских лидеров мало способствовали восприимчивости разными слоями населения германских инициатив. Наиболее известной жертвой был, без сомнения, Симон Петлюра, которого арестовали 27 июля. (Он занимал пост военного министра в правительстве Рады, а позднее стал доминирующей политической фигурой в украинском национальном движении.)

Ясно, что ни конференция в Спа, ни назначение вскоре после нее Типце вместо Кюльмана министром иностранных дел не способствовали радикальным переменам в германской политике в отношении Украины. Контр-адмирал Пауль фон Гинце занимал в предвоенный период пост военно-морского атташе в Санкт-Петербурге. Одно время он был ближе к царю Николаю II, чем к своему кайзеру. Хотя он довольно хорошо знал Россию и мог рассматриваться как ее друг, его отношение к восточной политике Германии мало отличалось от позиции Кюльмана. В результате в политике Германии в Украине не произошло быстрых перемен.

Общее ощущение неопределенности и бесперспективности среди германских представителей на восточных территориях сохранялось. «Не слишком приятно заниматься здесь политикой в это время, — сообщал из Киева 26 июля консул, генерал Эрих фон Тиль. — Но, несмотря на существующие условия, мы все еще пытаемся держаться первоначального плана действий, то есть создавать при помощи своих вооруженных сил независимую Украину». Тиль, однако, был далек от оптимизма в отношении возможности реализации этой цели, несмотря на искреннее желание помочь украинскому делу. Его сомнения в отношении будущего Украины как союзницы рейха основывались на убеждении, что украинцы политически были «безнадежно непрактичными». Он считал, что полуоккупационный статус страны создавал трудности в установлении в ней нормальных политических отношений.

30 июля 1918 года левые эсеры (та самая политическая группировка, что совершила ранее в том же месяце успешное покушение на жизнь германского посла в Москве, графа Вильгельма фон Мирбаха-Харфа) убили фельдмаршала Эйхгорна. Немцы посчитали убийство фельдмаршала изолированным инцидентом, к которому украинцы были непричастны. Это не внесло каких-либо изменений в политику рейха в Украине. После убийства Эйхгорна, согласно свидетельству очевидца, немцы в Киеве держались настороже, но в остальном действовали так, чтобы не возбуждать население. Место Эйхгорна занял граф Гюнтер фон Кирхбах, генерал, командовавший 8-й армией. Кирхбах очень понравился Грёнеру, позднее охарактеризовавшему его «начальником, с которым легко работать» и который, подобно Эйхгорну, предоставлял ему свободу действий в направлении деятельности региональной ставки (Oberkommando) в Киеве.

Несмотря на повторявшиеся напоминания генерала Тренера и посла Мумма о том, что украинские интересы рейху следовало бы поддержать открыто, Берлин продолжал свою довольно осторожную политику полумер и затяжек. Между тем Верховное командование, видимо, утратило интерес к украинскому предприятию Германии. Оно стало придерживаться того взгляда, что в случае достижения решающей победы на Западном фронте проблемы на Востоке будут легко урегулированы наиболее благоприятным для германских интересов способом. В результате германские представители в Киеве, предоставленные самим себе, смогли теперь проводить более состоятельный «проукраинский» курс, который они отстаивали ранее, хотя, по иронии судьбы, условий для тесного германо-украинского сотрудничества больше не существовало.

Все без исключения меры, предназначенные для успокоения украинских национальных кругов и усиления позиций гетмана в стране, не выходили за рамки дипломатических жестов, таких как визит в Берлин украинской делегации во главе с премьер-министром Лизогубом, встреча между гетманом и кайзером, награждения орденами и медалями различных представителей гетманских властей. Каково бы ни было значение этих мер, основная заслуга в их принятии принадлежит послу Мумму.

Именно по его инициативе премьер-министр Лизогуб отправился в середине августа в Берлин с визитом доброй воли в сопровождении других высокопоставленных представителей гетмана. Целью поездки было установление прямых контактов с германскими властями для благоприятного разрешения проблем Черноморского побережья, особенно будущего статуса Крымского полуострова. В Берлине делегация не добилась каких-либо определенных уступок. Более того, заявление Лизогуба в интервью германской печати 18 августа 1918 года, в котором он назвался сторонником постепенного воссоединения Украины с Россией, хотя и было вскоре дезавуировано им и гетманом, все же осложнило и так уже запутанную украинскую ситуацию.

Посол Мумм в продолжение своих усилий с целью улучшения германо-украинских отношений предложил МИД в Берлине, чтобы обращение к гетману «ваше сиятельство» заменили на более достойное «ваше высочество» (Durchlaucht). Сначала немцы использовали довольно громоздкое обращение «генерал Скоропадский, сиятельный гетман всей Украины». Затем из пространного обращения убрали «сиятельный», после того как выяснилось, что гетману это слово не особенно нравится. Австро-венгерские власти старательно избегали использования такого обращения, как бы его не истолковали как согласие Вены на требования украинских сепаратистов, особенно в Восточной Галиции и Холмской области. Именно Мумму принадлежала также идея наградить медалями и другими наградами различных представителей Украины. К середине сентября 1918 года было вручено более дюжины таких наград. Среди удостоенных такой чести были гетман Скоропадский и премьер-министр Лизогуб.

Пиком усилий Муллма с целью улучшить германо-украинские отношения стала поездка гетмана в Германию для встречи с кайзером и военачальниками рейха, Гинденбургом и Людендорфом. С германским МИД связался по этому вопросу во время пребывания в Берлине украинский заместитель министра иностранных дел Александр Палтов. Министерство отреагировало на запрос с необыкновенной быстротой и рекомендовало Мумму устроить визит гетмана на следующей неделе. Срочность объяснили «настроением» кайзера (которое, очевидно, было подвержено частым и неожиданным колебаниям). По совету Мумма подготовка визита и сама поездка сохранялись в секрете для предупреждения возможной диверсии или покушения на жизнь гетмана.

Гетман прибыл в Берлин 4 сентября. Его визит не только спешно организовали, но и плохо подготовили. Несмотря на то что гетман провел в Германии почти две недели, он вернулся домой ни с чем, германо-украинские отношения оставались неопределенными и неясными, как прежде. Немцы отнеслись в целом к визиту гетмана весьма серьезно. Министр иностранных дел Гинце снабдил заранее кайзера для переговоров со Скоропадским «руководящими принципами», включая вопросы, которые мог гость поднять, и ответы на них. Кайзеру следовало напомнить своему гостю о германской помощи Украине в критический момент и об обязательствах украинских властей оплатить военную поддержку. Затем гетмана следовало похвалить за верность и сотрудничество, а также выразить ему признательность за неустанные усилия по установлению порядка во вновь образованном украинском государстве, несмотря на различные трудности и осложнения. Далее его следовало похвалить за аграрные реформы, начатые правительством, и поощрить его усилия в этом направлении. Гетмана следовало заверить в продолжении германской поддержки и пообещать ему помощь в создании украинской армии. В то же время кайзеру следовало попросить Украину помочь Германии справиться с дефицитом рабочей силы. Наконец, следовало затронуть, «если возможно», проблему немецких поселенцев в Украине и попросить содействия в урегулировании этой проблемы. Среди вопросов, которые, как ожидал Гинце, поднимет гетман, были проблема Крыма, будущего Холмской области и Бессарабии, а также признание Германией самостоятельности Дона. На все эти вопросы, исключая вопрос о Холмской области, были подготовлены тщательно сформулированные уклончивые ответы. Никаких обязательств на себя брать не следовало. (Эти вопросы рассматриваются в последующих фрагментах главы.)

Кайзер и министры правительства оказали гетману доброжелательный прием. Людендорф же не проявил особого интереса к встрече с украинским лидером. Он, правда, согласился принять гетмана, но попросил, чтобы таких поездок не планировали заранее, если о них не попросит сам визитер. Скоропадский выразил желание посетить ставку Верховного командования в Спа, но это посещение состоялось лишь 12 сентября. На вокзале гетмана встречали Гинденбург и Людендорф, хотя переговоры вел в основном последний. Вопросы, обсуждавшиеся на встрече с военачальниками, почти ничем не отличались от тех, что ранее обговаривались с кайзером. Ответы Людендорфа были столь же уклончивыми и разочаровывающими. На встрече затрагивались судьба Черноморского флота и прогресс на советско-украинских переговорах. Однако троица достигла полного взаимопонимания лишь в вопросах необходимости установления связей между гетманом и командующим Добровольческой армией генералом М.В. Алексеевым и удаления из Украины австрийского эрцгерцога Вильгельма. (Эрцгерцог Вильгельм, известный среди украинцев как Василий Вышитый, бегло говорил по-украински. Он поддерживал тесные связи с украинскими проавстрийскими кругами. Его присутствие в Украине в качестве офицера галицийского украинского добровольческого легиона, Сечевых стрельцов, способствовало усилению австро-германского соперничества в стране. Оно являлось также причиной постоянного раздражения гетмана и немцев.)

Связав свою судьбу в Бресте с центральными державами, Украина значительно сузила диапазон своих внешних сношений. Хотя Киев подчеркивал нейтралитет и не принимал каких-либо обязательств перед центральными державами в военной сфере, Украина самим актом заключения сепаратного договора закрыла двери перед союзниками, равно как и перед большинством нейтральных столиц. Творцы украинской внешней политики признавали этот факт, но надеялись упрочить свое международное положение при содействии рейха и добиться необходимой свободы действий в становлении страны независимым фактором нового порядка на Востоке. Освобождение от немецкой «опеки», вероятно, стало главной целью украинской внешней политики в период гетманского правления.

Хотя Украина как оккупированная страна-сателлит рейха не располагала возможностями устанавливать надежные отношения со многими государствами, немцы (столь же сознававшие это, как и потенциальную опасность связей Киева с другими странами) относились крайне чувствительно и нервозно ко всем внешнеполитическим проблемам, которые имели какое-то отношение к Украине. Так было в период правления Рады, но стало еще более очевидно после переворота 29 апреля.

21 мая генерал Людендорф определил порядок германского наступления на Востоке (о чем советское правительство официально уведомили). Он заявил, что ответственность за решение о границах продвижения германских войск несет Украина. Однако через несколько дней Кюльман напомнил Мумму, что его величество считает «освобождение Украины от большевиков законченным и теперь самому Киеву следует определять условия строительства отношений с Советской Россией». Затем украинской стороне сообщили, что любые операции против России за пределами линии продвижения германских войск не найдут ни военной, ни политической поддержки рейха.

31 мая МИД вновь рекомендовал Мумму употребить все его влияние для предотвращения территориального расширения Украины за пределы «национальных границ». Берлин высказал свои опасения в связи с приемом главой гетманской делегации на украинско-советских переговорах Сергеем Шелюхиным представителей Курской, Воронежской и Черниговской областей. Представители этих пограничных областей воспользовались беседой, чтобы выразить свое желание присоединиться к украинскому государству, но не оставаться под властью большевиков.

По мнению министра гетманского кабинета Сергея Гутника, немцы относились к территориальным претензиям Киева довольно безразлично, а порой и активно противодействовали им. Это было справедливо в целом как в отношении пограничного спора между Украиной и Доном, притязаний Киева на Бессарабию и Крым, так и в отношении территорий, заселенных украинцами, таких как Восточная Галиция и Холмская область, которых украинцы могли добиваться с большим основанием, чем других.

Подобно многим другим проблемам, с которыми приходилось сталкиваться гетману, проблема Бессарабии возникла в период правления Рады. Бессарабский вопрос использовался правительством гетмана в качестве средства подталкивания Германии определить свое отношение к украинским территориальным притязаниям в целом, хотя новый украинский режим и не считал его решение первоочередной задачей своей внешней политики.

Надеясь на нейтралитет Германии в случае возобновления украинско-румынского спора вокруг Бессарабии, гетманские власти в качестве одного из первых внешнеполитических шагов разорвали в начале мая 1918 года дипломатические отношения с Бухарестом (они были установлены Радой в апреле, несмотря на аннексию Бессарабии Румынией месяцем раньше), a 11 мая ввели эмбарго на поставки всех товаров в Румынию и Бессарабию. Украинцы рассчитывали на германский нейтралитет не без оснований. 19 июня 1918 года Кюльман во время встречи с представителями комиссии рейхстага подтвердил немецкий нейтралитет в этом вопросе, добавив, однако, что Германия не заинтересована в выдавливании Румынии из Бессарабии.

Вслед за разрывом с Румынией дипломатических и торговых отношений украинские власти прибегли к другим мерам, таким как продолжение выплаты пенсий и субсидий различным чиновникам, которые предпочли отставку сотрудничеству с румынами, а также продажа по сниженным ценам сахара и других продовольственных товаров бессарабским кооперативам. Наиболее серьезной мерой явился запрет на судоходство по реке Днестр, поскольку он добавил трудностей и без того обескровленной румынской экономике. Эти экономические меры вскоре были, однако, отменены, частью из-за жалоб Румынии Берлину и Вене (обе столицы официально не реагировали на эти жалобы, они просто проконсультировались по данному вопросу с гетманом), но главным образом из-за желания Киева иметь прямой контакт со страной, в которой еще могли действовать представители Антанты. Поэтому летом 1918 года дипломатические и экономические связи между Украиной и Румынией были восстановлены. Начались переговоры по вопросу заключения торгового договора.

Тем не менее в августе 1918 года во время поездки в Берлин премьер-министр Лизогуб вновь добивался германской поддержки претензий Украины на «значительную часть Бессарабии». Заместитель министра иностранных дел барон фон Буше уклонился от прямого ответа, указав на ведшиеся в то время украинско-румынские переговоры. Хотя заключение широкого торгового соглашения между Украиной и Румынией 26 октября 1918 года и способствовало значительному улучшению отношений между двумя странами, вопрос о Бессарабии оставался неурегулированным. Имеющиеся документы указывают, однако, что, если бы этот вопрос обострился, Германия и Австрия поддержали бы претензии Румынии на всю бессарабскую территорию.

Украинско-румынский спор вокруг Бессарабии способствовал, однако, укреплению украинско-болгарской дружбы, под которую на переговорах в Брест-Литовске было подведено солидное основание. Вполне естественно, что Болгария, единственное славянское государство среди центральных держав, и Украина тянулись к сближению. Можно сказать, что немногие страны на Востоке поддерживали в этот период столь дружественные отношения, как Болгария и Украина. Эта дружба проявлялась различными способами. От широкой дипломатической поддержки Софией вновь образованного украинского государства и всенародным сбором помощи жертвам взрывов складов боеприпасов в Киеве в июне 1918 года до продолжения тайком усилий по установлению общей границы между двумя государствами и созданию, таким образом, мощного славянского вала вдоль большей части северного и западного Черноморского побережья. Дружественное отношение Болгарии к Украине выразилось в ее скорой ратификации договора с Украиной в Брест-Литовске. Она имела место 15 июля 1918 года вопреки сильному противодействию Вены и предшествовала аналогичным актам со стороны Германии и Турции. Немцы, хорошо знавшие о дружественных отношениях между Киевом и Софией, внимательно наблюдали за их развитием, но не пытались реально ему помешать. Развитию тесных связей между двумя странами способствовало назначение Софией послом в Украину Ивана Шишманова, зятя Мыхайло Драгоманова.

Невоссоединившимися территориями, о которых украинцы сожалели значительно больше, чем о Бессарабии, являлись Восточная Галиция и Холмская область. Будущее этих двух территорий неоднократно обсуждалось на переговорах в Бресте между представителями центральных держав и Киева в январе и феврале 1918 года. Обсуждение продолжалось весь год в рамках дипломатической деятельности в Восточной Европе. В решении судьбы этих территорий были заинтересованы не только Украина и Польша, но также Австро-Венгрия и Германия.

На основе секретного соглашения, заключенного в Брест-Литовске, Восточную Галицию, территорию с преимущественно украинским населением, крепкими и хорошо организованными польскими общинами в городских центрах и большой общиной еврейского меньшинства, следовало объединить с Северной Буковиной в особую украинскую коронную землю в рамках Австро-Венгрии. Это соглашение, а также переход Холмской области под суверенитет Украины нельзя было реализовать до выполнения Украиной своих обязательств перед центральными державами (главным образом по продовольственным поставкам). Большинство людей относилось к такой возможности открыто скептически. Чернин выразил сомнение в способности Украины обеспечить все поставки за несколько дней до подписания договора с Украиной. С этого началось осуществление отказа от всех уступок, сделанных австрийцами в Бресте. Однако этого было мало австрийцам, которые еще не забыли унижения в Бресте, когда они ограничились просто откладыванием выполнения своих обязательств.

Даже до того, как поляков открыто заверили в решимости Вены пренебречь уступками, предоставленными украинцам в Бресте (австрийцы сделали это буквально через несколько дней после подписания договора с Украиной), австрийский МИД попросил немцев помочь в ликвидации секретного соглашения по Восточной Галиции. Имелось только две копии соглашения: одна в распоряжении австрийцев, другая — у украинцев. Министр иностранных дел Германии Кюльман отнесся к просьбе Вены, переданной примерно 15 февраля, благожелательно. Через неделю или около этого его представитель в Бресте Фридрих Розенберг уговорил украинцев передать ему копию документа «на сохранение» в Берлине.

Однако на этом нельзя было остановиться, особенно в связи с хорошо известным негативным отношением к австрийцам нового украинского правительства и приближением крайнего срока (20 июля 1918 года) для создания особой украинской коронной земли. Более того, могущественные венгерские и польские парламентские крути, которые оказывали значительное влияние на внешнюю политику Австро-Венгрии, продолжали критиковать пакет обещаний, сделанных Веной украинцам в Брест-Литовске.

Поэтому понятно стремление нового министра иностранных дел барона Буриана отделаться от этого неприятного эпизода во внешней политике Вены. Получилось так, что украинское правительство укрепило решимость Вены разрешить галицийскую проблему раз и навсегда. Оно сделало это посредством постоянных обращений с просьбами о ратификации договора с Украиной в Брест-Литовске всеми центральными державами вслед за признанием 2 июня гетмана де-юре. Австрийцы, со своей стороны, добивались аннулирования секретного соглашения по Галиции и сделали это условием ратификации договора. Уверенная в «благожелательном нейтралитете» (то есть в полной поддержке) Берлина и зная, что не только Германия, но и Болгария и Турция желали ратификации договора, Вена решила действовать быстро и заставить гетмана согласиться с аннулированием документа. 1 июля посланнику Австро-Венгрии в Киеве графу Форгашу поручили лично связаться с гетманом и обсудить с ним в дружественной, но твердой манере австрийское решение. Посланнику следовало оправдать это решение ссылкой на неспособность Украины выполнить свои обязательства, а также на кардинальные перемены в условиях, при которых было заключено секретное соглашение. Вместо заключения новой конвенции с целью объявления старого соглашения недействительным, Форгашу следовало попросить гетмана сделать устное заявление о принятии требования австрийского правительства, то есть совершить акт, щадящий самолюбие украинцев. Судя по немецким документам, гетман согласился с австрийским требованием без особых возражений. Однако украинский министр иностранных дел Дорошенко утверждал, что Скоропадский принял австрийское требование после энергичных протестов. Он поручил своему посланнику в Вене Вячеславу Лыпиньскому продолжить защиту украинских интересов перед лицом австро-венгерских властей в надежде заручиться германской поддержкой в преодолении давления Вены. Однако украинскую ноту протеста вручили графу Буриану только 24 июля 1918 года (более чем через неделю после сожжения украинской копии секретного документа). МИД Австро-Венгрии отверг ноту, «поскольку весь вопрос уже был разрешен в Киеве»! Вторая нота от 28 июля, отправленная послом Лыпиньским графу Буриану почтой, оказалась столь же никчемной, как и первая. Копия секретного соглашения была сожжена 16 июля заместителем главы германского МИД фон Буше. На сожжении присутствовал австрийский посол в Берлине князь Гогенлоге. Немцы, столь же причастные к этому «дипломатическому шагу», как и австрийцы, тоже заявляли, что вопрос закрыт, и отказались втягиваться в дальнейшие его обсуждения.

Уничтожение секретного австро-украинского соглашения по Галиции не приблизило ратификацию Веной договора с Украиной. То, что Австрия и не собиралась его ратифицировать, по крайней мере на данном этапе, явно прослеживается из ее реакции на решение Болгарии и Германии закончить ратификацию договора, что они совершили в Вене 15 и 24 июля соответственно. Обмен нотами о ратификации в каждый из этих дней освещала местная печать. Австрия немедленно и энергично выразила неудовольствие этой акцией Софии. Берлин тоже поставил Вену перед свершившимся фактом. Через два дня временный поверенный в делах рейха в Вене князь Штольберг-Вернигероде официально сообщил графу Буриану об обмене ратификационными нотами между Германией и Украиной. Буриан сразу же выразил в специальной ноте германскому МИД протест против такого запоздалого уведомления.

Несколько запоздалый обмен ратификационными документами между Украиной и Турцией в Вене 22 августа тоже не изменил позиции Австрии по этому вопросу. (Задержка была вызвана, очевидно, украинско-крымским спором, в который Турция была прямо вовлечена.) Ближе всего к ратификации Австрия подошла в начале октября 1918 года. Тогда Буриан, осознав в конце концов, что политика противодействия ратификации стала бесполезной, составил проект ратификационного документа и представил его на подпись императору. Польское влияние на Вену оказалось, однако, сильнее желания Буриана вызвать хотя бы частичное улучшение отношений между Австро-Венгрией и Украиной. В последующем договор, заключенный между двумя странами в Брест-Литовске, так и не ратифицировали.

Проблема Холмской области стояла столь же остро в напряженных австро-украинских отношениях в течение 1918 года, как и будущее Восточной Галиции. Украинцы вновь выступили с инициативой обсуждения вопроса о Холме. Ободренное признанием гетмана в начале июня центральными державами де-юре, украинское правительство направило в Вену ноту, в которой подтвердило свою приверженность «Протоколу» от 4 марта 1918 года (согласие принять новые границы Холмской области). Одновременно оно выразило протест против продолжавшегося ополячивания австрийской зоны области и отказа Вены допустить в эту зону украинских представителей. Украинское правительство протестовало также против ряда других акций, наносящих ущерб украинским интересам в Холмской области. Австрийские власти, несомненно раздраженные «нетерпением» Киева, проигнорировали ноту.

Между тем германский министр иностранных дел Кюльман пришел к выводу, что Германии нельзя оставаться равнодушной к Холмской области. Постепенно Австрию следовало лишить свободы действий в отношении этой территории. Мумм тоже был решительно настроен против присоединения Холма к Польше. Он доказывал, что подобная акция серьезно ослабила бы позиции гетмана и неизбежно вызвала бы критику со стороны украинцев и немецких левых.

Хотя австрийцы и поляки хорошо знали о позиции Берлина, они продолжали требовать от Украины снять свои претензии на Холм. В середине августа поляков пригласили в Спа на совещание с кайзером, генералом Людендорфом, канцлером Хертлингом и министром иностранных дел Гинце. В ответ на немецкое предложение «решения вопроса о кандидате» (выбор немецкого князя-католика на польский трон) поляки заявили, что рассмотрят это предложение только после получения гарантий осуществления следующих требований: 1) «минимум» пограничных изменений (на западе); 2) переход всей Холмской области под суверенитет Польши; 3) заключение германо-польской военной конвенции.

В это время Мумм сообщал об австрийском давлении на гетмана с требованием к нему снять свои претензии на Холмскую область, которую Мумм называл «чисто украинской территорией». Немцы, однако, сохраняли твердость. Генерал Людендорф был готов пойти навстречу планам усиления Польши при условии, что она останется под немецким влиянием. Но генерал отверг австрийское требование, чтобы ей передали всю Холмскую область (вплоть до реки Буг). Он доказывал, что это полностью подорвет доверие Украины к Германии. Кроме того, это чрезвычайно осложнит осуществление рейхом военных и экономических задач, весьма важных для победы в войне. Германский МИД придерживался в основном той же позиции по вопросу Холмской области. Он пытался добиться соглашения, которое «не оставит полностью неудовлетворенными ни украинцев, ни поляков». Этой формулы стойко придерживались во время визитов в Берлин как Лизогуба, так и Скоропадского в августе и сентябре 1918 года. В каждом случае украинцам обещали быстрое решение холмской проблемы, хотя просили у них определенных уступок австро-польской позиции по этому вопросу.

Наконец, в конце сентября министр иностранных дел Гинце подготовил новый план урегулирования польского вопроса, предусматривавший аннексию Германией значительно урезанных районов Бендзина, Торна, Ломже и Оссовца в ответ на приращение польской территории за счет Холмской области и Белоруссии. Из этого плана ничего не вышло. Б конце октября 1918 года, когда генерал Ханс Гартвик фон Безелер запрашивал МИД относительно разрешения полякам войти на территорию Холмской области, новый германский статс-секретарь Вильгельм Зольф энергично воспротивился этому. Более того, 9 ноября в Берлине было заключено между Украиной и Германией специальное соглашение, предусматривавшее отправку в Холмскую область двух германских дивизий с целью утвердить там в конечном счете украинскую администрацию. Соглашение оказалось дружественным, но тщетным жестом последнего имперского кабинета во главе с князем Максом фон Баденом. Поляки вошли на территорию области фактически беспрепятственно. Тем не менее документ представил собой любопытный контраст австрийской позиции на этот счет, оставшейся, как и прежде, антиукраинской.

Желание нормализовать украинско-советские отношения стало одной из наиболее актуальных внешнеполитических задач молодого украинского государства. Немцы тоже рассматривали это как важную проблему, которую можно было разрешить только при их содействии. Так, именно в соответствии со статьей 6 договора с Россией в Брест-Литовске, заключенного 3 марта 1918 года, большевики были вынуждены начать переговоры с украинским правительством. Хотя украинско-советские мирные переговоры растянулись на период более чем пяти месяцев, им не удалось произвести соглашение по наиболее фундаментальной проблеме, то есть по определению протяженной границы между двумя странами. Наконец, переговоры были сорваны большевиками в начале ноября 1918 года, когда они начали военные действия против Украины.

Среди вопросов, по которым Украина и Советская Россия достигли согласия в предварительной конвенции, заключенной 12 июня 1918 года, было прекращение военных действий между двумя странами. Стороны договорились также по вопросам открытия консульских учреждений сторон в ряде городов с целью облегчения обмена гражданами, их репатриации и проведения ряда мероприятий, касающихся связей между двумя государствами.

Проект предполагаемого мирного договора между Радой и большевиками был подготовлен украинцами даже до принятия Советами русско-германского договора в Брест-Литовске и представлен на одобрение немцев. Рада проявила инициативу в подготовке почвы для этих переговоров. Однако советская делегация прибыла в Киев лишь 10 мая 1918 года, а первое заседание этих протяженных мирных переговоров состоялось через две недели. Советско-украинские переговоры, следовательно, выпали целиком на период правления гетмана.

Без сомнения, немцы оказывали прямое и сильное влияние на украинцев в ходе этих переговоров, но Советам также приходилось принимать во внимание германские пожелания, хотя бы в некоторой степени. Например, большевистское правительство, с самого начала принявшее немецкое требование рассматривать Германию как заинтересованную сторону в украинско-советских переговорах, не выдвинуло никаких возражений против присутствия на переговорах германских представителей и периодически пользовалось немцами для передачи определенных требований или условий Киеву. Для немцев советско-украинские переговоры представляли интерес не только с политической точки зрения, но еще больше — с экономической, по крайней мере пока продолжалась война. Людендорф, например, дал специальное указание, чтобы природные ресурсы таких стран, как Украина и Грузия, предназначались в первую очередь для нужд военной экономики Германии. Потребности русских следовало удовлетворять в последнюю очередь, то есть после того, как все другие претензии и требования будут удовлетворены.

Австро-Венгрия тоже следила за тем, чтобы в ходе украинско-советских переговоров не заключалось никаких экономических соглашений, которые могли бы нанести ущерб ее интересам. Немцы отрядили для заседаний на переговорах двух своих представителей, майора Фридриха Бринкмана из ставки Верховного командования Востока и графа Ханса фон Берхема из посольства Германии в Киеве. Они прислали также опытных экономического и финансового экспертов, Отто Видфельдта и Карла Мельхиора. Австрийцы же с самого начала утверждали, что прямое участие их и немцев в переговорах ничего не даст и политически нежелательно. Сначала немцы не придали значения позиции Вены, но вскоре приняли ее и оставили практику посылки своих официальных представителей на советско-украинские мирные переговоры.

Естественно, и немцы, и австрийцы продолжали пристально следить за ходом переговоров, с тем чтобы немедленно вмешаться через украинцев, когда потребуют их интересы. Однако Германия играла более важную роль в закулисных маневрах с целью «руководства» украинской стороной на переговорах с Советской Россией, чем Австро-Венгрия. Например, 30 мая посол Мумм заявил украинцам, что «промедление в переговорах не в их интересах», имея в виду, разумеется, желание немцев, чтобы украинцы сделали все возможное для достижения скорейшего урегулирования отношений с Советами. Примерно в то же время МИД поручил Мумму предостеречь украинцев против распространения их контроля за пределы «национальных границ». (Такова была реакция Берлина на инициативу делегатов от Курской и Воронежской областей, пожелавших, чтобы их области присоединились к гетманскому государству.) Еще более важную роль сыграл пространный меморандум, подготовленный главным экономическим советником рейха на Украине, Отто Видфельдтом, и врученный 1 июня украинскому правительству. Посредством этой акции немцы стремились подвергнуть конкретным ограничениям экономические обязательства, которые Киев мог взять перед Советской Россией, и удостовериться, что эти обязательства не помешают австро-германскому использованию ресурсов Украины. Более того, Видфельдт потребовал для Германии и Австро-Венгрии доли всего того, что Украина могла получить от России на основе мирного договора или другого соглашения. Немцы имели в виду платину и другое стратегически важное сырье, а также компенсацию за ущерб от войны и другие финансовые соглашения.

Тем не менее в начале переговоров между украинцами и Советами немцы решили придерживаться более или менее последовательного проукраинского курса при условии, что поведение украинцев не поставит под угрозу германские интересы. Позднее, летом 1918 гада, отношение Германии к этим переговорам стало менее ясным и могло считаться примером неопределенности и запутанности, характерных для всей восточной политики Германии этого периода. В самом деле, к началу июня некоторые немцы стали интересоваться, не было ли давление на Киев чрезмерным. Людендорф и Кюльман настаивали, что немцы, причастные к переговорам, избегают производить впечатление, будто они готовы помогать большевикам за счет Украины, Однако в то же время германские официальные представители противились передаче Крыма Украине до заключения украинско-советского мирного договора. Они отказывались поддержать план Скоропадского, предусматривающий посылку на Кубань украинских войск для поддержки там украинского населения. Немцы заняли столь же негативную позицию в отношении сближения Украины и Дона.

Германские военные, особенно генерал Людендорф, приветствовали германо-советское сотрудничество, но были настроены решительно против большевиков. Только после «черного дня» на Западном фронте (танковый прорыв союзников в секторе Альбер — Морейль на севере Франции 8 августа 1918 года) он дал неохотное согласие на заключение Германией дополнительного соглашения с Советской Россией. Между тем только несколько недель ранее Людендорф заходил так далеко, что подготовил подробный план военной кампании против большевиков. 5 августа, когда вносились окончательные поправки в германо-советское дополнительное соглашение, он снова заверял Гинце, что «германская армия может наступать в России и поставить у власти там новое правительство, которое будет опираться на народную поддержку».

Германский МИД при Кюльмане и Гинце последовательно добивался сотрудничества с советским режимом. Хотя, возможно, правильно отметить «западную ориентацию» Кюльмана и большую осведомленность Гинце в восточных делах, архивы германского МИД не дают оснований говорить о существенных переменах в восточной политике Германии после замены Кюльмана Гинце в июле 1918 года.

Бесконечные метания Людендорфа между воинственной антисоветской позицией, ворчанием и неохотным сосуществованием с Москвой были столь же характерными, даже если и менее ясно выраженными, для его украинской «политики». Этот путаный и непоследовательный подход к проблеме восточных территорий нашел свое полное отражение в позиции кайзера Вильгельма. Именно такому подходу восточная политика рейха обязана своей неясностью в течение всего 1918 года. Фриц Фишер в своем исследовании германской политики в годы Первой мировой войны мастерски раскрывает дуализм и противоречия (он называет это Zwiespaltigkeit) в образе мышления Людендорфа и кайзера. Однако выводы Фишера часто более радикальны и определенны, чем позволяют сделать эти метания.

Таким образом, скорее общее ослабление Германии, которое ощущалось и на восточных территориях, чем сдвиг в украинской политике, объясняло в действительности нереализованность планов военной кампании против Советской России Людендорфа. С изменениями обстановки на Западе от плохого к худшему Германии приходилось заботиться, чтобы на Востоке в это время не возникла какая-нибудь новая опасность. Нельзя отрицать, что германо-советские отношения в конце августа несколько улучшились, но новое соглашение, заключенное между двумя странами, не отразилось на советско-украинских переговорах, тогда еще продолжавшихся. Германия продолжала играть свою роль «нейтрального», хотя и не беспристрастного наблюдателя. 25 октября Людендорф потребовал, чтобы гетману не советовали ничего, что могло бы быть расценено как провокация против большевиков.

Конечно, Советы не нуждались в какой-либо провокации, чтобы сорвать мирные переговоры с Киевом и возобновить свою экспансию на Украине. Однако это произошло после падения гетманского режима. Теперь новому украинскому правительству — Директории — предстояло бороться с очередным вызовом с севера. Что касается других территориальных требований Киева, то будущее Крыма представляло собой наиболее важную и трудную задачу внешней политики гетманского режима. Из-за тесной связи с долговременными целями Германии на восточных территориях, особенно в Причерноморье, эта тема обсуждается в отдельной главе, посвященной широким аспектам германской восточной политики в данный период.

Полесье представляло собой несколько иную проблему по сравнению с другими областями, к которым Украина проявляла интерес. На этот регион, находящийся прямо к северу от центрального киевского района, Украина претендовала главным образом по стратегическим соображениям. Даже те, кто прямо настаивал на присоединении Полесья к украинскому государству (например, украинский министр иностранных дел Дорошенко), признавали, что притязания Белоруссии на него хорошо обоснованы, даже если они и доказывали одновременно, что этот вопрос нельзя решать до создания подлинно независимого белорусского государства.

Регион Полесья состоял из трех районов бывшей Минской области (районов Пинска, Мозыря и Речице), на которые Рада распространила свою административную власть в первые дни революции. Вскоре после переворота, совершенного гетманом, эту территорию расширили за счет включения чисто белорусского района Гомеля. Немцы не противодействовали этой акции, считая ее необходимой мерой укрепления оборонительной линии Украины против большевиков. Хотя большая часть Полесья (трех районов, аннексированных Радой) рассматривалась немцами в Брест-Литовске как украинская территория и хотя последующая аннексия Гомельского района гетманом не встретила возражений Берлина, такое поведение, вероятно, больше указывало на отсутствие интереса Германии к национальному движению Белоруссии на данном этапе, чем на готовность рейха поддерживать украинские территориальные притязания. Несмотря на то что немцы отказывались признавать белорусскую Раду правительством этой территории и оставались довольно безразличными к чаяниям белорусского национального движения, они предоставили Киеву свободу действий в отношениях с северным соседом и не выдвигали возражений против присутствия на украинской территории белорусских «посланников».

Немцы были столь же сдержанны в контроле контактов гетмана с представителями союзников в Украине и сопредельных странах для поддержки, хотя бы теоретически, статуса Украины как независимого государства. Проблема контроля или выдворения из Украины консулов стран Антанты и других «враждебных элементов» впервые возникла во время правления Рады. Сначала немцы предложили выдворить их «в интересах безопасности», полагая также, что Рада должна выразить официальный «протест» против таких действий германских оккупационных войск. В конце июня, однако, проблема оставалась нерешенной, и германское армейское командование Востока снова предложило гетманским властям выдворить представителей Антанты из Украины.

Позиция германского МИД относительно этой проблемы заключалась в следующем: «Поскольку Украина не может рассматриваться как оккупированная территория на основании Гаагской конвенции о ведении войны на суше и, более того, поскольку германские войска вошли в страну по приглашению украинского правительства и остаются в ней с его согласия, с позиций международного права военное командование в Киеве не имеет права требовать от украинского правительства удаления представителей Антанты, пока они считают себя защитниками интересов граждан соответствующих стран. С другой стороны, Германию следует рассматривать в данный момент протектором (Schutzmacht) Украины, и, следовательно, она не может терпеть какую-либо политическую активность консулов противника, способную подорвать позиции рейха на данной территории. В случае неспособности гетманского режима контролировать политическую активность консулов Антанты на своей территории германскому армейскому командованию Востока следует принять необходимые меры».

В этом деликатном вопросе австрийцы следовали примеру немцев. Вскоре запрет на присутствие персонала западных стран Антанты был распространен на любое лицо, владеющее гражданством какой-либо из этих стран. Лишь в октябре 1918 года немцы открыто заявили, что они не против установления Украиной дипломатических связей со странами Антанты.

Германия не навязывала никаких ограничений на отношения Украины с нейтральными странами. Между тем центральные державы, Испания и Голландия признали Украину. Швейцария не пошла так далеко, но не возражала против открытия Киевом консульств в Женеве и Цюрихе. Персия и Дания вели с Киевом переговоры об установлении нормальных дипломатических отношений, а Швеция обещала рассмотреть этот вопрос вслед за заключением всеобщего мирного договора. Четыре центральные державы открыли ряд консульских учреждений на Украине. Так же поступили (в основном в Киеве и Одессе) следующие страны — Швеция, Швейцария, Норвегия, Италия, Дания, Греция и Эстония. Украина установила также ограниченные дипломатические и консульские связи с Доном, Белоруссией, Грузией, Румынией и РСФСР.

В итоге все эти связи принесли Киеву мало пользы, но потенциально они имели значение для развития украинской государственности в будущем. Присутствие германских и австрийских войск в стране и политическая гегемония рейха на восточных территориях в целом оставались решающими факторами внешней и внутренней политики Украины весь 1918 год.