К берегам «утренних и вечерних стран»

Не счесть алмазов в каменных пещерах.

Не счесть жемчужин в море полуденном;

Далекой Индии чудес.

Звучат упоительные такты оперы, и мысль переносится к стране на далеком юге нашего полушария. Ее громадное треугольное тело, простершееся от снежных Гималаев до сожженного тропическим солнцем мыса Коморин, делит Индийский океан на западную и восточную части. У стыка двух половин, там, где южный угол треугольника обрывается в море, стоит храм гневной супруги бога Шивы, покровительницы женщин Кали; каменные глаза богини, обвитой ядовитыми змеями, неподвижно смотрят в водную даль.

Индия. На студеных берегах Волхова, а позже в Московской Руси эту страну уже знали по «красному товару» – дорогим узорчатым тканям, самоцветам и пряностям, что привозили на дальний север персидские купцы. Современник Ахмада ибн Маджида тверской путешественник Афанасий Никитин сам побывал на индийском берегу и оставил потомкам бесценное свидетельство очевидца, пытливо вглядывавшегося в жизнь далекой страны. Постепенно Индия стала в старой Руси олицетворением сказочного богатства, мудрости и загадочности Востока, поэтому не случайно этот заморский экзотический Восток представлен в «Садко» именно индийским «гостем». Тогда слово «гость» не имело того значения, как сейчас; происходя от латинского hostis «враг», оно означало пришельца из чужой страны, а цель прибытия указывалась прилагательным; купцы были «торговыми гостями», а в пушкинской «Сказке о золотом петушке» против царя Додона «лихие гости идут от моря». «Торговые гости» с Востока были желанны в Московии: они привозили не только «красный товар», но и вести о дальних землях, неизменно встречавшие живой интерес у северян.

В отличие от Индии почти соседняя с ней Аравия, с которой связывалось представление о знойной пустыне, лишь кое-где оживленной оазисами, редко вызывала яркие реминисценции сама по себе; но те явления культуры в завоеванных ею странах, коим она дала свой язык, а подчас и источник, проникши в Европу, распространили арабское слово по разным, иногда неожиданным, направлениям. Если уже привычно сознавать арабское происхождение таких слов, как «алгебра», «зенит», «цифра», «тариф», «алкоголь», или таких звездных наименований, как Вега, Ригель, Альдебаран, Бетельгейзе, то мало кому придет в голову искать подобное влияние в оперной классике, обращением к которой начинается эта глава. Между тем слепую Иоланту исцеляет мавританский врач Эбн-Хакия, а достоинство Венецианской республики защищает мавр Отелло – Атааллах, буквально «Дар Божий» (по смыслу то же, что греческое Теодор, Феодор, русское Богдан, армянское Аствацатур, персидское Худадад, азербайджанское Худаверди или Аллахверди). Нежная Аида – это Аида «гостья», ее отец Амонасро – Абу Наср «отец Насра». Какова же прародина этих удивительных слов, с которыми у нас с детства связывается понятие о высоком и прекрасном, где они впервые сошли с губ народа, откуда начали свою всемирную жизнь?

Посмотрите на карту.

Рис. 5. Карта лоций Ахмада ибн Маджида

Аравия расположена на полуострове, который сами арабы называют джазира «остров», имея в виду, что от остального мира его отделяют не только три моря, но и с четвертой стороны широкая Сирийская пустыня.

На западе берега Аравийского полуострова омываются Красным морем (Чермным, как его называли в старину, у арабов – «море арабской Клисмы» по имени небольшого городка на северо-западном побережье в отличие от «моря неарабской Клисмы» – Каспийского); на юге уходят в безбрежную даль воды широкого Аденского залива (у арабов – «залив Берберы» по имени африканской области на другом берегу), соединяющегося с Красным морем «Вратами Плача» – проливом Баб-эль-Мандеб; у юго-восточного края полуострова Аденский залив расширяется в Аравийское море, простирающееся до берегов Индии. Вдоль восточного побережья Аравии тянутся Оманский и Персидский заливы; название последнего восходит к древней Парсадане – области на противоположном иранском берегу, позже распространившей свое имя на территорию страны к северу и востоку. У стыка Аденского и Оманского заливов вдается в море Рас эль-Хадд «Крайний мыс», юго-восточная оконечность полуострова, опора древних мореплавателей: относящиеся к нему данные о положении звезд, сроках и направлении ветров не сходят со страниц арабских лоций.

У побережий располагаются острова: Бахрейн, исстари славившийся жемчужными ловлями; Масира, которую знали греки в первом столетии нашей эры; малозаметные Курья-Мурья, проникшие, однако, в русскую поэзию XX века; щедрая россыпь причальных земель посреди «моря арабской Клисмы», подробно описанная тремя поколениями лоцманского рода, к которому принадлежал Ахмад ибн Маджид. На пути из Египта в Индию счастливо брошена Сокотра.

Таким образом, сама природа предопределила то обстоятельство, что море должно было войти в повседневную жизнь арабов, способствовало этому и географическое положение: крайний форпост великого материка Азии, обращенный к другому материку, Африке, Аравийский полуостров был призван играть первостепенную роль в древних межконтинентальных связях, глазным образом торговых, для которых благоприятные условия были созданы близостью друг от друга ранних центров цивилизации и обилием продуктов для обмена; а морские сношения в Индийском океане преобладали над сухопутными прежде всего в силу географического удобства, затем регулярности попутных сезонных ветров – муссонов, правильной смены дождливой и сухой погоды, наличия постоянных течений, сравнительной дешевизны и безопасности передвижения.

Можно ли вслед за современным индийским ученым С. Надви считать, что арабское общество обратилось к морской торговле из-за бесплодности внутренней части Аравийского полуострова? Данные новейших исследований говорят о том, что вряд ли какая-нибудь из классических пустынь мира извечна.

Передо мной лежит книга французского археолога и этнографа Анри Лота «В поисках фресок Тассили». Автор возглавлял экспедицию, которая, проработав в течение 16 месяцев в труднодоступном горном районе Центральной Сахары Тассили-Аджер, привезла множество копий многоцветных фресок, сохранившихся в сердце великой пустыни с доисторических пор. По этому поводу известный знаток Африки Д.А. Ольдерогге пишет: «Еще относительно недавно никто не мог подозревать, что Сахара – эта величайшая пустыня мира – была некогда пригодна для жизни. Изменения климата, как утверждали географы, происходят до такой степени медленно, что практически, говоря об истории человечества, их не приходится принимать во внимание. Однако археологические исследования последних десятилетий с несомненностью доказали, что Сахара некогда была обитаема. На всем ее протяжении, от Атлантического побережья вплоть до долины Нила и далее к востоку, в Нубийской пустыне, обнаружены следы деятельности человека. Почти повсеместно в Сахаре найдены каменные орудия. Изучение их показало, что они относятся к двум различным периодам, отделенным друг от друга многими тысячелетиями. Орудия первого периода появились в эпоху раннего палеолита. Орудия второго датировались временем неолита. Оказалось, что в глубокой древности в Сахаре было два периода относительной влажности, когда в ныне безводных районах пустыни существовала жизнь…»[32]

На другом конце нашего полушария, в пустынях Гоби, в 1908 году монгольские пастухи провели путешественника П.К. Козлова к погребенным под песками развалинам Харахото – «черного города» или «града мертвых». Здесь была столица Тангутского государства, растоптанного в XIII веке нашей эры конницей Чингисхана.

Когда я думаю о судьбе древних цивилизаций Сахары и Гоби, мне вспоминаются слова Энгельса, который еще в прошлом столетии в письме Марксу от 6 июня 1853 года, разбирая вопросы землевладения на Востоке, писал: «Плодородие земли достигалось искусственным способом, и оно немедленно исчезало, когда оросительная система приходила в упадок; этим объясняется тот непонятный иначе факт, что целые области, прежде прекрасно обработанные, теперь заброшены и пустынны (Пальмира, Петра, развалины в Йемене и ряд местностей в Египте, Персии и Индостане). Этим объясняется и тот факт, что достаточно бывало одной опустошительной войны, чтобы обезлюдить страну и уничтожить ее цивилизацию на сотни лет»[33].

Будущая археология сможет, вероятно, отнести это замечание также равным образом к Западной Африке и Восточной Азии, ибо и здесь и там искусственное орошение всегда играло определяющую роль в экономической жизни общества. Что касается наиболее близко интересующего нас района, «развалин в Йемене», то в отношении него приведенное высказывание обосновано фактическим материалом уже сейчас и не только исходя из истории Южной Аравии в непосредственно доисламский период. Американский ассириолог, хранитель вавилонской коллекции Йельского университета Рэймонд Ф. Дауэрти в своей книге «Поморье древней Аравии», исследуя ряд памятников материальной культуры, пришел к выводу, что пустынность внутренней части Аравийского полуострова не извечна. Проницательный ум ученого рисует картину цветущей и плодородной страны, раскинувшейся от Персидского залива до йеменского побережья, там, где теперь простирается безжизненная ар-руб ал-хали «пустая четверть» полуострова – красноватый песок и блеклое огнедышащее небо. Когда-то эта обширная область представляла морской придаток вавилонской державы.

Древние письмена, на которых словно бы играет отблеск утренней зари всемирной истории, ряды причудливо сплетающихся продольных и поперечных клиньев на таблетках из глины, – порой археологи находят при раскопках целые глиняные библиотеки, – с тех пор как востоковеды научились их читать, рассказывают ученым о вымерших народах и об исчезнувших царствах, рассказывают то прямо, то глухо и сбивчиво, словно волнуясь и чего-то боясь. Исследователь внимательно вглядывается в каждый отпечаток древнего резца, сопоставляет прочитанное с тем, что говорят другие таблетки, взвешивает возможные выводы на весах логики и выбирает самый весомый. Рассказы клинописи позволяют предполагать, что еще в четвертом тысячелетии до нашей эры южное побережье Аравии, особенно район Омана, родины Ахмада ибн Маджида, было населено смелыми моряками, которые вели торговлю с гаванями Эфиопии, реки Инд и Персидского залива. Индийский ученый Нафис Ахмад пишет: «Арабы явились первыми навигаторами в Индийском океане… Задолго до того как кто-либо другой – персы, индусы, китайцы, египтяне, греки или римляне, – стали плавать в южных морях, арабы были единственной нацией, которая выдвинула мореходов, путешественников и купцов в Индийском океане. Морской путь между восточным и западным миром касался Аравийского полуострова во многих местах.»[34]

По мнению исследователей, в третьем тысячелетии моряки из Магана, как тогда назывался Оман, по-видимому, привозили в шумерские поселения Нижней Месопотамии обработанный камень, употреблявшийся для строительных работ; из него высечены и многочисленные памятники, воздвигнутые правителем Нарамсином и вельможей Гудеа в честь самих себя. Тяжело груженные корабли плыли по «Нижнему морю», как называли в Вавилонии Персидский залив в отличие от «Верхнего моря» – Средиземного, кормчие зорко вглядывались вдаль, тщательно обходя мели, которых, впрочем, тогда было значительно меньше, чем сейчас: залив простирался гораздо северо-западнее своих нынешних очертаний, могучие Дигна и Бурануну, нынешние Тигр и Евфрат, впадали раздельно, и на подходе к их устьям еще не было такого обилия наносного песка, какое наблюдалось в Средние века, когда приходилось отмечать особо опасные отмели плавучими маяками.

Кроме камня мореходы Южной Аравии перевозили корабельный лес, которым так бедны западные берега Индийского океана. За ним парусники плыли к единственному побережью этого района, покрытому рощами строевого леса разных пород, – в Малабар на юго-западе Индии. По мере усложнения оснастки судов различные части стали изготовляться из пород с неодинаковыми механическими свойствами, и уже в Средние века лесные биржи в арабских гаванях имели дифференцированный набор сортиментов. В дело шла не только древесина, но и кора, волокно которой после сложной обработки употреблялось для пришивки досок к деревянному остову судна. Из Малабара в города Вавилонии – Ур, Ниппур, Урук и прежде всего сам Вавилон аравийские моряки привозили также розовое, сандаловое и эбеновое дерево, подвергавшееся тонкой художественной обработке в городских мастерских Двуречья.

Корабли Южной Аравии ходили не только в Индию, но и на запад, в Египет, связывая, таким образом, в орбите морской торговли три крупнейших центра цивилизации того времени. В Египте, лежащем меж двух великих морей, в плодородной долине самой длинной реки мира, собственная навигационная деятельность исстари достигла высокого развития, однако, по-видимому, была каботажной. Правители нильского острова Эле-фантины, «стражи полуденных врат Царства», первыми начали сухопутную торговлю со страной Пунт, которую большинство ученых отождествляет с нынешним Сомали. Еще началом третьего тысячелетия до нашей эры датируется первая морская экспедиция египтян в эту страну. Самая крупная из таких экспедиций связана с именем царицы Хатшепсут (1525–1503 годы до нашей эры). В 1326 году до нашей эры фараон Сети I предпринял первую попытку сооружения нильско-красноморского канала в Нижнем Египте. Окончившаяся безуспешно, эта попытка через семь с лишним столетий была повторена фараоном Нехо (610595). Некоторый успех строительных работ, по свидетельству «отца истории, собеседника музы Клио», греческого историка Геродота, стоил жизни 120 тысячам рабов. Сооружение канала продолжил персидский царь Дарий I (521–486), стремившийся установить прямое морское сообщение между Персией и подвластным ей в то время Египтом. Работы были прекращены незадолго до завершения строительства, так как Дарию стало казаться, что уровень Красного моря выше уровня Средиземного, почему, как он полагал, при их соединении Египет окажется под водой. По-видимому, едва приступив к возобновлению строительства канала, тщеславный царь уже поспешил объявить об успешном его завершении. Время сохранило в песках Суэцкого перешейка четыре надписи на древнеперсидском языке. Из глубины веков, оживленный упорным трудом исследователя, звучит одетый причудливой клинописью надменный голос:

Говорит Дараявауш (=Дарий) царь: Я – Перс, из Персии Египет взял, постановил этот канал прорыть из реки, по названию Пирава (=Нил), которая в Египте течет, до моря, которое из Персии идет. Затем этот канал был прорыт так, как я постановил, и корабли дошли из Египта через этот канал в Персию так, как моя воля была.

(перевод А.А Фреймана)

Строительство было закончено лишь при Птолемеях, династии, основанной одним из полководцев Александра Македонского и завершившей свое существование с гибелью небезызвестной Клеопатры. Римский император Траян (98-117) поддерживал работы по содержанию канала, но в последующие столетия они прекратились, и водный путь между Нилом и Красным морем пришел в упадок. Его восстановил арабский халиф Омар I (634–644), видя в этом средство для быстрой доставки пшеницы из египетской провинции мусульманского государства в бесплодную Аравию, тогдашний центр халифата. Однако второй халиф из аббасидской династии ал-Мансур (754–775), опасаясь проникновения византийского флота из Средиземного моря к берегам Аравии, окончательно закрыл древнее сооружение, явившееся историческим прототипом нынешнего Суэцкого канала.

Еще в эпоху фараона Сахура, в середине третьего тысячелетия, был открыт и освоен морской путь из дельты Нила в Сирию. Но самым значительным оказался заключительный акт морской деятельности древних египтян: экспедиция, вышедшая по приказу фараона Нехо из Красного моря на юг, после трехлетнего плавания достигла средиземноморского побережья Египта, впервые в истории человечества обогнув Африку.

Финикийцы как бы передают эстафету морской деятельности от Египта в Аравию. Благодаря выгодному географическому положению своей страны и обилию мачтового и строевого леса сметливые и трудолюбивые сыны Финикии были лучшими кораблестроителями древности. Когда я вижу в печати название токийской газеты «Асахи», то, зная что аса по-японски означает «утро», а хи – «солнце», я вспоминаю финикийское асу «восток», давшее имя Азии и думаю, что эта связь, быть может, не случайна.

Европа получила свое название от другого финикийского слова – эреб «запад», коему сын или брат – арабское гарб. Для древних слово эреб представляло символ мрака в котором всегда подстерегает опасность неизвестности и в конце концов небытия. Угрюмый смысл не остановил расчетливых торговцев Финикии, дорога на закат, за море издавна манила их тяжело груженные корабли. Еще в середине второго тысячелетия до новой эры купцы из Сидона вели оживленную морскую торговлю со всеми странами Восточного Средиземноморья. В начале первого тысячелетия негоцианты другого финикийского города – Тира, – основали множество торговых колоний на островах и побережьях западной части Средиземного моря. Крупнейшими вехами этой морской экспансии были основание Карфагена на африканском берегу, Кадиса и Картахены – на испанском, – а также экспедиция Ганнона Карфагенского на 60 кораблях, вышедшая за Гибралтарский пролив («столбы Мелькарта», позже «Геракловы столбы») и основавшая ряд новых колоний на западноафриканском побережье.

Самое раннее свидетельство о финикийской навигации в Красном море содержится в Библии. Здесь отражен факт постройки израильским царем Соломоном (965–928) кораблей для дальнего плавания из Красного моря. Финикийский царь Хирам Тирский (969–936), с которым Соломон состоял в союзе, поставил на верфи корабельный лес, а когда суда были готовы, укомплектовал их экипажи своими мастерами и матросами. Экспедиция отправилась в страну Офир, откуда спустя длительное время вернулась с несметными сокровищами. Где находилась эта страна, столь же загадочная для нас сегодня, как и Пунт? Море и время бесстрастно хранят древнюю тайну, новейшие исследователи пока не пришли к единому мнению. Одни считают, что Офир находился в Аравии, другие – на восточноафриканском побережье, но большинство отождествляет это название с портом Сопара (Супарага) в Западной Индии, весьма известным в Античную эпоху. Экспедиция в Офир явилась важным этапом в процессе расширения географического кругозора и формирования международных морских связей в Древнем мире.

Сообщения об аравийских «хожениях за море» в четвертом и третьем тысячелетиях до нашей эры остаются, однако, пока всего лишь смутными известиями, которые, вероятно, не следует рассматривать как свидетельство о систематических плаваниях аравитян той далекой поры; случайные путешествия могли оставить не меньший, а подчас больший след в сознании древнего летописца. Но уже за тысячу лет до нового летосчисления, как можно судить по сохранившимся историческим источникам, на аравийских побережьях жили племена, которые имели постоянные торговые сношения по морю с Индией и Африкой, поддерживая этим свое существование. В составе этих племен греческий писатель Страбон различает минейцев, сабейцев, каттабанийцев и катрамолитов с центрами в Карне, Марибе, Тамне и

Сабате. Две первые статьи торговли в Индийском океане – корабельный лес из Малабара и ладан из южноарабской области Хадрамаут – способствовали образованию торгового флота аравитян со стоянками и верфями в Адене, Хисн ал-Гурабе и ал-Мудже или Мохе на южноаравийском побережье, а также в Маскате, Гере, Уре и Уруке на Персидском заливе. Третья статья экспорта, золото из Софалы в Восточной Африке, дополнительно вовлекла в орбиту коммерческих связей такие африканские и арабские порты, как Азания, Хафун, Рапта, Зуфар.

«Перипл Эритрейского моря»[35], написанный безымянным египетским купцом в I веке новой эры, называет Аден «приморской деревней Счастливой Аравией» и поясняет, что определение «Счастливая» восходит к тому времени, «когда еще не плавали из Индии в Египет и из Египта не осмеливались плавать в такие отдаленные страны, но доходили только до этих мест». Тогда Аден был городом, куда приходили товары с обеих сторон. Географ II века Птолемей дает Адену название «рынок Аравии».

В исторической хронике писателя XIII века Ибн ал-Муд-жавира Дамасского ясно очерчена тесная связь этого рынка с ранним периодом в морской торговле Древнего мира. После заголовка «Основание Адена», начинающего одну из глав, говорится: «Когда прекратилось царство фараонов, эта местность пришла в запустение». Смысл фразы подчеркивает, что связь между аденской и египетской торговлей покоилась на зависимости первой от второй. Дальнейшее изложение, повествующее о том, что после утраты Аденом торгового значения здесь поселились рыбаки, добывавшие скудное пропитание в прибрежных водах, оттеняет былую славу города. Однако торговля в Индийском океане продолжала существовать, географический фактор сохранял свое значение, и упадок Адена не мог продолжаться долго. После двух строк, посвященных рыбакам, текст пространно повествует о том, что в Аден прибыли на кораблях жители Мадагаскара, вытеснившие рыбаков в горы. Они стали править местностью, но впоследствии вымерли, и никто не знает их морских маршрутов.

За изящной ламийей[36], оплакивающей гибель пришельцев, следует деловое описание муссонов побережья Восточной Африки. В этом сообщении звучит отголосок больших переселений западных индонезийцев на восточное побережье Африки и близкие к нему острова накануне новой эры. Теснимые эмигрантами, африканцы и мадагассы, рассасываясь по соседним странам, могли, конечно, попасть и в Аден. Однако их знакомство с искусством кораблевождения заставляет предполагать, что в экономической жизни пришельцев, так же как и у арабов, море играло первостепенную роль, откуда следует, что они были по происхождению не африканцами, а скорее индонезийцами.

В самом деле, туземные племена Восточной Африки, по сегодняшним данным, не создали собственного типа морского судна, а в случае необходимости пользовались арабскими и индийскими образцами, которые постоянно были налицо. В позднюю эпоху, вплоть до появления португальцев, индийские корабли часто посещали восточноафриканские порты; с несколькими из них встретился Васко да Гама на рейде Малинди. Что касается арабских, то еще перед 700 годом до нашей эры юго-западные арабы основали торговые колонии на участке африканского побережья между мысом Гвардафуй и Дар-эс-Саламом в Танганьике.

Остров Сокотра и порт Рапта оказались экономически, а затем и политически зависимыми от купцов южноарабской области Махры; Занзибар стал подданным оманской гавани Маскат. Без кораблей, подчеркивает новозеландский ученый Клемеша, без развитого морского судоходства эта арабская колонизация была бы немыслима. Известное определение римского энциклопедиста Плиния Старшего (23–79)[37] – «арабы живут тем, что дают их моря», понимаемое в широком смысле, отражает постоянные и тесные связи жителей Аравийского полуострова с навигационным искусством, сложившиеся давно и прочно. Подобно тому как в ранние века на Средиземном море стали господствовать все более теснившие финикийцев правители Кноссы на Крите, экономическая гегемония в Индийском океане принадлежала правителям Адена.

В противоположность жителям Восточной Африки западные индонезийцы, преимущественно яванцы, «весьма сведущи в мореплавании» и «претендуют на честь древнейших навигаторов», – говорит Ферран, имея в виду их ранние экспедиции в морях на стыке Индийского и Тихого океанов. Знания в области судостроения и судовождения жители Индонезии и Сиама получили нз Индии в общем русле индийской цивилизации, проникавшей сюда благодаря морякам и купцам начиная с VI–V веков до нашей эры, то есть тогда, когда арабское судоходство уже успело вступить в довольно развитую стадию. Западные индонезийцы колонизовали Мадагаскар около начала новой эры; распространяясь в сопредельных районах, они могли дойти до Адена и вернуть ему торговое значение, учитывая при этом не традицию, которой, быть может, не знали, а исключительное географическое положение или даже, прежде всего, удобную гавань.

Итак, индонезийцы в Западной Аравии и жители восточноафриканских побережий, не умеющие плавать! Вот две неожиданности, преподносимые сегодняшним составом наших исторических источников. Не странно ли? Мы снова и снова вглядываемся в рукописи, пытаясь опровергнуть себя. Так ли уж было легко жителям Малайского архипелага попасть в противоположный угол океана, вверяя на громадном пространстве несовершенные утлые суда смене ветров и течений? Так ли уж чуждо было мореходное искусство жителям африканских побережий? Увы, многократное обращение к тексту не меняет первоначального вывода, и уму остается смириться, а сердцу надеяться, что еще не все источники раскрыты и, может быть, недалек тот день, когда новые документы скажут нам первое слово об угасшей в древности великой цивилизации Африки, о кораблях и корабельщиках этого еще далеко не полностью изученного материка. Пока же нужно довольствоваться тем, что мы знаем, и не составлять себе необоснованных гипотез, как бы заманчивы они ни были.

Другие крупные арабские порты – Хисн ал-Гураб и ал-Муджа были центрами, куда свозились со всей южноарабской области Хадрамаут и откуда вывозились во все страны аравийский ладан, алоэ, мирра и белый мрамор. Крупными потребителями этих предметов были храмы Египта, Вавилонии, Индии. Однако торговая связь портов Аравии, в особенности с западным миром, осуществлялась не только по воде.

Сложные условия судоходства в северной части Красного моря – обилие рифов и отмелей, противные ветры, почти полное отсутствие удобных гаваней, пиратство, – рано заставили торговые караваны проложить сухой путь вдоль западного побережья Аравии, из Йемена в Сирию. Он шел из Адена через редкие оазисы Хиджаза до Петры, откуда одна ветвь выходила на Газу, другая – на Дамаск и Тир. В древнем тирском порту товары перегружались на средиземноморские суда, уходившие на запад. Этот караванный путь с юга на север привел царицу Савскую во дворец Соломона, пользовался им и основатель ислама Мухаммад, водя караваны купеческой вдовы Хадиджи, и его противники – мекканские курайшиты[38]. Это была знаменитая «дорога ладана», по которой перевозились ценные продукты не только самой Аравии, но и заморских земель, стекавшиеся в Аден, один из крупнейших транзитных пунктов древности. Стремясь овладеть этой дорогой и захватить в свои руки морскую торговлю Адена и портов Хадрамаута и Омана, иноземные завоеватели много раз разоряли Аравию в опустошительных войнах. Ассирийские цари Синаххериб (704–681 годы до нашей эры), Асархаддон (680–669), Ашшурбанипал (668–635), правители Нововавилонского царства Навуходоносор II (605–562) и Набонид (556–539), греческий завоеватель Западной Азии Александр Македонский (356–323) огнем и железом прокладывали себе путь к богатствам южноарабских гаваней, однако никому из них не удалось добиться решающего преимущества на длительное время.

Чеканные строфы Валерия Брюсова ярко рисуют образ одного из надменных и жестоких владык Ассирии, поработивших сопредельные страны:

Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.

Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.

Египту речь моя звучала, как закон;

Элам читал судьбу в моем едином взоре;

Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Северо-западная часть Аравийского полуострова, через которую проходила «дорога ладана», издавна представляла сферу борьбы влияний Египта и Вавилонии. Этот район, группировавшийся вокруг Таймы, последней столицы последнего вавилонского царя, платил дань ассирийским владыкам Тиглатпаласару III (744–727 годы до нашей эры), Саргону II (721–705) и Набониду, персидским царям Киру (559–530) и Дарию (522–486). Однако торговое движение по «дороге ладана» была настолько жизнеспособным, что его не смогли остановить ни опустошительные войны, ни тяжкие поборы в пользу завоевателей. Этой жизнеспособностью, в основе которой лежала экономическая необходимость и относительно благоприятные условия маршрута, следует объяснить тот факт, что после Соломона путь по Красному морю надолго заглох и попытки иудейского царя Иегоша-фата (873–849 годы до нашей эры) оживить его посылкой новых экспедиций в Офир оказались безуспешными. Библия дает менее глубокое объяснение неудачи этих попыток: «Иосафат сделал корабли Фарсисские, чтобы пойти в Офир за золотом, но не дошел; потому что корабли разбились в Ецион-Гевере».

Тем не менее традиция финикийского судостроения и судоходства сохраняла прежнюю силу, хотя уже и в новых формах. Когда при Синахерибе сатрап арабского Поморья после неудачного восстания против ассирийского владыки бежал морем в Южную Месопотамию, Синахериб доставил в Ниневию на Среднем Тигре корабельный лес из Ливана и судостроителей с финикийских верфей. Моряки из Тира, Сидона и Кипра были посажены на спешно построенные большие корабли, которые по внутренним каналам дошли до устья Евфрата и вторглись в пределы непокорной страны. Вооруженные воины, высаженные в северовосточном углу Аравии, окончательно подавили восстание. Дальнейшие сведения о навигационной деятельности в Южном Двуречье до появления греков письменными источниками представлены слабо. Они исчерпываются краткими упоминаниями относительно общественных работ в устье Евфрата, организованных Навуходоносором, вероятно, с целью очистки русла от песчаных наносов и обеспечения возможности проходить халдейским судам, которым надписи этой эпохи посвящают беглые, не всегда понятные описания.

Выход греков на арену истории Востока в IV веке до новой эры принес острую угрозу будущему финикийской навигации в Красном море и арабской в Индийском океане. Греческие, а позже римские, торговые корабли вслед за войсками Александра Македонского прорвались к Индии, и европейские купцы стали приобретать товары у непосредственных производителей, расплачиваясь с ними звонкой европейской монетой и частично натурой. Вызванные этими действиями нападения арабов и финикийцев на суда конкурентов, имевшие место главным образом в Красном море при содействии набатейских арабов, приводили к посылке карательных военных кораблей – мере, применявшейся фараоном Нехо и царем Дарием на том же Красном море против нападений с островов и с аравийского побережья. Посредническая торговля арабов и финикийцев была сокрушена. Греки взяли в свои руки всю торговлю с Востоком, а захват Египта около 300 года до нашей эры предоставил им господство и над западным участком торгового пути из Европы на Восток. Не без основания поэтому английский историк Дж. Хорнэл называет Александра Македонского «отцом морской торговли между Востоком и Западом».

Если для финикийского мореплавания эпоха эллинизма явилась гранью, завершившей его историческую роль, то вытеснить арабов с торговых маршрутов в Индийском океане она не смогла. Греки вскоре поняли, что вывоз товаров из Индии на арабских кораблях в отношении дешевизны, безопасности и быстроты транспортировки предпочтительнее перевода из Средиземного моря европейских судов, незнакомых с условиями навигации в восточных водах. Непривычный климат и незнание местного языка также не могли способствовать успеху торгового мореплавания греков. Экспедиция адмирала Неарха, прошедшая от устья Инда до Евфрата, в большей или меньшей мере выявила все эти препятствия и рано подсказала грекам компромиссное решение. Постепенно между греческой и арабской навигацией произошел раздел географических сфер деятельности и установился такой же modus vivendi[39], какой до того арабы имели с финикийцами. Тот же Неарх, а позже Гипгал, Агатархид, Плиний и автор «Перипла Эритрейского моря» упоминают о многочисленных арабских навигаторах в Индийском океане, в частности на Малабаре и Цейлоне, в то время как флот египетских Птолемеев, подобно финикийскому, не ходил далее западноаравийских вод.

Однако несколько ранее, желая подготовить плацдарм для морского похода на Индию, Александр Македонский пытался развить судоходство в Персидском заливе и колонизовать его берега. Три корабля, выйдя по его приказу на обследование этого бассейна, дошли до мыса Мусандам. Были проведены работы по улучшению судопроводимости Евфрата и расширению вавилонского порта. Множество судов, построенных в Финикии по специальному заказу Александра, было доставлено в Месопотамию, где к ним присоединились суда, изготовленные из местного кипариса.

Как уже говорилось, в древности границы Персидского залива простирались значительно северо-западнее его нынешних очертаний; Тигр и Евфрат впадали раздельно; крупный торговый центр Тередон, древний Эриду, следы которого сейчас находятся значительно выше устья Евфрата, в стороне от реки, во времена Александра Македонского еще лежал на берегу моря, по соседству с Уром. На этом же побережье располагались гавани Аполог (арабская Убулла), Гера, Оммана. Плиний Старший помещает Омману к западу от Хормузского пролива, соединяющего собственно Персидский залив с Оманским, что, по мнению американского ученого Дж. Хаурани, дает основание видеть в ней один из двух крупных портов позднего Омана – Сухар (Сохар) или Маскат.

«Перипл Эритрейского моря» описывает Аполог как парфянский рынок, из которого в Йемен вывозится много жемчуга, а также пурпурные ткани, вино, финики, золото и рабы. Главный предмет экспорта, жемчуг, поступал с бахрейнских ловель, известных еще при Навуходоносоре. Торговое значение Геры определяется характеристикой, данной александрийским географом Агатархидом около 110 года до нашей эры: «Сабейцы и жители Геры богаче всех в мире». По свидетельству древнегреческого историка Полибия, в 205 году до нашей эры, когда селевкидский монарх Антиох III (223–187) выслал экспедицию для покорения Геры, жители города «просили царя не уничтожать того, что было даровано им богами, – вечный мир и свободу», и откупились от него серебром, ладаном и миррой. В III веке халдейские купцы Геры вели оживленную торговлю по Тигру с новой столицей новой монархии – Селевкией. Здесь кончалась одна из двух восточных ветвей тогдашнего международного торгового пути, и Селевкия по своей роли в торговле Месопотамии явилась преемницей Вавилона. Порт Оммана, расположенный уже непосредственно на территории Аравии, был крупным центром кораблестроения. «Перипл» указывает, что отсюда в Южную Аравию и Индию вывозились суда местного производства с дощатой обшивкой, сшитой пальмовым волокном. Название «мадарат», под которым они фигурируют в источниках, восходит к арабскому мударраат «окольчуженные, связанные». Кроме того, отсюда вывозились белый шелк («морское перо»), пурпур, вино, финики, золото и рабы. Помимо Южной Аравии, эти товары шли в индийские порты Бхарукачча, Каллиана, Супарага, откуда поступали эбеновое, сандаловое и тиковое дерево, а также медь.

Рядом со старыми гаванями Персидского залива, стяжавшими всемирную славу, встал Каракс, основанный Александром Македонским на побережье между Аравией и Парфией и с первых лет своего существования деятельно включившийся в орбиту заморской торговли. В Египте подобную роль стала играть ровесница Каракса – Александрия, построенная на перекрестке морских путей Востока и Запада и быстро ставшая крупным торговым центром Средиземноморья.

В связи с ее постройкой Александр, как передают греческие писатели Арриан, Теофраст и Страбон, посылал две морские экспедиции вокруг берегов Аравии: одну – из Герополя на Суэцком заливе в Вавилон, которая вернулась от Баб-эль-Мандебского пролива, другую – в обратном направлении. Первой из них, шедшей под начальством Анаксикрата, удалось определить длину Красного моря (14 тысяч стадий = 2380, по современным лоцманским данным – 2100 километров). Важным результатом этого похода было также появление у Теофраста описания Аравии. Основной задачей экспедиции, как можно понять, было выяснение условий навигации у аравийских берегов между Египтом и Месопотамией. Результаты рекогносцировки, видимо, были неутешительны: в начале новой эры Арриан меланхолически констатирует, что «никто не путешествовал вокруг Аравии из-за жары, бесплодности и пустынности на ее берегах», вследствие чего юго-восточная часть Аравийского полуострова далее Махры оставалась практически неизвестной грекам вплоть до I века до новой эры.

Тем более близко и непосредственно старались они узнать Красное море, на котором после падения финикийской торговли греческий флот получил безраздельное господство. Сын египетского диадоха[40] Птолемея I Сотера монарх-эпигон[41] Птолемей II Филадельф (282–246), усиленно стараясь развить красноморское судоходство, завершил строительство нильско-суэцкого канала, заброшенное Дарием; сделал проходимым для кораблей Акабский залив; построил в северной части приморской полосы западноаравийской области Хиджаз греческую торговую колонию Ампелон. По его приказу Аристон, вероятно один из высших чиновников, систематически обследовал побережье Западной Аравии на всем протяжении. Данные Аристона впоследствии были использованы в трудах александрийского автора Агатархида, Диодора Сицилийского, Страбона и автора «Перипла». Для нас наблюдения Аристона и сообщения «Перипла» специально важны не только благодаря богатству справочных данных, относящихся к навигации в западной части Индийского океана. Их важность состоит и в непосредственности впечатлений, преобладании личного опыта, скупом и точном языке – во всем том, что спустя полтора тысячелетия составит наиболее живые и ценные для науки страницы трудов Ахмада. ибн Маджида и его собратьев по профессии.

Инициатива греческих правителей Египта, направленная на развитие торгового судоходства в Красном море ради закрепления здесь своей экономической власти, натолкнулась на противодействие с арабского берега. Набатейцы, жившие на восточном побережье Мертвого моря и владевшие Газой, еще со времен Александра Македонского нападали на греческие корабли. Первопричиной этого, по-видимому, было осознание реальной угрозы, которую несло красноморское судоходство греков набатейской морской торговле из Аэланы (Айлы) на севере Красного моря со всем Синаем и набатейскому контролю над северным участком «дороги ладана». Знаменитый Бахрам-Гур из «Шах-намэ» Фирдоуси, которому автор XI века Абу Мансур ал-Маргани ас-Саалиби приписывает, кроме доблестей острого ума и меткого глаза, знания полиглота, пользовался для разговоров на темы мореплавания набатейским языком, и в этом сообщении надо видеть дань значению набатейского, то есть северноарабского, торгового судоходства в определенную эпоху. Набатейцы упорно отстаивали независимость своей торговли от греков. Когда военная экспедиция под начальством того же Аристона закрыла им выход из Акабского залива, они стали нападать на египетский флот в открытом море, пользуясь для этого, вероятно, гаванью Лейке Кома в Хиджазе, которая в мирное время служила их местной торговле с остальной Аравией. Упорное сопротивление Набатеи, надолго пережившее Александра Македонского и диадохов, привело в 273 году до нашей эры к походу, возглавленному самим монархом Египта Птолемеем II. Сила греческого оружия оказалась неспособной сломить набатейцев; их нападения на флот Птолемеев носили постоянный характер и продолжались вплоть до включения птолемеевского Египта и Набатеи в состав Римской империи.

Арабско-африканские торговые связи через Красное море были давни и постоянны. Неутомимые археологи, проникая в глубь земли, находят скрытые временем каменные плиты с письменами на давно исчезнувших языках. Вслед за ними пытливые историки добывают у этих недвижных осколков прошлого строки живой повести о том, что навсегда ушло из жизни. И вот заговорила погребальная стела 263 года до нашей эры из Гизы в Египте: она содержит данные, позволяющие сделать вывод, что в эту пору юго-западные арабы возили за море благовония для египетских храмов. Купцы из Аравии проникли и дальше на север: минейские и сабейские надписи, посвященные южноарабским племенным богам, найдены на Эгейском острове Делос, куда во II веке до нашей эры переместился из Финикии и Родоса центр морской торговли Восточного Средиземноморья. Постепенно перед взором исследователя раскрывается широкая панорама древней аравийской торговли. Город ал-Ула, севернее Ясриба (после-исламской Медины), был одним из опорных пунктов коммерческой деятельности минейцев. Их гаванью была Эгра. Основными центрами торговой жизни Аравийского полуострова были сабейские порты Аден и ал-Муджа. Греческий географ II века до нашей эры Агатархид из Александрии, рассказывая о том, что Аден и ал-Муджу посещают многочисленные индийские корабли, товары с которых в обоих портах переправляются по «дороге ладана», подчеркивает большую выгоду для сабейцев этой транзитной торговли, сделавшей их «богатейшими людьми в мире». Международные торговые отношения Сабы далеко не исчерпывались морскими связями с одной Индией.

Аден был местом встречи и обмена индийских и китайских товаров на египетские и финикийские. Для Китая эпохи первой династии Хань (206 год до нашей эры – 8 год нашей эры), особенно при императоре У-ди (140-87), характерен значительный рост внешней торговли, сопровождаемый проникновением китайских купцов далеко на запад. По более поздним сведениям, главной статьей вывоза служил шелк, а ввоза – стекло, металлы, драгоценности, вьючные и верховые животные. Китайские источники ханьского времени упоминают Халдею (Тяочжи), от которой после ста дней морского пути доплывают до страны, где закатывается солнце (Си Хай). Название, данное этой стране китайцами, буквально значило «Западное море»; по существовавшим представлениям, в этом море «слабая» вода, в которой тонет даже пушинка; поэтому из омываемого им царства мертвых никто не может вернуться к берегу жизни. Из Северной Индии привозились хлопок-сырец и ткани, из южной – корабельный лес, драгоценные камни и перец.

Финикия, в которой после ее включения в 205 году до нашей эры в состав монархии Селевкидов получила перевес транзитная торговля, вывозила лишь золототканые материи, стеклянную посуду и, в силу сложившейся традиции, разборные суда.

Египет давал внешнему рынку пшеницу, вина и папирус; последние Птолемеи вывозили в Аравию тем охотнее, что в средиземноморских странах папирус встречал сильную конкуренцию со стороны пергамена (не «пергамента», как часто говорят) – бумаги из телячьей кожи, производство которой осуществлялось в малоазийском городе Пергаме. Для заморской торговли Египет пользовался старыми портами на Красном море – Береникой, Левкос Лименом, Миос Гормосом. Кроме них, оживленная деятельность на африканском побережье наблюдалась в абиссинской гавани Адулис на Красном море и в порту Рапта у Занзибара.

К этому времени арабские купцы, давно проникнув на юг, овладели восточноафриканским берегом до Занзибара и основали торговую колонию – царство Аксум. Постепенно вся Восточная Африка оказалась под властью сабейских негоциантов; в частности, над Раптой был установлен протекторат южноарабского порта ал-Муджа. Через Адулис вывозилась слоновая и носорожья кость, через Рапту – панцири ценных пород черепахи «рапта». Охота на «рапта», как и рыбная ловля, в африканских водах производилась с больших лодок, у которых обшивка была связана веревками из пальмовых волокон. Кормчие и матросы набирались из арабов. Небольшие суда привозили товары со стороны Аравии.

Более существенное значение Адулис и Рапта имели как основные пункты по вывозу рабов и золота. Невольничьи корабли развозили африканцев, обращенных в рабство, по всему Востоку; даже в Китае рабы-зинджи из восточноафриканской области Зандж были известны, по-видимому, задолго до ислама. Добыча золота в Софале и вывоз его морем за пределы Африки составляли один из арабских секретов, строго оберегавшихся в торговых сношениях с другими народами, прежде всего с греками. Ни у греческих, ни у римских авторов эта статья арабской торговли не упоминается в связи с Софалой, хотя руины на территории царства Мономотапы[42] в нынешней Родезии, обследованные в позапрошлом и прошлом столетиях, говорят о высокой культуре добычи золота и обработки металлов, которая, конечно, не могла сложиться сразу. Тайна арабских золотопромышленников передавалась из века в век. Погребальные постройки зороастрийцев, обнаруженные среди руин на золотых приисках Зимбабве, дают основание полагать, что арабы делили тайну с ограниченным числом персов. Другим секретом арабской морской торговли было местонахождение районов произрастания корицы. Дабы обмануть греческих коммерсантов, арабские купцы старательно распространяли миф о том, что корица растет в Сомали и на Сокотре, тогда как в действительности они находили ее лишь в Южной Индии и на Цейлоне. Отсюда, хотя еще Страбон ставил арабскую версию под сомнение, Сомали в ряде старых европейских карт получило обозначение Regio Cinnamonifera – «Коричный берег».

К рабам, золоту и корице, доставлявшимся арабами из-за моря, на южноаравийском берегу добавлялись товары местного происхождения – ладан, мирра, алоэ. Продолжали вывозиться на рынок суда с оманских верфей. Этот пестрый ассортимент дополнялся поступлениями с Цейлона, откуда, кроме корицы, арабские корабли привозили также перец, серебро и олово. Уже в ту раннюю пору Цейлон был не только рынком сбыта и источником ценных продуктов, но и транзитным пунктом для арабской торговли с Индонезией, где сабейские купцы имели свои фактории.

«Полагают, – пишет Нафис Ахмад, – что арабская колония на западном берегу Суматры… основана около начала христианской эры… Арабы вели торговлю между Суматрой и Мадагаскаром, вероятно, через Цейлон, около 310 года до христианской эры»[43].

Одновременно определилось важное для транзитной торговли значение Сокотры, вытекавшее из ее географического положения. Находившаяся под властью купцов Махры, она в их глазах вполне оправдывала свое название, происшедшее от санскритского двипа сукатара «блаженный остров»: и Агатархид, и автор «Перипла» говорят о множестве арабских, индийских и греческих купцов, приезжающих или постоянно здесь живущих, которые ведут крупные и выгодные торговые операции. Особо подчеркивается значение Сокотры как важного перевалочного пункта в торговле между Индией и птолемеевским Египтом. Такая же оживленная деятельность наблюдалась и в противолежавшем порту ал-Муджа.

«Торговый порт Муза, – сообщает автор «Перипла», – полон арабскими капитанами и матросами, которые занимаются торговыми сделками. Они участвуют в торговле с Эритреей и Сомали в Африке и Бхарукаччей в Индии на собственных судах».

Теперь, в первом столетии новой эры, грекам были хорошо известны даже такие небольшие южноарабские острова, как Масира и Курья-Мурья (по-гречески Сарапис и Зенобия); знали они и мыс Фартак на крайнем юге Аравии (Сиагрос).

Таким образом, основными центрами широкой и разносторонней морской торговли арабов были сабейские порты, и не удивительно, что в международном обиходе понятия «арабский» и «сабейский» длительное время были равнозначны. Считают, что этот период терминологического симбиоза продолжался по меньшей мере до 400 года новой эры, так как Фа-сянь, китайский путешественник по Индии (между 399 и 414 годами), еще называет арабских купцов на Цейлоне сабейскими.

При Птолемее VIII Фисконе (145–116) красноморская торговля эллинистического Египта продолжала развиваться. Опираясь на свое экономическое господство в районе Красного моря и стремясь избавиться от арабского посредничества, греческие купцы Египта между 120 и 110 годами проникли в Сомали и организовали прямые морские экспедиции в Индию под командованием Евдоксия Кизика. Один из участников этих экспедиций, быть может, лоцман, по имени Гиппал, вслед за адмиралом IV века Неархом сделал в начале I века до новой эры открытие, увековечившее его имя в истории парусного мореплавания европейцев.

Муссоны Индийского океана, так же как дожди и циклоны, чрезвычайно регулярны. Моряки установили, что один из них ежегодно с конца марта до середины июня дует с юго-запада на северо-восток. От июня до середины октября длится период циклонов, и плавание на это время полностью прекращалось. В ноябре начинается обратный, северо-восточный муссон, длящийся до середины марта. Наблюдательные мореплаватели ранних веков поняли, что океанские ветры движутся не хаотически, а в силу определенной метеорологической закономерности, причин которой они тогда не знали. Выяснив существование и периодическую смену юго-западного и северо-восточного муссонов, они широко пользовались этим открытием в больших путешествиях через океан. При этом их уверенность в постоянстве погоды и нерушимости метеорологических сроков была так сильна, что на кораблях, поскольку они выходили только при ясном небе, не было никаких приспособлений для защиты от дождя или шторма. Первооткрывателями муссонов в Индийском океане были арабские моряки. На это указывают их навигационный приоритет и связанный с ним высокий уровень транзитной морской торговли, издавна соединявшей арабские порты со всеми побережьями Индийского океана. Адмирал Александра Македонского Не-арх во время похода от устья Инда к устью Евфрата вторично открыл и использовал северо-восточный муссон; характер муссона подчеркивается и двойной датой похода – 326/325 год до нашей эры, подразумевающей метеорологический период с ноября по март. Спутник Евдоксия Кизика Гиппал, стремясь из Египта в Индию, в свою очередь, вторично открыл и использовал юго-западный муссон. Таким образом, тайну кратчайших маршрутов в Индийском океане вслед за арабами рано узнали греки, а от них – римляне, которые к началу новой эры вышли не только на экономическую арену Востока, но и на политическую. Тот факт, что арабы, открыв закономерность муссонов, первыми в Индийском океане перешли от примитивного плавания в виду берегов к развитой маневренной навигации в открытом море, увековечен арабским происхождением слова «муссон»: мавсим, в котором подразумевается сочетание рих ал-мавсим, означает «отмета, отметный ветер», то есть ветер, дующий в правильные сроки, отмечающий определенное время года.

Чем меньше достоверных фактов истории Востока сохранено временем и чем чаще они перебиваются сомнительными, тем более упорным и взыскательным должен быть их анализ. Проведенный исследователями для грани двух эр, он показал, что в этом периоде, несмотря на продолжавшуюся деятельность старых портов Месопотамии и Омана и по-прежнему прочную их связь с Индией и Южной Аравией, главная роль в морской торговле принадлежала Красному морю и Аденскому заливу. После эпохи древневавилонского судоходства арабов преобладающая роль Персидского залива вновь выявляется уже в пору халифата[44], главным образом багдадского. При поздних Селевкидах в связи с захватом Палестины и Финикии создалась возможность проложить в пределах одного государства сквозной торговый путь от Индии до Средиземного моря через Персидский залив, Месопотамию и Северную Сирию. Однако Селевкиды, как и сменившие их парфянские цари, в гораздо большей степени интересовались сухопутными линиями транзитной торговли, которые, пересекаясь в столице монархии, приносили весьма крупный доход. Это был знаменитый «шелковый путь» из Китая и пути из Индии, пересекавшие Иран. Сойдясь в Селевкии, они устремлялись через построенную Селевкидами Антиохию в Пергам и Эфес, а через Дамаск – в Александрию.

Этот благоустроенный город с полумиллионным населением, двумя гаванями и знаменитым маяком по линии средиземноморских торговых отношений был связан прежде всего с купеческой республикой острова Родос, для возвышения которой основание Александрии имело решающее значение. К Родосу перешла значительная часть финикийских рынков, и он продолжал оставаться крупным центром транзитной торговли, а также судостроения и керамического производства до 166 года до нашей эры, когда римляне противопоставили ему остров Делос. Если из Александрии через Родос египетская торговля была связана с Италией, Грецией и Малой Азией, то вместе с этим Александрия служила отправным пунктом пути на восток. Он шел вверх по Нилу до Коптоса, откуда на караванах товары переправлялись в красноморские гавани Миос Гормос и Беренику. Здесь привезенное перегружалось на океанские суда, которые при назначении в порты Юго-Западной Индии делали продолжительную стоянку в южноарабской гавани Хисн ал-Гураб, а при назначении в Северо-Западную Индию и порты Персидского залива останавливались у мыса Фартак, между Хадрамаутом и Оманом. Иногда, обогнув Мыс Пряностей, как в то время назывался Гвардафуй, корабли приставали к одному из восточноафриканских портов, главными из которых были на Красном море Адулис и Береника, на Индийском океане – Опон и Рапта.

В 30 году до новой эры с гибелью воспетой Пушкиным царицы Клеопатры, давшей, по преданию, ужалить себя ядовитой змее, пресекся дом египетских Птолемеев, правивший долиной Нила со времен Александра Македонского. Власть перешла от греков к римлянам. В том же году пала Римская республика, и на берегах Тибра воцарился монархический строй. При первом императоре Октавиане Августе (30 год до нашей эры – 14 год нашей эры) римляне, только что подавив крупное восстание рабов в Сицилии и наслаждаясь призрачным покоем на свежих обломках республики, получили возможность оживить свои внешние торговые связи. В эту пору из порта Хормуз на Персидском заливе в Индию ежегодно ходило по 120 кораблей – в шесть раз больше, чем при Птолемеях. В 25 году до нашей эры в Южную Аравию для завоевания «дороги ладана» и установления прямых торговых связей с Индией была послана римская морская экспедиция; однако часть тяжеловооруженных и плохо оснащенных судов погибла еще в северной половине Красного моря из-за навигационных трудностей.

Прошло четыре десятилетия, гордому Риму стало не до заморских походов: борьба с новым брожением в низах общества и с остатками республиканской оппозиции приводит к установлению террористических режимов Тиберия (14–37), Калигулы (37–41), Нерона (54–68), Домициана (81–96). Внимание империи в это время отвлечено внутренними делами, и внешние связи приходят в упадок. Торговле с Востоком не способствовало и восстание в Иудее, подавление которого заняло четыре года (66–70). Эпоха Клавдия (41–54) принесла Риму временное овладение Аденом. Победа могла быть достигнута с моря, где римскому военному флоту противостояли беззащитные торговые корабли арабов. По-видимому, именно захват Адена вызвал активизацию имперской торговой деятельности в такой степени, что Рим ежегодно покупал в Аравии, Индии и Китае товаров на сумму не меньше 100 миллионов сестерциев (65490 тонн желтой меди).

Однако лишь в правление Антонинов – Траяна (98-117), Адриана (117–138) и Пия (138–161) – наступила эпоха относительной стабилизации, что позволило римским императорам специально обратиться к восточной торговле. При Траяне вассальное княжество Набатея было преобразовано в провинцию Аравия. От Аэланы, ставшей вместо Левке Коме главным набатейским портом, через торговый город Петру была проложена дорога к Дамаску, вызвавшая, в частности, экономический расцвет Петры. В Египте римские купцы приняли меры к обеспечению нормального судоходства на канале из Нила в Красное море. Для улучшения связи с Александрией была прорыта дополнительная ветвь. На берегу Красного моря, в устье «канала Траяна», вырос порт с греческим названием Клисма («взморье»), в арабском произношении Кулзум.

Эти меры, имевшие целью прочно связать Средиземное море с Красным в интересах римской торговли, продолжались при ближайших преемниках Траяна. В Пальмире – городе, окруженном пустыней, выросшем на торговом пути от Персидского залива к Средиземному морю и со 116 года получившем полунезависимость, благодаря чему у местных купцов появилась возможность торговать за пределами империи, при Адриане создается гильдия морских капитанов. Ее статут, называвший целью сообщества правильную организацию перевозок по Красному морю, был утвержден законами Рима. В Египте Адриан проложил римскую дорогу от Коптоса до Береники, то есть по тому самому маршруту, которым за тридцать веков до него пользовались египтяне для путешествий в далекую страну Пунт. В эпоху Антонина Пия внешняя торговля Рима, пользовавшаяся преимущественно греческими кораблями, достигла такого размаха, что эти корабли, минуя посредничество арабов, доходили до Рапты в Восточной Африке, до Омана в Аравии, до Цейлона, устья Ганга и Малаккского полуострова. Анналы второй династии Хань (23220) повествуют, что в 166 году в Китай через Аннам прибыло римское посольство, отправленное императором Марком Аврелием Антонином. Но с этих пор нараставший кризис рабовладельческого хозяйства приводит к постепенному спаду внешней торговли Рима. При Северах торговые экспедиции римлян в Индийском океане, по-видимому, прекращаются. Об этом, в частности, говорит отсутствие в составе кладов на территории Индии римских монет с датировкой, относящейся позже времени правления Каракаллы (198–217).

На Персидском заливе римское владычество было недолгим. Месопотамия, около 117 года полностью захваченная Траяном в результате похода против парфян, несколько лет спустя была частично возвращена Парфии его преемником Адрианом, из остальной части столетием позже римлян вытеснили Сасаниды. Морская торговля в этом районе шла через транзитные порты со смешанным арабско-персидским населением, в основном через Аполог и Каракс. Караванный путь связывал эти пункты с богатой «розовомраморной красавицей» Пальмирой и далее с побережьем Средиземного моря.

В 225 году нашей эры парфянский дом Аршакидов пал. Его сменила персидская династия Сасанидов, и персы вторично вышли на авансцену истории Востока. Персия, простертая у важнейших водных и сухопутных дорог, связывавших Восток и Запад, рвалась к морскому могуществу, и прежний наместник парфян в этой стране, основатель новой династии Ардашир I Папакан (224–240) построил множество морских и речных гаваней и сильно развил кораблестроение. В результате его флот стал господствовать в Индийском океане, и это укрепило монопольную роль сасанидской державы в транзитной торговле с Китаем, Индией и Цейлоном. Наряду с караванной дорогой из Китая через оазисы Средней Азии в Иран Индийский океан был вторым путем, по которому из Китая поступал шелк, из Индии и Цейлона – пряности, жемчуг и драгоценные камни.

Во всем Средиземноморье и в Передней Азии важнейшим потребителем шелка была Византия с ее высоко развитыми ремеслами и торговлей. Константинополь, 11 мая 330 года ставший ее столицей, был до открытия прямого пути в Индию огромным торговым рынком. Он, отмечает советский историк Н.В. Пигулевская, «среди прочих товаров сосредоточивал и привозимый из Китая и Средней Азии шелк-сырец и шелковые ткани, которые отсюда уходили еще дальше на запад»[45]. Посредническая торговля шелком приносила персам большие доходы, однако для Византии получение этого товара из их рук было невыгодно, так как вело к необходимости оплачивать шелк по назначаемым персами ценам; между тем Персия пользовалась этой возможностью и по своему произволу повышала цену на шелк-сырец, вынуждая этим Византию повышать цену на шелковые изделия. Стремясь ввести условия покупки и обработки шелка в приемлемое для себя русло, Византия в ряде договоров с Персией пыталась ограничить число пунктов персо-византийской торговли и поставить производившиеся в них операции под свой контроль. В договоре 297 года с шахом Нарсэ (299–302) единственным пунктом контакта был избран город Нисибин на Тигре. Закон Гонория и Феодосия от 408–409 годов добавлял к нему Ракку на Евфрате и Арта-шат на Араксе. В мирном договоре 562 года между двумя державами эти два города были заменены таможней в Даре на обычном караванном пути. Вся эта регламентация была, однако, бессильна пресечь государственную спекуляцию и частную контрабанду. Торговля шелком являлась, говорит Н. В. Пигулевская, «одним из весомых мотивов во внешней политике Византии», однако транзитные торговые связи увеличивали экономическое могущество и политический вес Персии, которую Константинополь всегда рассматривал как реального соперника и потенциального врага.

В этих условиях естественны постоянные тесные сношения, которые византийские купцы поддерживали с эфиопскими. Подобно тому как финикийская колония Карфаген благодаря своей развитой транзитной торговле получила самостоятельное значение, арабская колония Аксум, основанная в глубинной части другого африканского побережья, выросла на почве оживленного торгового обмена между Азией и Африкой и постепенно стала одной из ведущих политических сил Красноморья. Этому способствовало объединение в середине IV века владений аксумитов с эфиопским государством, центром которого был важный международный порт Адулис.

Роль единой Эфиопии в V–VI веках нашей эры была значительной, она спорила с персидской державой как в торговле, так и за политическое влияние в Юго-Западной Аравии. Ориентация ее политики на Византию была ориентацией на главного потребителя вывозимых товаров. С другой стороны, Византийская империя видела один из действенных способов укрепления своего международного влияния в приобщении Эфиопии к христианству, которое исповедовала сама: общая религия способствовала прочному политическому союзу, в котором Эфиопия как более слабый партнер должна была служить интересам могущественной Византии. Действуя в этих интересах, Константинополь постепенно стал выдвигать государство Аксума на роль соперника Сасанидской державы и в индийских водах. Когда же около 350 года к ногам победоносных аксумитов легло побережье Южной Аравии, у Византии появилась особая причина интересоваться Эфиопией.

Как и для Западной, для Восточной Римской империи специальное значение имел морской путь в Индию: Индостан поставлял не только благовония, пряности, текстильные изделия, но и шелк. И вот император Юстиниан отправляет посла Юлиана с дипломатической миссией в Эфиопию и Южную Аравию: Юлиан должен склонить эфиопских купцов усилить торговые связи с Индией, покупать там шелк-сырец и перепродавать его Византии, которой, таким образом, удастся сокрушить персидскую монополию. Тщетные усилия! Замысел императора не учитывал реальной обстановки, сложившейся на Индийском океане. Географическая близость Персии к Индии и Цейлону, развитый флот, обилие ее резидентов в индийских и цейлонских портах давали возможность персидским купцам перехватывать шелк буквально под носом у эфиопских коммерсантов и целыми флотилиями посылать груженые суда на родину. Куда слабому торговому флоту африканцев было с ними спорить! Негоцианты Сасанидской державы располагали достаточным материальным превосходством для того, чтобы властно отстранить африканских торговцев от международной торговли и показать Византии, Сирии и Египту, что вожделенный шелк они могут получить лишь через персов.

Признание преимущества персидского флота в доисламскую пору не должно создавать представления об упадке традиционного арабского судоходства. Центрами последнего продолжали оставаться экономически важные порты Южной Аравии вместе с новыми пунктами на африканском берегу, где самостоятельная навигация арабского происхождения начала развиваться сравнительно поздно.

Картину преобладания персидского судоходства над арабским и вышедшим из недр последнего эфиопским создает не упадок арабско-африканской морской деятельности, а чрезвычайные меры Сасанидов по освоению прибрежных территорий и усиленному строительству здесь портов и кораблей. Целью этого было в кратчайший срок захватить в свои руки господство на море и устранить всякую возможность иностранной конкуренции, в полной мере использовать преимущества географического положения Персии. Например, известно, что, желая пресечь арабскую морскую эмиграцию из Бахрейна в Персию, Шапур II (309–379) вырезал население Бахрейна и поселил здесь персидских колонистов, вероятно, имея в виду со временем превратить этот древний район развитой навигации в этнически бесспорную часть Ирана и в одну из баз сасанидского флота.

Наступательная политика Сасанидов значительно сократила сферу арабского мореплавания, однако оно продолжало жить. Уже упоминавшийся нами Фа-сянь отмечает присутствие в Индии и на Цейлоне «сабейских купцов», прибывавших сюда на кораблях. Последнее не удивительно, если учесть, что индийские и цейлонские гавани давно перестали быть для арабов конечными пунктами и арабские корабли заходили сюда не только с запада, но и с востока, возвращаясь из Сиама и Китая на родину. С Китаем арабские купцы познакомились рано; около 300 года нашей эры они уже основали торговую колонию в Наньхайцзюне (нынешнем Гуанчжоу). С более близким своим соседом, Индией, Китай начал регулярную морскую торговлю лишь четырьмя столетиями ранее. Римский историк этого времени Аммиан Марцеллин, рассказывая об оживленном движении в Персидском заливе морских судов, доходящих до Тередона в устье Евфрата, отмечает, что арабы имеют ряд портов и способны пользоваться богатствами не только суши, но и моря.

Но древняя Саба, гнездо легендарной царицы Савской, уже доживала свой век. В середине III столетия новой эры южноарабские племена химьяритов подчиняют себе своих соседей, в том числе сабейцев, и овладевают Йеменом и Хадрамаутом. Исторические судьбы, однако, переменчивы, и, когда столетием позже Южная Аравия становится добычей своей бывшей колонии на африканском берегу – Аксумского царства, бывшие победители и побежденные низводятся на один уровень.

Могут ли химьяриты с этим смириться? Нет, вырвав у сабейцев монополию в морской торговле с Индией, они не намерены поступаться ею даже перед лицом общего врага, они готовы защищать ее против всех и не останавливаются перед тем, чтобы в том же IV веке скрестить оружие с могущественным Шапуром II, когда он пытается установить персидское господство на их побережье. Эта война не могла быть успешной для Персии в то время, ввиду большой роли в южноарабской торговле и политике набатейцев и евреев, не считая, конечно, правящих эфиопов. Учтя это обстоятельство, Сасаниды взяли курс на поддержку еврейской торговли в ущерб эфиопской и византийской, что два века спустя помогло им подавить Южную Аравию не только с военной, но и с экономической стороны, тем более что иудаизм был широко распространенной религией в верхах химьярского общества.

История Южной Аравии V века наглядно показывает, как ожесточенная борьба между двумя могущественными державами того времени, Византией и Персией, за подступы к индийскому рынку и монополию в морской торговле облекается в форму религиозного поединка между христианством и иудаизмом на аравийских побережьях.

В начале VI столетия произошел неизбежный взрыв. Сын пленной еврейки и одного из химьярских царей Зур‘а Зу Нувас сверг эфиопского наместника Зу Шанатира, объявил войну господству Эфиопии и Византии на Аравийском полуострове и стал преследовать купцов-христиан из этих стран. В ответ на это в 525 году последовало новое вторжение Эфиопии в Южную Аравию. Эфиопский царь Эла-Ашбеха перевез свои войска через Красное море на собранных в гавани Габазе у Адулиса 70 кораблях, из которых 61 был стянут из разных красноморских портов, а 9 сняты с индийской линии. Успехом кампании, однако, Эфиопия была обязана не флоту, который состоял из мирных торговых судов, а сухопутным силам. Но армия, ее опора, восстала в 532 году, и ставленник Эфиопии на химьярском престоле Сумайф пал, вчерашний раб из Адулиса Абраха был поднят на щит.

Абраха, христианин, выведя Химьяр из подчинения Эфиопии, продолжал тем не менее оглядываться на Византию, в то время как арабская знать в его государстве тяготела к союзу с Ираном. После мятежа знати в 542 году царь попытался сломить ее своеволие возвращением Южной Аравии под эфиопское владычество. Увы, это не надолго упрочило положение правящей верхушки. Южноарабские негоцианты, которым эфиопский контроль не давал развернуть самостоятельную торговую деятельность, предложили свою страну византийскому императору, выдвинув при этом условием освобождение ее от власти африканцев. Ввиду отказа Византии аналогичное предложение было сделано ее врагу – Персии, и в 575 году царь Хосров Ануширван послал для завоевания Химьяра осужденных преступников под командованием опытного полководца Вахриза. Войска были погружены на восемь кораблей, из которых два разбились, а шесть, следуя из Тигра через Персидский залив, дошли до Хадрамаута. Сын Абрахи Марзук, наследовавший после смерти отца химьяр-ский престол, погиб в битве. С 575 года сасанидская Персия устанавливает в Южной Аравии свое господство, длившееся уже до завоевания Йемена арабами.

Сведения, приводимые арабским летописцем Х века ат-Таба-ри в связи с походом Вахриза и говорящие о том, что на каждом корабле было по 100 воинов, свидетельствуют, во-первых, о малочисленности персидского экспедиционного корпуса. В этом можно видеть косвенную поддержку мнению, что победа Персии над Эфиопией в Южной Аравии была достигнута при содействии местного населения, во всяком случае купеческих слоев. Во-вторых, эта цифра указывает на то, что грузоподъемность судов той эпохи была относительно велика. Это было следствием того, что в Персидском заливе, как и на Красном море, кораблестроение развивалось веками и возраставшие морские связи вели к техническим усовершенствованиям.

Правда, и в Египте в эпоху Среднего Царства существовало судно, вмещавшее 120 человек; однако вряд ли оно отваживалось предпринимать открытое плавание и маловероятно, что оно было в состоянии вести в случае нужды успешные боевые действия. Таким образом, если нас не может удивить количественный показатель, то качественная разница между древнеегипетским судном из литературного памятника эпохи Среднего Царства – «Рассказа о потерпевшем кораблекрушение» – и типовым кораблем Вахриза, конечно, ощущается вполне определенно.

В конце правления Сасанидов ряд старых гаваней в Персидском заливе уже утратил свое значение. К Убулле (Апологу), которую ат-Табари называет «воротами Индии», отмечая при этом, что ее правитель воюет с арабами на суше и с индийскими пиратами на море, еще в V веке добавилась в качестве действующего порта Хира на Евфрате. Австрийский востоковед А. Кремер отмечает, что она была «сборным пунктом кораблей из Аравии, Красного моря, Индии и Китая». Это обстоятельство наряду с расположением на границе между пустыней и древним земледельческим районом позволяло Хире, стольному городу княжества Лахмидов, играть видную роль в различных политических комбинациях того времени. Гавани Персидского залива нередко страдали от набегов индийских пиратов, что вызвало, например, специальные работы по укреплению Убуллы при последних Сасанидах. Однако мирные торговые суда, приходившие из Индии, встречали доброжелательный прием и поднимались по Тигру до персидской столицы Мадаин.

Длительные ожесточенные войны на земле Йемена и Хадрамаута создали состояние постоянной опасности для иноземных судов, заходивших в южноарабские порты, и для караванов, переправлявших ценные товары из Адена в страны Средиземноморья. Жизнь купцов и сохранность товаров на территории беспокойной страны оказались под угрозой безнаказанного насилия. Портовое хозяйство страдало от перехода власти из рук в руки, нормальная деятельность всемирно известных портов была парализована. Коренной принцип здоровых экономических связей между народами, провозглашенный еще в древней Вавилонии, – безопасность торговых путей, – оказался нарушенным. Если ко всему этому добавить уничтожение в ходе войн многочисленных садов, плантаций и рощ благовонных растений, подорвавшее материальную основу арабского вывоза, станет ясно, почему начало VII века явилось свидетелем упадка торговли в Южной Аравии. Торговый оборот снижался, оживленные гавани и дороги Сабейско-Химьярского царства постепенно глохли, пути морской и сухопутной торговли перемещались к Персидскому заливу. Эра Красного моря в истории мореплавания подошла к своему концу.