Арабские корабли штурмуют Европу

«Движенья нет», – сказал мудрец брадатый.

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

Сильнее бы не мог я возразить…

Эти злые пушкинские строки вспоминаются мне всякий раз, когда кое-кто из окружающих, услышав то, о чем до сих пор говорилось, вдруг спрашивает: «Неужели Вы верите, что все это было?» – «Позвольте, – отвечаю я, – не верю, а знаю». Некто с сомнением крутит головой: «По-моему, Вы ошибаетесь. Арабы – ну какие они мореплаватели?» – «Вы уже прочитали главу, где об этом пишется. Какие они были мореплаватели, там сказано». Лицо моего собеседника становится каменным: «Вы увлеклись и преувеличили их роль. Арабы на девяносто, нет, на девяносто пять процентов были кочевниками! Смешно приписывать им то, чего они никогда не делали! Вавилоняне – те плавали, финикийцы тоже, ну еще персы, а при чем арабы? Зачем уж так перегибать палку! Зачем тащить арабов на пьедестал морской нации!» – «Но ведь это одни слова, – говорю я, – а где ваши доказательства?»

Оратор снисходительно смотрит на меня: «То, что я сказал, давно известно. Я не открываю никаких Америк, а говорю лишь то, что знают все. Почитайте, что написал имярек, и Вы там найдете!»

Что ему ответить? Он действительно говорит то, что в нашем кругу известно давно и всем: «Арабы – ну, какие они мореплаватели?» Ученый имярек, на которого он ссылается, подпирает этот иронический вопрос всей солидностью своего авторитета. Поколения арабистов прошли свой путь в науке с привычным убеждением, что культура изучаемого ими народа развивалась на сухопутных пространствах, и, когда выходила очередная работа Феррана об Ахмаде ибн Маджиде или Крачковский в своих лекциях вспоминал о трех поэмах арабского морехода, сохраненных ленинградским уником, предмет сообщения всегда вызывал образ странного экзотического цветка, неожиданно выросшего на чужой и непригодной почве.

Все это так, но куда деть «Книгу польз»? Разбор приведенных в ней данных убеждает, что они добыты и проверены длительным опытом плавания в открытом море. Другие произведения Ахмада ибн Маджида показывают, что это море – Индийский океан – было известно автору в деталях. А как быть с Сулайманом ал-Махри? Вот еще одна фигура арабского мореплавания, и его трактаты уже при первом знакомстве с ними говорят, что это был тоже не праздный ум, выбравший для своих писаний тему пооригинальнее. Важнее же всего то, что эти шедевры морской литературы разносторонностью и глубиной своего содержания внушают бесспорное убеждение в существовании более ранних аналогичных руководств, которые, конечно, могли быть рождены лишь многовековой практикой навигации.

Великое зреет в недрах предшествующих свершений. И вот – века багдадского мореплавания, эпопея Синдбада; если идти дальше – вот сообщения античных писателей об «арабских капитанах, ведущих торговлю». А когда хотим заглянуть еще глубже в толщу веков, то раскрываем книги наших учителей и современников – ассириологов, шумерологов, египтологов, историков античного мира, историков морского дела, историков торговли, географов общих и географов региональных. И видим, чувствуем, осязаем рядом с собой древние арабские руководства для мореплавателей. Их уже нет. Время их уничтожило или заточило в пока неизвестные нам тайники, но они существуют для мысли ученого, он устанавливает их существование на основании сведений о морских путешествиях в ту далекую пору, он видит их черты в более поздних памятниках навигационной литературы. Как же можно сомневаться в том, что «все это было», что арабы хорошо знали море и должны были его знать? Факты экономической и политической истории Востока в эпоху древности и раннего Средневековья со своей стороны рисуют яркую картину развитой морской деятельности в доисламской Аравии.

Выдающаяся роль древних арабов в истории навигации должна была основываться и на высоком уровне связанной с парусным мореплаванием астрономической науки. Действительно, практическая астрономия была хорошо известна бедуинам с древних пор благодаря личным наблюдениям и освоению совместно с финикийцами культурных достижений угасших цивилизаций Востока. Эти знания, в усовершенствованном виде позволившие арабским кораблям бороздить воды южных морей от Африки до Китая и от Сирии до Испании, не исчезли бесследно для человечества.

Если вглядеться в словарь языка, которым мы ежедневно пользуемся, то кроме привычных, понятных слов, встретятся нам и малознакомые, о смысле которых можно лишь догадываться, и уж совсем непонятные, со странным, причудливым начертанием. Как-то мне понадобилось найти точное значение слова «прохиндей». Я просмотрел шесть разных словарей русского языка, среди которых были и многотомные, но искомое не отыскалось, и тогда пришлось пойти в специальный институт нашей Академии наук. Здесь, в этом царстве русских слов, чего только не было! Мое внимание привлек шкаф, почти целиком занятый буквой «Ч». Один из выдвижных ящиков с карточками имел надпись: от слова «черемоль» до слова «четца». Мне оставалось удивленно пожать плечами, и я подумал: «А сколько же шкафов должна занимать буква «К», которой начинается большая часть русских слов и фамилий, и сколько карточек с неизвестными нам словами нашего языка там хранится!» В этом море пожелтевших от времени и совсем свежих карточек, конечно, нашелся и «прохиндей»[46]. Однако «четца», «прохиндей» и подобные им раритеты употребляются в пределах каких-либо одной или двух областей России, и требовать их практического знания нельзя даже от филолога. Но вот другой слой в русском языке, тоже непонятный многим, но практически знакомый специалистам, – научная терминология.

Обратимся к нашей астрономии. Что такое «Альдебаран»? Большинству известно, что это звезда, но далеко не каждый знает, что так называется именно звезда альфа в созвездии Тельца. Столь же приблизительное представление существует о понятиях, скрывающихся за звучными названиями: «Бетельгейзе», «Вега», «Ригель». Но что значат «Алараф», «Мегрец», «Шеат»? Слова написаны русскими буквами, но какой у них странный, необычный рисунок и как их много! Если заглянуть в звездный каталог, там можно обнаружить целую россыпь таких слов. «Алараф», «Ал-голь», «Алиот», «Альбирео», «Альгена», «Альгениб», «Альгеиба». «Альдебаран», «Альдерамин», «Алькор», «Альмак», «Альрами», «Альтаир», «Альфакка», «Альфард», «Альферац», «Ахернар». Семнадцать звучных, но непонятных русских слов только на букву «А»! Все они, кроме последнего, одинаково начинаются на ал, аль, и это стереотипное начало указывает на арабский артикль, который ставится перед именами существительными. Да, эти слова – арабского происхождения, включая последнее, где артикля аль уже нет, а в русской форме воедино слиты слова: ахир ан-нахр «устье реки»: так называли арабские астрологи звезду альфа в созвездии Эридана, а ведь Эриданом и римляне называли мифическую реку, омывающую крайний запад обитаемого мира. Три остальных звездных имени на первую букву алфавита – Альциона, Антарес, Арктур – пришли с Запада, и я вспоминаю, как мой первый учитель Николай Владимирович Юшманов однажды обратил мое внимание на то, что все русские существительные на «А» – иноязычного происхождения.

Посмотрим, какие еще названия содержит наш звездный каталог. «Беллатрикс», «Гемма», «Канопус», «Капелла», «Кастор», «Мира», «Поллукс», «Процион», «Регул», «Сириус» и «Спика» пришли к нам из античной астрономии, но вот опять арабские слова в русской одежке: «Бенетнаш», «Бетельгейзе», «Вега», «Денеб», «Денеб Кайтос», «Денебола», «Дифда», «Дубхе», «Каф», «Кохаб», «Мегрец», «Менкар», «Мерак», «Меркаб», «Мирах», «Мирзам», «Мирфак», «Мицар», «Нат», «Рас Альгете», «Рас Альхаге», «Ригель», «Садальмелек», «Тубан», «Факт», «Фекда», «Фомальхаут», «Хамал», «Шеат», «Шедар». Итак, из шестидесяти одного имени для звезд, принятых в русской астрономии, помимо их технических обозначений, таких, как «альфа Цебея», «бета Девы», «гамма Пегаса», «дельта Большой Медведицы», «эпсилон Большой Медведицы», «омикрон Кита» и другие, сорок семь переданы нам арабами!

Происхождение этих имен бесспорно устанавливается на основании того, что выяснить их смысл можно только при знакомстве с арабским языком. Столь многочисленные слова из языка древних звездочетов пустыни, проникшие на дальний север и продолжающие здесь свою жизнь, красноречиво свидетельствуют о высоком развитии, которого достигла наука чтения неба в доисламской Аравии. Именно в доисламскую эпоху ежесуточное перемещение Луны на небосводе относительно некоторых звезд дало мысль разметить положение Луны на каждый день лунного месяца, откуда возникло учение о двадцати восьми «лунных стоянках» с чисто арабскими названиями. Звезды, у которых проходит Луна, сами тоже меняют свое положение, но в более редкие промежутки: термин нав обозначал ежегодный восход и заход этих звезд, а поскольку им приписывалось влияние на атмосферные явления, значение термина постепенно расширилось до понятии «дождь» и «морская буря». Укоренившееся представление о том, что дождь ниспосылается определенной звездой, шло вразрез с коранической догмой о всемогуществе Аллаха, и основателю монотеистической религии ислама Мухаммаду пришлось с ним ожесточенно бороться.

Большая роль наблюдений звездного неба для предсказания погоды, для определения сроков земледельческих работ и выпасов скота, а с другой стороны, для судовождения вызвала появление развитой астрономической терминологии. Запись всех достижений практического мышления арабов в области астрономии была сделана в основном уже в эпоху ислама. Это отставание теории от практики, отмеченное И.Ю. Крачковским в отношении географической деятельности в раннем халифате, заставляет думать, что сохранившиеся письменные памятники донесли до нас лишь небольшую часть сокровищницы народного опыта, которая сложилась в течение тысячелетий арабской практики.

Навигация арабов, как всякое крупное явление в жизни общества, должна была оставить след в памятниках литературы. Действительно, морская тема прочно вошла в наиболее развитую часть доисламского творчества – поэзию. Она расширила круг поэтических образов, усилила гибкость и яркость стиха, повысила эмоциональность поэм и силу их воздействия на слушателя. Наиболее отчетливо мы это увидим в Коране, завершающем период языческого творчества арабов и открывающем дверь в новую эпоху их истории. «Картины моря в Коране очень ярки: плавание кораблей производило на Мухаммеда сильное впечатление»[47], – отмечает российский историк Востока В.В. Бартольд. Но еще в XIX столетии семитолог Зигмунд Френкель заявил: «В доисламской поэзии судоходство упоминается нередко. В первом крупном документе арабской литературы – Коране ясно видно, что древние арабы умели ценить то, что их страна с трех сторон омывается морем. По крайней мере для торговых кругов, к которым принадлежал Мухаммед, морское сообщение имело большое значение. Иначе нельзя понять, как и почему Мухаммед не меньше чем в сорока местах указывает на Божью милость, которая сделала море судоходным, чтобы люди добывали его многочисленные богатства. Опасности морского пути он описывает так живо, что сразу приходит мысль, что сам

Мухаммед однажды совершил морское путешествие. Едва ли упоминания о море в Коране служили чисто риторическим целям»[48].

Коран, сборник религиозных проповедей, уже таким характером содержания указывает на свое стремление к красочному и энергичному языку, который должен был проложить идеям Мухаммада путь в умы равнодушной, а нередко и враждебной толпы. Образцы этого языка налицо. Вот клятвы из 91-й суры Корана, повествующей о гибели древнего племени Самуд:

Клянусь Я солнцем и сияньем

Всепроникающим его!

Клянусь луной, ее блистаньем,

Спешащим позади него!

Клянусь Я Тем, Кто в день лучистый

Вдохнул сияние Свое!

Клянусь Я ночью свежей, чистой

И Тем, Кто создал мрак ее!

Клянусь Я небом и Взметнувшим

Его таинственный шатер,

Землей и Тем, Кто в дне минувшем

Ее в пространствах распростер!

Клянусь душой и Устроеньем;

Открывшим ей и рай, и ад,

Присвоившим ее движеньям

Благочестивость и разврат![49]

Недаром коранические суры вдохновили Пушкина на его знаменитые «Подражания Корану»:

Клянусь четой и нечетой,

Клянусь мечом и правой битвой,

Клянуся утренней звездой,

Клянусь вечернею молитвой.

Морская тема в Коране добавляет к традиционным мотивам свежие образы и вводит в палитру языка своеобразно яркие краски. Не игра пламенного воображения, а будни нации мореходов звучат в ее образцах, и к этой развитой трудовой деятельности восходят и многочисленность, и разнообразие коранических стихов, рисующих картины моря:

Моря и суша, лист упавший // известно все Царю всего;

И нет зерна во тьме подземной, чтоб в Книге не было его.

(Скот: 6:97).

Создатель – Тот, Кто отправляет вас по земле и по морям;

Так, чтобы вы взошли на судно, оно легло под ноги вам.

Стремим людей Мы с ветром добрым, и рады путники ему;

Но вот порывистый прихлынул, волна вздымается во тьму;

Крутые волны – отовсюду, со всей безбрежной ширины;

И мнится путникам: валами они навек окружены.

Тогда они взывают к Богу, чиста их вера в зове том:

«Спаси нас, Боже! Непременно мы благодарность вознесем!»

Но вот Он спас – и вот безбожно они терзают на земле.

О ваших, люди, злодеяньях: вы сами тонете во зле;

(Юнус: 10: 23–24/22-23).

Бог небеса и землю создал, с небес потоки Бог низвел;

Для вас плоды небесной влагой Он милосердно произвел.

Под вашу власть Он реки отдал, вам предоставил корабли;

Чтобы, служа Его веленью, ходить в морях они могли.

(Ибрахим: 14:37/32)

Вам подчинил Создатель море, и сострадая, и любя, —

Вы мясо свежее оттуда да извлечете для себя;

Вы украшения из моря да исторгаете всегда.

Да наполняете добычей легко скользящие суда!

Они плывут, чтобы искали вы милость Бога своего.

Быть может, возблагодарите вы Милосердного Его!

…Пути и реки, и приметы с небес метнул на землю Бог;

А по звезде дорогу сыщут среди бесчисленных дорог.

(Пчелы: 16:14, 16)

Господь вам Тот, Кто ваше судно по морю гонит: пусть ловец

Удачи ищет Божью милость, ведь милосерден к вам Творец.

Когда на море к вам приходит неумолимая беда;

К моленьям вашим равнодушны, божки скрываются тогда.

Когда же вас Творец спасает от грозных бурь морей и рек

Вы возвращаетесь безмолвно. Неблагодарен человек!

Избавлены ли вы от вихря с камнями – Бог его послать Н

а вас бы мог? Иль сушу с вами поглотит Он? Откуда знать?

Сокрыты, неисповедимы Господни вышние пути.

Себе заступника живущим помимо Бога не найти.

Избавлены ли вы от кары: а вдруг вернет вас Бог туда;

В простор морей, и вихрь ужасный падет на хрупкие суда;

И за грехи вас Бог утопит, божков пред Ним бессильна рать;

И никого с кровавой местью потом к Творцу не подослать.

Почтили Мы сынов Адама – и по земле, и по морям

Носили их, и дали благо их сыновьям и дочерям;

(Перенес ночью: 17:68–72/66-70)

То беднякам служило судно, у них на море много дел.

Суда захватывал правитель, испортить наше Я хотел.

(Пещера: 18:78/79)

Ужель не видел ты – Создатель вам отдал то, что на земле;

Корабль, скитающийся в море под солнцем дня, в прохладной мгле?

(Хадж: 22:64/65)

Дела неверных // мрак над морем, когда везде таится зло.

Волна стремится за волною, над ними облако легло.

И мрак, и мрак! Почти не видит своей десницы человек.

Кому Господь не дарит света, тот в темноте блуждает век!

(Свет: 24:40)

Два моря Господом простерты, Он их преградой разделил:

Одно // приятное, в другое Он воды горькие излил.

(Различение: 25:55)

То, несомненно, Божьи знаки // да принимают их сердца —

Для терпеливых, благодарных рабов Единого Творца.

Когда волна падет, как туча, на толпы странников морских;

Они к Создателю взывают, благочестива просьба их.

Когда ж Мы их спасем, позволим на берег путникам сойти;

Средь них один какой-то будет стоять на праведном пути.

(Лукман: 31:30–31)

Нет, не сравняются два моря: одно – приятно для питья;

В другом – горька соленой влаги темно-зеленая струя.

Моря, и то, и это, кормят вас мясом свежим искони

И украшают жемчугами вас многоцветными они.

Чтоб вам искать Господню милость, плывут морями корабли.

О, если б вы за милость эту быть благодарными смогли!

(Ангелы: 35:13)

Суда с людьми стремят повсюду, в морях открыты им пути.

А пожелаем – их потопим, тогда спасенья не найти.

(Йа Син: 36:41, 43)

Посланцем был Иона. К судну, где кладь была, он убежал;

Метал он жребий, как другие, и поражение стяжал.

(Стоящие рядами: 37:140)

Что горы, вздыбленные Богом, бегут по морю корабли.

Какое ж из благодеяний Господних ложью вы сочли?

(Милосердный: 55:24)

Согласно Корану, плавание арабов на кораблях преследует три цели: рыболовство, добывание жемчуга и кораллов, доставку товаров из страны в страну ради прибыли. В седьмом столетии нашей эры эти древние цели отступили в тень перед новой и главной – военной деятельностью.

Необходимость иметь вооруженный флот почувствовалась еще в первые годы хиджры[50], когда Мухаммад предлагал правителю Эфиопии принять ислам, но не имел военных кораблей, чтобы заставить его это сделать. Вторично отсутствие военного флота арабы ощутили вскоре после смерти основателя ислама, в 636–641 годах, когда из Персидского залива были посланы четыре морские экспедиции на восток. Организаторами их были мусульманские полководцы ал-Ала ибн ал-Хадрами и Осман ас-Сакафи, периодически сменявшие друг друга на посту наместника в Бахрейне. Две из снаряженных ими экспедиций, возглавленные братом наместника Османа ал-Хакамом, в 636 году совершили военный поход к берегам Индии, в гавани Тана и Бхарукачча. Третья, под руководством другого брата, Мугиры, имела своей целью порт Дайбул в устье Инда. По-видимому, это были разведывательные походы, старавшиеся выяснить возможность присоединения важных районов морской торговли к разраставшемуся государству халифов и установить возможную силу сопротивления арабскому вторжению. Ощутимых результатов эти рейды на слабо вооруженных кораблях не дали.

Для покорения примыкающей к Индии с запада области Синд, которое завершилось почти столетием позже, и для проникновения арабского влияния в Индию гораздо большую роль сыграли традиционные морские связи арабских купцов с портами средней и восточной частей Индийского океана. Захват далеких территорий военными средствами с моря давал в руки арабов обладание узкой прибрежной полосой. Удаленность от Аравии делала это обладание непрочным. Наоборот, мирное проникновение с торговыми целями в чужую страну делало каждый порт плацдармом для бескровного экономического наступления, расширявшего в пользу халифского государства рынок сбыта и состав ввозимых товаров. Материальное содержание этого наступления, естественно, довлело над формой, религиозная проповедь отступала перед экономическими целями на задний план. «После прихода ислама, – пишет индийский ученый Нафис Ахмад, – арабы продолжали торговый контакт с Индией и Цейлоном. Хотя и горячие приверженцы новой религии, они не были заинтересованы в том, чтобы вести религиозную пропаганду в ущерб близким торговым отношениям с народами Южной и Юго-Восточной Азии» [51].

Четвертое предприятие возвращает нас к обстановке внутри халифата. Экспедиция 638 года, снаряженная наместником ал-Ала ибн ал-Хадрами, выйдя из Бахрейна, пересекла Персидский залив. Оставив суда у берега, стремительные арабы проникают внутрь Персии до ее древней столицы, города Истахр, но затем неосторожных победителей настигает удар: их суда уничтожены персами, и ал-Ала приходится проделать обратный путь по направлению к Басре через враждебную, упорно сопротивляющуюся страну. Неудачный морской поход, предпринятый без разрешения халифа Омара (634–644), вызывает гнев повелителя. Цель похода – овладение экономически развитым районом Персии, конечно, по сердцу ему, властелину пустынной Аравии, бросающему тысячи и тысячи воинов против богатой державы Сасанидов, но ведь эта цель не достигнута! Всякий бросок арабов должен приносить быстрый и надежный выигрыш, а предприятие провалилось из-за слабости его флота! Недостаточная оснащенность, несовершенное и малочисленное вооружение кораблей того времени делали каждый переход с военными целями и особенно пребывание на рейде в виду враждебного берега весьма рискованным делом, а Омар хотел действовать наверняка.

Другая причина царственного гнева глубже. В личной инициативе ал-Ала халиф увидел опасное своеволие, которое при дальнейшем развитии могло бы привести к появлению в Персии самостоятельного государства во главе с отложившимся наместником. Омар и его преемники всегда опасались такого поворота дел. После взятия Мадаина халиф не счел возможным сделать пышную столицу Сасанидов центром мусульманских областей Персии, так как две широкие реки между этим городом и столицей халифата Мединой представляли слишком большое испытание для верности наместника. Кто знает, что у него на уме? Всякий удар нужно уметь парировать, но еще лучше его предупредить. В 638 году на правом берегу Евфрата, то есть со стороны Аравии, была заложена Куфа, где расположились штаб командующего восточными армиями арабов Са‘да ибн Абу Ваккаса и гражданские власти. Вслед за Басрой, основанной годом ранее у общего устья Тигра и Евфрата, Куфа стала первой крепостью арабов против персов и первым пунктом арабской оседлости на персидской земле.

Соображения, которые привели к появлению Куфы, вызвали и постройку Фустата в Египте. Когда командующий западным фронтом Амр ибн ал-Ас, овладев в 643 году Александрией, хотел сделать ее своим местопребыванием, Омар воспротивился этому, не желая, чтобы мощная водная преграда отделяла центр халифата от резиденции наместника. Не нужно, нет! Нега и великолепие древнего города не для суровых воинов, делящих свою жизнь между походами и чутким сном в палатке. Фустат, построенный как военный лагерь на правом берегу Нила, тоже не разделял Аравию и Египет, а соединял их. Житница древнего Средиземноморья и Передней Азии, Египет был важным приобретением для пустынной Аравии. Злосчастный ал-Ала, впрочем, не оправдал подозрений своего повелителя: он сходит с исторической сцены, так и не попытавшись стать независимым.

Тема неверности управителей дальних областей получает реальное выражение, когда, расставшись с ал-Ала, мы переносимся в противоположный угол еще небольшого мусульманского государства, в Сирию. Муавия ибн Абу Суфьян – вот кто с 639 года представляет особу халифа, преемника пророка Мухаммада, в этой только что завоеванной стране. Какая горькая ирония! Это сын того самого Абу Суфьяна, который в прошлом десятилетии был одним из самых убежденных «решительных врагов основателя ислама; угрозы его и ему подобных расправиться с проповедником новой религии заставили Мухаммада в 622 году спешно покинуть родную Мекку. Позже, в неудачной для мусульман битве при горе Оход, когда пал дядя пророка Хамза, жена Абу Суфьяна Хинд, как передают, яростно бросилась к сраженному и, вырвав из груди, съела его еще теплое сердце. Против зятя и дочери Абу Суфьяна обращены гневные слова 111-й суры Корана:

«Отсохли руки Абу Лахаба, он сам от мук не убежал!

Не помогло все то, что нажил он, то, что неправедно стяжал!

Гордец забыл, что каждый смертный подвластен Божьему Суду!

Его жена – ему подруга, им обоим страдать в аду!

Ему – гореть, а ей – прилежно в огонь подкладывать дрова!

В петле из пальмовых волокон она бредет, едва жива».

Вот каких кровей был Муавия.

Добившись для себя поста наместника в Сирии, он не собирался оторвать вверенную ему страну от халифата и стать ее независимым правителем. Он задумал овладеть всем государством, и все его внешне разнородные усилия вплоть до года победы – 661-го, – были подчинены этой цели. Прочная политическая власть, рассуждал Муавия, должна покоиться на экономической мощи, а для последней важное значение имеет транзитная торговля. Обмен между Западом и Востоком мог осуществляться при связи Средиземного моря с Индийским океаном по кратчайшему и наиболее безопасному пути – через Египет, Сирию и Месопотамию, объединенные теперь в рамках единой государственной системы.

Обладание Сирией, центральным звеном этой международной транзитной торговля, делало положение Муавии более устойчивым, нежели положение мединских халифов, у которых по существу имелся лишь один прочно освоенный порт – столичная гавань Джар. Нильский канал, по которому в Аравию поступал египетский хлеб, сообщил этой гавани большое значение. В Джар при Омаре приходили суда из Египта и Абиссинии, Адена и Сокотры, из Индии и Южного Китая. За внешним рейдом, на острове Караф, находилась торговая колония. Однако этот рецидив древней красноморской торговли не мог продолжаться долго. Красноморская трасса с ее долгими и неудобными маршрутами, климатическими и природными крайностями, междоусобной борьбой племен должна была уступить место пробудившемуся после долгого сна пути, который связал все страны, плотно лежавшие на его линии, в единое экономическое целое. Перемена торговых путей, связанная с наступательными устремлениями Мекки и Медины, а затем и закрытие нильского канала подорвали экономическое значение этих городов, превратили колыбель халифата Хиджаз в захолустную область и выдвинули на первое место Сирию.

Стремясь объединить в своих руках Восточное Средиземноморье, Муавия встретил противодействие со стороны Византии, для которой агрессивное государство мусульман было опасно так же, как и поглощенная этим государством держава Сасанидов. Византийское сопротивление арабам было тем действеннее, что натиску сухопутных мусульманских армий греки противопоставили соединенные действия наземных войск и вооруженного флота. Арабы долго не могли овладеть прибрежными городами Сирии из-за того, что последние получали помощь морем из Константинополя. Нужно было выбить из рук Византии преимущество на море, и Муавия неторопливо и настойчиво принялся за выполнение этой трудной задачи. Силы его еще были не таковы, чтобы действовать независимо. Он стал, говорит летописец ат-Табари, «неотвязно просить» Омара о разрешении произвести морской набег на византийское побережье. Тщетно! Халиф живо помнил трагическую развязку морского похода ал-Ала ибн ал-Хадрами. Он находил, что слабо вооруженные арабские торговые суда не смогут выиграть в единоборстве с мощным византийским флотом и наступление армий халифата должно развертываться на суше, без преодоления водных преград. Житель скорее континентальной Аравии, чем побережья, он признавал важную роль моря для мирных экономических связей, но сражаться на зыбкой большой воде – море ли, крупной реке, – ему казалось не столь надежным, как на устойчивой суше, где удобнее и преследовать и спасаться бегством. Из столицы в Сирию пришел отказ, и это явилось вторым препятствием на пути целеустремленного Муавии.

Однако судьба к нему благосклонна: краткое правление Омара, прерванное ножом убийцы-перса, кончается в 644 году, и у следующего халифа Османа (до 656) Муавия смог наконец добиться разрешения на морской поединок с Византией. После 645 года, когда греческий флот отобрал у арабов только что взятую ими Александрию, в Сирии началось строительство военных кораблей. Потомки финикийских мореходов – опытные кораблестроители, лоцманы, матросы были по указу Муавии переселены из Дамаска, Антиохии, Химса, Баальбека в главные сирийские порты Акку и Тир.

Значительную часть этого морского люда составляли христиане-ренегаты, сирийцы и греки, служившие арабам за деньги, а впоследствии и за участие в дележе добычи, захваченной в боях. Сами арабы первое время занимали лишь командные должности, но при этом старательно учились у местных моряков искусству морского боя. В Акке была открыта судостроительная верфь, работавшая на местном материале: финикийский корабельный лес славился исстари. Первые арабские военные корабли были перестроены из торговых судов. Образцом для них послужили сильные и подвижные византийские дромоны, триремы и галеры. Эти гребные суда имели две смены вооруженных гребцов, по 25 человек на каждом борту. На бугшприте[52] помещался сифон для метания греческого огня. Над сиденьями гребцов находилась площадка, на которой сражались воины, если судно было взято на абордаж. При успешной защите судна они могли перебросить трапы на чужой борт и перенести рукопашную схватку на площадку неприятельского корабля. Число бойцов на корабле, не считая занятых на веслах, могло достигать 150 человек.

Одновременно с Сирией и в еще больших размерах началось военное кораблестроение в Египте. После того как завоеватель Египта Амр ибн ал-Ас очистил Александрию от византийских войск, новый наместник Абдаллах ибн Абу Сарх приступил к строительству сильного вооруженного флота. И здесь, как и в Сирии, потомки мореплавателей эпохи фараонов, но уже копты, нанятые в качестве корабельных мастеров, внесли в новое дело и теоретические достижения древней александрийской школы и практический опыт службы в византийском флоте. Лес для постройки судов поступал из Сирии; взамен этого Египет посылал туда канаты и парусину. Наряду с Аккой и Тиром на восточном берегу Средиземного моря Александрия стала главной морской базой халифата на южном.

Недостаточное на первых порах количество опытных флотоводцев возмещалось быстрым совершенствованием боевых качеств морских воинов в сражениях с Византией. Чрезвычайные усилия давали все более весомые плоды и приближали час решительных сражений. Уже в 649 году египетские корабли под командованием самого наместника, присоединенные к сирийской эскадре во главе с Абу-л-Аваром, захватили остров Кипр. Начиная с этого года флотоводец Абдаллах ибн Кайс ал-Хариси произвел до полусотни набегов на владения Константинополя. В 653 году в битве у Александрии арабские морские силы одержали первую победу над византийским флотом. С этой поры древние пените-ли Индийского океана, ощетинясь, выходят на широкие просторы Средиземноморья.

Вслед за памятной победой арабские суда овладели Родосом и под командованием Муавии ибн Худайджа совершили первое нападение на Сицилию и Крит. Силы росли. Как говорит историк Ибн Тагриберди (1411–1469), в 654–655 годах египетский военный флот на Средиземном море располагал уже 200 кораблями, участвовавшими в «битве мачт» у Александрии. Столько же их было в 669 году, когда свершилось второе нападение на Сицилию, принесшее богатую добычу.

Поход на Крит оказался для арабов неудачным: одна часть кораблей утонула, другая была захвачена византийцами, третья спаслась бегством. Необходимость восполнять потери и осуществить давно задуманный штурм Константинополя с суши и с моря привела к открытию в 674 году верфи на нильском острове Равда. В 937 году ее заменила новая верфь в Фустате, которая после основания Каира 7 июля 969 года была перенесена в гавань новой столицы – Макс. В том же 674 году сирийский флот под командованием сына Муавии, ставшего наконец халифом (661680), осадил Константинополь, однако византийские суда, руководимые императором Константином IV Погонатом (умер в 685 году), заставили арабов отступить. Морская война шла в течение пяти лет с переменным успехом. Наконец в 680 году морские бури, зимние холода и греческий огонь, лишившие арабов большей части кораблей и корабельной прислуги, заставили их снять осаду. Попытка овладеть византийской столицей с моря была повторена в 717 году, при Льве Исаврийском (717–741), однако задача вновь оказалась не по силам.

Век, в котором возник халифат, завершился установлением мусульманского владычества над древним Карфагеном. Отнятый у Византии 40-тысячной сухопутной армией под командованием ал-Хасана ибн Нумана в 696-м, Карфаген в следующем году был отвоеван обратно, однако вмешательство арабского флота в 698 году позволило ал-Хасану нанести противнику решительное поражение на суше и на море. К этому же времени относится захват арабами острова Пантеллерия между Карфагеном и Сицилией. Опираясь на завоеванные плацдармы, арабские корабли все больше оспаривали византийское господство на Средиземном море. Этой цели служили многочисленные набеги из Сирии, Египта, Кайрувана и Сеуты на подвластные Константинополю средиземноморские острова. Таким образом, продвижение арабских армий на запад ставило под удар все новые византийские владения. Удаленность владений от метрополии возрастала, и это делало их возможной добычей арабов. Активность арабского флота на Средиземном море отвлекала Византию от давления на пограничные линии в Сирии, и вот почему даже позже, в IX веке, когда на североафриканских территориях халифата возникли самостоятельные династии, багдадские Аббасиды были заинтересованы в союзе с ними и поощряли их морскую деятельность. Благодаря этому сирийские пограничные линии, построенные в 786 году, несмотря на постоянные арабо-византийские войны, смогли просуществовать 140 лет: они были прорваны лишь в 926 году.

В начале VIII века, овладев Сеутой, арабские полчища дошли до Атлантическото океана. Чужие безбрежные воды «Темного моря» уходили в непроницаемую даль, преграждая завоевателям дальнейшее движение на закат. Остановленные самой природой, они хлынули к северу. Византийский правитель Сеуты Юлиан, вступив в соглашение с арабами, передал им свои корабли, на которых в 710 году первая группа мусульманских войск под командованием вольноотпущенника ат-Тарифа переправилась на пиренейский берег. Парадокс? Да, но дело не только – и не столько, – в чувствах оскорбленного отца, юная дочь которого обесчещена на ложе вестготского короля Испании. Соперничество в странах средиземноморского рынка, вырывшее глубокую пропасть между вестготами и Византией, куда существеннее в ряду причин решения Юлиана, и при этой розни его стремление обратить завоевательную активность арабов против страны на другом берегу Гибралтара вполне понятно.

Группа ат-Тарифа состояла из 400 воинов и 100 лошадей. Переправившись на четырех кораблях, отряд опустошил Алхесирас и в июле того же 710 года вернулся в Сеуту. Но уже в следующем году другой вольноотпущенник, Тарик ибн Зияд, имя которого увековечено в названии Гибралтара, переправился на берег Испании во главе семи тысяч воинов, а оставшийся в Сеуте наместник Муса ибн Нусайр приступил к ускоренному строительству десантных кораблей. Когда Тарик, узнав о том, что вестготский король Родерих движется против него во главе большой армии, запросил подкреплений, Муса уже имел столько судов, что мог перебросить в Испанию пять тысяч берберов. Всего через год, в июне 712-го, сам Муса переправился на пиренейский берег во главе уже 18-тысячного отряда. Теперь даже здесь, на далеком западе, арабы владели значительными военно-транспортными средствами, и легкой дымкой легенды подернулось воспоминание самого старшего поколения о том, как три четверти столетия назад воины халифа Омара, штурмуя персидскую столицу Мадаин, за неимением речных транспортов для перевозки войск форсировали Тигр вплавь на конях.

Расчеты Юлиана отвести арабский удар от византийских владений, направив его против государства вестготов, не оправдались. Напротив! В 718 году армия и флот Льва Исаврийского остановили арабов у Константинополя. В 732 году в битве при Пуатье воины Карла Мартелла положили предел военному проникновению арабов в Западную Европу. С тем большим упорством продолжали арабы свою борьбу за полную власть над средиземноморским рынком. Новая верфь в Тунисе, построенная еще при халифе Абдалмалике (685–705), стала одним из важнейших центров арабского мореплавания на западе. Здесь, как и в Египте, а также на сирийской верфи в Акке, строились новые и новые суда взамен погибших. Отсюда отправлялись тщательно снаряженные флотилии, тревожившие все неарабское Средиземноморье. Египетские папирусы конца первого столетия мусульманской эры, то есть написанные до 719 года, вводят нас в живой мир этой эпохи.

Время делает свое дело, и в хрупких посланцах дальней страны и давнего века, собранных на невском берегу, в доме русского ученого и коллекционера Н.П. Лихачева, а потом перешедших в государственное хранение, уже не все поддается разбору. Между тем, хотя это и не изящная поэма и не глубоко продуманный трактат, а всего лишь собрание деловых писем арабского правителя Египта Курры ибн Шарика управляющему городом Коме Афродито греку Василию, то есть «серый» памятник канцелярского стиля, как интересны для нас сейчас его строки! Документ № 5 глухо говорит об отправке матросов и корабельного снаряжения для морской экспедиции. Обширный документ № 6 указывает: «Мы постоянно нуждаемся в плотниках и конопатчиках для содержания в исправности карабов, акатов и дромонов…» Все три упоминаемых типа арабских судов на Средиземном море пришли из византийского флота. Предписывая Василию произвести в его местности набор юношей для обучения ремесленному делу, Курра ибн Шарик продолжает: «…распорядись, чтобы половина их была поставлена на строительство и конопачение кораблей. Далее, обяжи население твоего округа посадить много деревьев, именно виноградников, акаций и других». В качестве материала для кораблестроения акация была известна еще в Древнем Египте. «Как только получишь это письмо, – сказано в документе № 9, – сразу и немедленно, не теряя ни минуты, вышли требуемые с твоего округа корабельные гвозди.» Документ № 10 трактует о плате за проезд на кораблях.

После экспедиции 740 года, нанесшей еще один удар византийцам в Сицилии, нападения уже не прекращались. Арабы Северной Африки и Испании продолжали морские походы в Сицилию и Сардинию; с 806 года начинаются их набеги на Корсику, а с 812-го – на Ниццу и Чивитавеккию. В 827 году 11 тысяч арабов из Кайрувана, прибывшие на 85 кораблях под командованием судьи Асада ибн ал-Фурата, высадились на побережье Сицилии. Быстрых успехов завоевателям добиться не удалось, и в связи с начавшимся голодом в войсках вспыхнул мятеж. Угроза командующего сжечь корабли, чтобы отрезать путь к возвращению на родину, и прибытие свежих контингентов из Испании позволили справиться с недовольством. В 831 году арабы овладели Палермо. Война за Сицилию длилась 75 лет.

Еще в 791 году арабскому флоту пришлось выдержать большое сражение с византийскими морскими отрядами за Кипр. В 806 году, когда киприоты подняли восстание, отказываясь платить дань, с арабских кораблей был высажен десант, который опустошил острова и захватил 16 тысяч пленных. В 814–817 годах часть арабского населения Кордовы после неудачного мятежа против испанского халифа ал-Хакама I (796–822) и дворцовой гвардии была изгнана за море. Переправившись в Африку, изгнанники в 818 году овладели Александрией. Теснимые армией багдадского халифа ал-Мамуна (813–833), они в 825 году оставили древний город и, прибыв на 40 кораблях к побережью Крита, захватили его. После этого командующий ал-Баллути приказал сжечь свой флот, дабы предотвратить дезертирство воинов, положив тем самым начало арабской колонизации острова. Город ал-Хандак («Ров»), основанный арабами в это время, сохранился в виде Кандии (нынешний Ханя).

Захват арабами Сицилии, Кипра и Крита поставил под непосредственный удар все южное побережье Европы. Опираясь на союз с Неаполем, арабский флот в 838 году совершил нападения из Сицилии на южное побережье Италии и Марсель. В следующие три года, выиграв два морских сражения против венецианцев, арабы овладели Тарентом и Бари, создав этим угрозу для Апулии, Калабрии, Венеции и своего союзника Неаполя. 846 и 849 годы отмечены нападениями на Гаэту и Остию, после которых арабский флот, войдя в устье Тибра, доходил до Рима. Морская буря и сильное сопротивление римлян сделали эти экспедиции безуспешными, многие арабские моряки были захвачены в плен, и труд их использовался при постройке ватиканского дворца. Как видим, не всегда предприятия арабов кончались успехом. Ожесточенное сопротивление мощной империи не раз вынуждало их отступать и лишаться выгодных позиций, приобретенных ценой многих человеческих жизней и кораблей. Тем не менее к середине IX века арабский флот успел уже неоднократно доказать свою способность в равных условиях успешно противостоять флотам европейских государств Средиземноморья, для которых благодаря хорошему владению искусством маневренности и морского боя он был неуловимым и грозным противником.

Византия была все еще сильна и, обливаясь кровью, стояла как утес. Крупным ответным ударом с ее стороны были два неожиданных и удачных нападения на Египет в 853 и 854 годах. Они нанесли большой урон и выявили перед арабами необходимость иметь сильный военно-морской флот для охраны египетского побережья. Если до сих пор усилия политиков халифата были направлены на создание флота нападения и вторжения, то удары Византии вызвали усиленное строительство флота обороны. Книга арабского летописца ал-Макризи (1364–1442) «Наставления и поучения» говорит нам, что оборонительные суда более всего строились в Х веке, при фатимидском халифе ал-Му-иззе (953–975), когда только что объединенные в его государстве Сирия и Египет могли быть защищены силами общего флота с единым командованием. Преемники ал-Муизза продолжали это дело. В крупнейших городах Египта – Каире, Александрии и Дамиетте беспрерывно строились и одевались вооружением галеры, транспорты и быстроходные суда с боевыми площадками в виде кровель над баком и ютом[53]. Часть из них отправлялась для береговой службы в порты Сирии – Тир, Акку и Аскалон.

В последние годы фатимидской династии офицерский корпус флота достигал пяти тысяч человек. Среди них имелось десять высших военачальников особого учета. Месячное жалованье морских офицеров было так дифференцировано, что максимальная ставка в десять раз превышала минимальную. Помимо денежного вознаграждения, офицеры получали во владение земельные участки с правом добывания там натра. Из десяти высших военачальников один назначался на пост командующего флотом. При нем находились «передний» и фонарь. Исходя из показаний летописи ал-Макризи, под «передним» следует понимать высшего сановника государства на посту главнокомандующего военно-морскими силами, а под «командующим флотом» – моряка-профессионала, руководившего навигационной частью. Уместно вспомнить, что и на отдельных арабских военных кораблях в Средиземном море власть была разделена между двумя лицами: командиром по навигационной части с ответственностью за техническое состояние судна, за работу приборов и обслуживающего персонала, за ведение судна по курсу и командиром морской пехоты с ответственностью за вооружение, боевые качества воинов и боеспособность корабля. Фонарь при командующем флотом имел то же значение, что позже адмиральский вымпел на флагмане, и выражение «эскадра следует под флагом адмирала» тогда должно. было звучать как «корабли идут под фонарем командующего». Состав экипажей был разделен между 20 старшинами. Число этих старшин могло колебаться в зависимости от увеличения или уменьшения состава флота. Как бы количественно ни менялся этот состав, он всегда оставался значительным, так как при одном лишь ал-Муиззе в Египте было построено свыше 600 боевых судов; при последних фатимидских правителях это количество уменьшилось до 80 галер, 10 судов с площадками для воинов и 10 грузовых транспортов, однако никогда в эту пору египетский флот не имел менее 100 судов.

Моряки фатимидского военного флота жили постоянно в Каире и других египетских городах. Старшины при выдаче жалованья перед походом созывали их в гавани Каира – Максе на основании имевшихся у них списков личного состава. Выдачу этого чрезвычайного жалованья производил сам халиф в присутствии первого министра и морского командования. Здесь же, в Максе, флоту устраивался генеральный смотр, после чего он уходил вниз по Нилу на борьбу с византийцами. Вторично смотр производился в том же порту Макса по возвращении кораблей, выполнивших боевое задание.

Папирусы раннеарабского Египта, а также географические фрагменты энциклопедии ал-Калкашанди (умер в 1418 году) и данные ал-Макризи говорят о том, что, кроме значения военного порта и задолго до этого, Макс играл крупную экономическую роль. Еще в середине VII века он был центром всей верхнеегипетской хлебной торговли. В его гавань и тогда и позже, уже после возникновения Каира, приходили корабли с юга страны, груженные хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами. Доставляемое шло не только на внутренний рынок, но и в значительной степени вывозилось за пределы страны.

В чем же причины высокого состояния арабского военного флота на Средиземном море, что сообщило его развитию стремительность и блеск, ярко запечатлевшиеся в анналах всемирной навигации? На первое место выступает простой принцип материальной заинтересованности. Гази – мусульмане, сражавшиеся против византийцев под флагом борьбы с неверными и составлявшие основную массу флотских экипажей, на основании установления в Коране получали четыре пятых всей захваченной добычи, тогда как лишь оружие и пленные поступали в распоряжение халифа. Жалованье, которое полагалось им наряду с добычей, равнялось жалованью сухопутных воинов и выплачивалось аккуратно перед походами, и как уже было сказано, даже самим халифом. «Служащие во флоте, – отмечает В.Р. Розен, цитируя ал-Макризи, – пользовались почетом и уважением. Всякий желал считаться в их числе и всеми мерами старался быть зачисленным во флот», «…. службой на флоте дорожили, для зачисления во флот пускали в ход все пружины»[54]. Поэтому имелась возможность сделать участие в морских походах добровольным и обратить большее внимание на качественный отбор. «Во флот не принимался ни один тупой или неопытный в военном деле человек», – заявляет В.Р. Розен, следуя показанию ал-Макризи.

Иначе сложилось положение дел в византийском флоте. Вся добыча, захваченная моряками, шла императору. Более того, население приморских областей регулярно платило разорительную «подымную подать» на содержание флота. Естественно, что, развиваясь в предпочтительных условиях, арабский военный флот в IX и Х веках оказывал возрастающее давление на морские позиции Византии, и здесь нужно согласиться с положением В.Р. Розена, который, отдавая должное прочим политическим способностям византийских императоров, не может удержаться от замечания о том, что «в. государствах, владеющих морским берегом, степень заботливости о флоте (военном и торговом) в большинстве случаев может служить мерилом государственной мудрости правителей»[55].

Пример морской деятельности при Фатимидах подтверждает это замечание. Знаменитый Саладин (Насир Салах ад-дин Юсуф, 1169–1193) продолжал деятельные заботы о флоте, однако при его преемниках морская служба уже не оплачивалась и стала принудительной, что привело к упадку военной навигации в Египте. Положение улучшилось лишь при династии мамлюков Бахри, особенно при пятом правителе Захире Рукнаддине Бей-барсе Бундукдари (1260–1277), который возродил египетскую поощрительную политику IX-Х веков, направленную на развитие арабского военного судоходства в Средиземном море.

Первые результаты этой политики и вызванного ею развития продолжали сказываться во второй половине IX столетия с нарастающей силой. По мере строительства судов оборонного назначения наступательный флот, имея прочный тыл, мог осуществлять свои операции более уверенно. В 865 году 36 кораблей овладели рядом городов Далмации. 869 год принес арабам власть над Мальтой. В 872 году морские экспедиции принесли обильную добычу и пленных с островов Эгейского моря, а в 880-м – с Пелопоннеса. Исходными пунктами агрессии в Восточном Средиземноморье были, кроме Египта, Крит и сирийское побережье. Опираясь на расположенные здесь базы, боевые корабли арабов постоянно тревожили эгейское и адриатическое побережья.

На Аппенинском полуострове арабы стали крупной силой в различных политических комбинациях; мелкие итальянские правители не раз привлекали их к участию в своих междоусобных распрях. Пришельцы, за которыми стояла вся мощь средиземноморского флота и ресурсы множества морских и сухопутных владений, нередко выступали в роли гаранта политического статус-кво итальянских государств. Около 882 года правитель Гаэты, желая защитить свои владения от покушений папы Иоанна VIII, выступил инициатором создания арабской военно-торговой колонии на берегу реки Гарильяно. Эта колония быстро разрослась и окрепла. Снаряжая одну за другой морские экспедиции, которые неизменно доставляли арабам богатую добычу и пленных, она стала грозой всей Средней Италии и была уничтожена лишь в 916 году, причем для этого понадобились соединенные силы Византии, Капуи, Беневента, Сполето, Салерно, Неаполя и той же Гаэты. Летописи арабско-византийских морских войн конца IX века отмечают выдающегося арабского флотоводца вольноотпущенника Язамана. После двух других вольноотпущенников, Абу Зур’и ат-Тарифа и Тарика ибн Зияда, действовавших при завоевании Испании. Язаман – третий деятель из социальных низов, проявивший свои недюжинные дарования в военной тактике.

Военный флот использовался и во внутренней борьбе арабских династий. В низложении последнего тулунидского правителя Египта и Сирии Шайбана ибн Ахмада (904–905) аббасидскимн войсками крупную роль сыграла высадка десанта у Дамиетты. Основатель Фатимидской династии Махди Абу Мухаммад Убайдаллах (909–934), в 909 году отнявший у дома Аглабидов власть над Северной Африкой, уже в 913-м дослал сухопутные силы и флот для завоевания Барки и Египта. Через год правитель Сицилии Ибн Курхуб послал к берегам Африки военные корабли, которые разгромили фатимидский флот и взяли богатую добычу. Однако двумя годами позже Ибн Курхуб был выдан Убайдаллаху и казнен, а Сицилию захватили Фатимиды. При них этот остров по-прежнему служил трамплином для нападений на Италию. В 956–957 годах сицилийский флот произвел набег на крупнейший порт арабской Испании – Альмерию – и вернулся с добычей. Кордовский халиф Абдаррахман III (912–961) высадил ответный десант в Сусе и собирался начать поход в Африку. Борьба с испанскими христианами заставила его стянуть регулярные части внутрь страны, что позволило фатимидской армии во главе с вольноотпущенником ал-Джавхаром завершить покорение Северной Африки (без Танжера и Сеуты) взятием Фаса (Феца) в 959 году.

«Три дома повелителей правоверных правят миром арабов, – говорил византийский император Константин Багрянородный в исходе первого тысячелетия нашей эры, глядя на южных своих соседей, – три дома, три царских древа: Аббасиды в Багдаде, Фатимиды в Африке и Омейяды в Испании». С Аббаси-дами Византию разъединяла глубоко укоренившаяся вражда, пережившая к тому времени уже три столетия. Омейяды были далеко, и Константин заключил с Фатимидами договор, согласно которому военные корабли Убайдаллаха в 920 году подавили антивизантийское восстание в Южной Италии. Успеху этого предприятия содействовал захват арабами в 918 году Региума (Реджо-ди-Калабриа). В 922 году двадцать фатимидских кораблей совершили новый поход в Калабрию, увенчавшийся взятием Сент-Агаты. К 925 году относится завоевание города Орля в Апулии. В 928 году африкано-сицилийский флот арабов выступил против Салерно и Неаполя. Жизнеспособность этого флота проявилась в его наступательных действиях не только на юге Италии, но даже в Лигурийском море против Генуи и Корсики, в Тирренском море против Сардинии (934–935 годы). Экспедиции арабского флота против Италии продолжались до 1071 года, когда норманны отобрали у арабов Сицилию. Потеря Мальты в 1098 году, Триполи в 1146-м, Кайрувана и морской столицы Фатимидов Махдии в 1148-м окончательно лишила арабов тех плацдармов, откуда они совершали морские походы против итальянских государств.

В Восточном Средиземноморье арабские корабли на Крите в конце десятого столетия контролировали весь район Эгейского моря. При боевых операциях против Византии критский флот нередко объединялся с сирийским. Третьим арабским флотом в Средиземном море был египетский, четвертым – африкано-сицилийский, пятым – испанский. Первые два действовали в сфере непосредственного соприкосновения арабских и византийских сил, и здесь, естественно, борьба была наиболее ожесточенной и подчас выдвигала яркие фигуры.

На заре Х века восходит недолгая звезда корсара Льва. Византиец по происхождению, он принял ислам и перешел на службу к арабам. В 904 году Льву были доверены корабли сирийского флота и под его руководством арабы овладели малоазийским городом Атталией и второй столицей Византийской империи богатым торговым городом Фессалоникой. При последней операции в руки победителей попали 22 тысячи пленных и богатая добыча.

В 906 году византийский флот, руководимый морским военачальником Имерием, нанес арабам поражение в Эгейском море. Реванш последовал пятилетием позже, в 911 году, когда 300 кораблей сирийского флота под командованием того же Льва Триполитаника разгромили эскадру Имерия у острова Самос. После этого, обосновавшись в сирийском Триполи, Лев во главе 50 кораблей постоянно совершал успешные нападения на византийские города. Так продолжалось до 922 года, когда во время очередного похода его корабли были уничтожены у острова Лемнос.

Хосе де Эспронседа, «испанский Лермонтов», так рисует образ средиземноморского корсара более позднего времени, но с определенными чертами раннего прототипа:

Неся громоносные жерла,

По двадцать на каждом борту,

Широкие ветры морские

Ловя в паруса на лету,

Как чайка, летит бригантина,

Чье имя «Отвага» гремит

От вечно живого Марселя

До мертвой страны пирамид.

Как в зеркало, смотрится в море,

О чем-то мечтая, луна.

Дитя серебра и лазури,

Плывет под луною волна.

На Азию смотрит Европа,

Стамбул восстает сквозь туман.

На палубу с песней выходит

Бесстрашный корсар-капитан:

«Мой парус! Без рабского страха

Морскую прорезывай гладь!

Ни бурям, ни вражеским козням

Тебя не дано испугать!

Ведь Бог мой великий – свобода,

Сокровище – парусник мой;

Отечество милое – море,

Законы – стихия и бой!

Пускай там дерутся слепые

Цари за кусочки земли,

Мы наших владений границей

Безбрежность морей обвели!

И если паду я – так что же?

Потерянной жизнь я назвал

С тех пор, как позорное иго

Постыдного рабства порвал!»

Когда в 961 году византийские воины, руководимые будущим императором Никифором Фокой, отвоевали у арабов Крит, а в 965-м – Кипр, позиции арабских навигаторов в Средиземном море значительно ослабели, а сфера их деятельности сократилась. Конец Х века знаменует завершение самого яркого периода в истории арабского судовождения на Средиземном море. В последующие века оно в значительной степени питалось накопленной инерцией, однако обслуживание экономических потребностей мелких государств Средиземноморья и постоянные перевозки паломников позволили ему уже в несколько иных формах дожить до прихода турок, которые в сравнительно короткий срок перехватили инициативу в свои руки.

«Мы привыкли причислять магометанскую империю к Востоку, – замечает английский исследователь Т. Эрнолд. – Но если мы вспомним, что она простиралась до Атлантического океана, побережий Марокко и Португалии, вдоль всей Северной Африки и Египта, включала Палестину, Сирию и даже, если следовать дальше на восток, Месопотамию, – мы получим территорию, которая уже однажды составляла часть Римской провинции[56], и нам станет ясно, что эта новая империя была средиземноморской силой»[57].