К. А. Черемных «Англичанка гадит». По ту сторону «красных» и «белых»

Островные и континентальные империи имеют разный способ мышления. Природное ограничение малой территории, ограниченной морем, предрасполагает империю с большими амбициями к поискам торгового и военного доминирования, которое достигается не только и не столько достижениями экономического ума и не только совершенством военно-морской мощи. Управление большей частью мира с небольшого острова — прежде всего искусство манипуляции соперниками, игры на их слабостях, что требует исключительно «знания местности». В отсталых обществах посланцы такой империи являются под маской наследников славных местных империй прошлого (например, в Индии — в роли потомков Великих моголов); к ближним соседям — под маской добрых советчиков, носителей ноу-хау; в обоих случаях в стране, избранной мишенью экспансии, выискиваются чиновники, предприниматели и общественные деятели, поддающиеся соблазну, а в случае опалы им щедро предоставляется убежище на острове и особый, подчеркнуто престижный статус. Таков был опыт и навык Британской империи. Актуален ли этот опыт и навык, если роль диктатора мировых судеб взяла на себя американская цивилизация, и не Royal Navy, a US Navy, вкупе с US Marine Corps, бороздит просторы всех океанов, и не Secret Intelligence Service, а совсем недавно сложившаяся система CIA, DIA, NSA, FBI и Офиса контроля зарубежных активов (OFAC) чутко отслеживает помыслы и действия всех держав, претендующих на субъектность и сферу собственного влияния?

Тот вклад в глобальное управление, который вносила Великобритания с середины 1980-х по наше время, отражает специфическую роль в разделении труда с США. Не Вашингтон, а Лондон был местом, где подвергся первому соблазну Михаил Горбачев еще до того, как стать генсеком. Не к Вашингтону, а к Лондону прислушивался Борис Ельцин, когда в 1992 году неожиданно для его команды сменилась партийная власть в Белом Доме. Британский истэблишмент был и остается составной частью самых влиятельных в мире клубов и институтов — от Богемского клуба до Атлантического совета. Американский президент может быть даже заочным выпускником одного из университетов Ivy League, и не обязательно посещать тайные институтские клубы. Однако те американские стратеги, которые задействованы в политических и идеологических манипуляциях мирового масштаба, почти все — родсовские стипендиаты, от автора рецептуры саботажного «ненасилия» Джина Шарпа до собирателя «молодежных движений» (youth movements) для «арабской весны» Джареда Коэна. В Оксфорд, а не в Гарвард, ездил в канун «арабской весны» зять основателя «Братьев-мусульман» профессор Тарик Рамадан. Саудовский муфтият, отыскивая корни апокалиптической философии ИГИЛ, нашел их не в RAND Corporation, а в Британском музее, где с выходом на сцену Абу Бакра аль-Багдади обнаружился древний исламский апокриф о пророке с таким именем.

Британский истэблишмент хранит и бережет знания о слабых местах цивилизаций и память об успешной игре на этих слабых местах. В столицах-мишенях британская игра кажется то враждебной, то дружественной. Турецкое руководство всегда было насторожено британским связями в курдской и армянской среде, но когда из Лондона в Тунис вернулся Мохаммед Ганнуши и назвал свою партию именем правящей турецкой АКР, Реджеп Тайип Эрдоган повелся на соблазн османского возрождения в Магрибе. В России 90-х годов лондонские проекты Березовского, связанные с Ичкерией, воспринимались как диверсия, а британские заигрывания с Абхазией тревоги не вызывали.

Согласно известной формуле Чехова, если на стене в первом акте висит ружье, то в пятом оно стреляет. Полгода запах пороха висел над Черным морем, а возникавшие в российском медиа-мэйнстриме аллюзии к договору Сайкса-Пико воспроизводили соблазны кануна Первой мировой войны. То ружье, которое выстрелило в ноябрьскую ночь над Туркменским нагорьем в Сирии, было повешено раньше. Еще 21 марта 2013 года Тимоти Эш в блоге под выразительным названием «По ту сторону БРИКС» писал, к примеру: «Почему бы Турции не спасти Кипр, если ЕС и Россия только и думают о том, чтобы выгрызть свой кусок мяса?» Обратим внимание, что о референдуме о членстве Великобритании в ЕС и речи тогда не было, но британский истэблишмент позиционировался отдельно от Евросоюза. Тогда же, весной 2013 года, Лондон вовлек и Москву в диалог о будущем Афганистана. Обратим внимание, что тогда и речи не было о возможности партнерства русских с афганским подпольем. Когда такой соблазн возник, он был засвечен опять же британскими СМИ. И те же лица в российском телеэфире, которые нагнетали турецкую угрозу, агитировали вслух за особые отношения с Талибаном.

Тимоти Эш в своем тексте 2013 года намекал, что Причерноморье, где созревала Первая мировая война, снова становится площадкой игры, чреватой мировым конфликтом, предсказывая вовлечение в него не только межконфессиональных, но и церковных отношений. Этой весной Папу Римского потянуло в Армению, а муфтий Аллахшукюр Пашазаде стал романтиком войны. Протурецкие и антитурецкие политики, эксперты и лоббисты тянулись не в Совет по международным отношениям, а в Chatham House. Закавказье готовилось к пожару накануне встречи глав России, Ирана и Азербайджана.

Вспоминалось выражение Екатерины II «англичанка гадит», неполиткорректно всплывшее в эфире в связи с кончиной Маргарет Тэтчер.

Судьба нас хранила: в том двухнедельном промежутке, когда острейший элитный конфликт сотряс Британию, мы получили от президента Турции то письмо, которого ждали. Турция и Россия, два полюсообразующих государства Евразии, воспользовались возникшим хаосом в англосфере. И вовремя. Этот кажущийся хаос завершился уже 11 июля, и от нового британского премьера Терезы Мэй, шесть лет управлявшего Home Office, которому подчинены погранслужба, MI-5 и Национальное уголовное агентство, можно ждать лишь более тесного партнерства с Вашингтоном, и особенно с разведывательным аппаратом. Есть основания полагать, что Мэй давно подсиживала чрезмерно самостоятельного Кэмерона, а злополучный для него исход референдума был лишь удобным случаем. Между тем Ангела Меркель, которую недавно еще называли «первой леди Европы», вышла из перенесенного ЕС потрясения в куда более слабой позиции, чем британский политический и силовой истэблишмент. Теперь и России, и Турции, и Германии, и Китаю предстоит ожидать новых изощренных совместных операций Вашингтона и Лондона, тем более что провал команды Бориса Джонсона и выдвижение Мэй дает в США дополнительный аванс команде Хиллари Клинтон.

В день своего учреждения, в четырехсотлетие победы над Смутой, Изборский клуб поднял исследовательскую тему более свежей, столетней давности — тему раскола российского общества на «красных» и «белых», его происхождения и преодоления. Новая геополитическая ситуация требует не только возвращения к некоторым главам истории рубежа XIX–XX веков, но и их более широкого осмысления — ради того, чтобы в очередной раз не поддаться на так называемую «право-левую игру» и не оказаться в западне. «Право-левая игра», столкновение идейных и цивилизационных противоположностей с задней геополитической и геоэкономической мыслью, — именно тот жанр, в котором Британская империя наработала свой навык, и именно то средство, которое может вновь — на обломках проектов, репутаций, армий и экономик соперников — вернуть ей изрядную долю влияния, потерянного в середине прошлого века. Если же называть этих соперников конкретно, что в цитируемой статье Эша фактически, прямо или косвенно, звучат имена всех трех центральных фигур-мишеней, без преувеличения самых сильных на европейской части мировой шахматной доски. Работая над этим текстом четыре года назад, я не представлял себе, насколько некоторые сюжеты прошлого сегодня станут актуальны для русских, немцев и турок.

Привилегированное вольнодумство

Политический и культурный закат континентальной Европы, первые признаки которого русские славянофилы ощутили еще в середине XIX века, сами европейцы (О. Шпенглер и др.) — в 1890-х гг., а арабские радикальные философы — в 1950-х, сегодня стал весомой, грубой и зримой реальностью. Столь же ярок сегодня контраст между упадком общеевропейского проекта и прочностью англо-американского альянса, продолжающего диктовать геополитическую и геоэкономическую волю всей планете. В период заката так называемой перезагрузки, и в ситуации, которую мы квалифицируем как затянувшийся выход из Третьего Смутного времени, история русских и англосаксонских отношений приобретает особую актуальность.

Год манифестации Второй смуты — 1905-й — был временем не только великих потрясений в России, но и больших исторических откровений, сопоставимых с советской перестройкой 1980-х. В ту пору, на фоне общественных брожений и смятения после поражения в войне, левая и правая публицистика предъявляла монархии счет по всем пунктам, чему способствовали мемуаристы.

Именно в 1905 году русская общественность узнала об истинных обстоятельствах убийства государя Павла I из впервые опубликованных мемуаров свидетеля и участника тех событий, графа Леонтия Леонтьевича (Августа Левина) фон Беннигсена.

Судьбу Павла I, как в дальнейшем было показано и в российских, и в американских исследованиях, и в трудах историков Мальтийского ордена, покровителем которого был Павел, была непосредственно определена соглашением 1800 года между Россией, Австрией, Швецией и Данией, а также активной дипломатией с Наполеоном. Перехватив у англичан контроль над Мальтой, Павел поставил целью разгром Британской империи, включая введение войск в Индию. Эти замыслы были сорваны заговором, к которому имели прямое отношение как посол Великобритании в России Чарльз Уитворд, так и ближайшее окружение жаждавшего власти сына государя, Александра Павловича. Предательство сына и было той причиной, по которой история удушения Павла столь долго находилась под спудом.

Уже спустя год после гибели Павла в Москве и Петербурге восстанавливается деятельность масонских лож шотландского обряда, закрытых Павлом. Одну из них открывает племянник посла Уитворда.

Вышеназванный Леонтий Леонтьевич фон Беннигсен, участвовавший в воспитании Александра Павловича, в 1812 году проявляет себя в первых сражениях русской армии с войском Наполеона. После того, как он в донесениях преувеличивает свой успех, ему доверяют командование корпуса в канун битвы под Фридландом, где русские подвергаются разгрому в итоге вынужден подписать Тильзитский мир. Тем не менее летом 1812 года Беннигсен становится главой штаба при Кутузове, но уже спустя два месяца главнокомандующий без объяснений отстраняет его от дел. Род Беннигсенов проявит себя в XX веке: граф Александр фон Беннигсен станет самым авторитетным американским экспертом по советскому Кавказу, а его дочь Мария возглавит Комитет поддержки Чечни в Париже.

Менее сомнительны боевые заслуги Александра Христофоровича Бенкендорфа — родного внука воспитательницы Александра Павловича и сына генерала Христофора Ивановича фон Бенкендорфа. После войны А. X. Бенкендорф, как и многие дворяне, уходит в масонство. В ложе «Соединенные друзья» вместе с ним состоят будущие декабристы. В то же время его сестра Доротея Христофоровна становится супругой Христофора Андреевича Ливена — родного сына еще одного заговорщика, военного министра при Павле Андрея фон Ливена.

Влияние X. А. Ливена при дворе Александра «определялось тем обстоятельством, что его мать, Шарлотта, была ближайшей подругой вдовствующей императрицы Марии Федоровны и воспитательницей детей императорской фамилии. Титулы, имения и всяческого рода покровительства буквально обрушились на головы Шарлотты и ее детей», — пишет внук брата X. А. Ливена, британский историк Доминик Ливен. Его книга «Россия против Наполеона. Борьба за Европу», изданная на русском языке к 200-летию Отечественной войны, содержит обширную фактуру о противостоянии англофилов и франкофилов при дворе, а кроме того, об идеологическом аспекте англофилии в петербургском обществе: «Великобритания рассматривалась не только как очень могущественная, но и как самая свободная из европейских держав. Свободы, имевшиеся в английском государстве, казалось, лишь способствовали укреплению его мощи…

Н. С. Мордвинов, ведавший экономической политикой России, был последователем Смита и Рикардо, а министр финансов Д. А. Гурьев считал английскую систему финансов одним из наиболее выдающихся изобретений человеческого разума».

В 1812 году X. А. Ливен становится послом России в Великобритании, а его супруга содержит салон, где встречаются дипломаты, военные и разведывательные чиновники и культурные деятели. Потом она переместится в Париж и станет одним из архитекторов Entente Cordiale в его первой редакции.

А. X. Бенкендорф, в 1818 году прервавший связь с ложей, делает карьеру в Гвардейском корпусе, чему способствует бунт в Семеновском полку. Тогда он готовит рапорт о тайных обществах, с текстом которого знакомится будущий государь Николай Павлович.

В день Декабрьского восстания начальник А. X. Бенкендорф предлагает свои услуги новому императору, направляя ему свои предложения по созданию системы внутреннего сыска в составе Е. И. В. Канцелярии. Для вольнолюбивых кругов дворянства, а также для литераторов и театралов он становится с тех пор символом деспотизма и реакции. На международном уровне, впрочем, он не слывет ретроградом — например, занимает благожелательную позицию по правам евреев (в составе правительственного комитета по преобразованию еврейского быта).

В самые «глухие» годы отдельно взятым дворянам вольнодумство прощается. Так, в дни парижского восстания в июле 1830 года целая группа московских студентов расхаживает в публичных местах, обмотавшись шарфами с цветами французского флага. Этих студентов, в частности Александра Герцена (Яковлева) и Николая Огарева, берут на заметку, но не арестовывают. В кружке Станкевича, куда они вхожи, от них на всякий случай отмежевываются, называя фрондерами. Точнее, за себя боится Станкевич, а их непосредственный опекун Александр Кетчер, шведский дворянин с английской фамилией, переводчик Шекспира, имеет основания гордиться своими воспитанниками.

Бенкендорф не замечает вольнолюбия молодых людей еще пять лет, пока их поведение не становится совсем вызывающим. Но к этому времени, свободно путешествуя по Европе, молодые люди уже обзаводятся, говоря современным языком, диссидентской карьерой. В 1835 году Герцена ссылают в Вятку, но суровый Леонтий Васильевич Дубельт — бывший декабрист, по непонятным причинам добившийся особого доверия Бенкендорфа — проявляет благорасположение и по ходатайству Жуковского разрешает перевести вольнодумца во Владимир, где он работает на государственной службе.

Бенкендорф в это время занят экзекуцией Чаадаева — государственника, категорического противника отделения Польши от России еще при Александре, но при этом сторонником союза Западной и Восточной церквей. После выхода в свет «Философических писем» Чаадаева объявляют душевнобольным (в 1800 году о повреждении умом императора Павла распускал сплетни посол Уитворд). Зато бдительный Бенкендорф в старости переходит в католическую веру.

Искренний полемист Чаадаев, каким его и изобразил Грибоедов под именем Чацкого, сетовал на «одиночество», но был сам по себе интеллектуальным одиночкой: идеализируя Европу, он не замечал размывания в ней духовных основ, мысленно «застряв» в павловском времени. Однако его имя помимо его воли стало ориентиром русского западничества, ориентированного уже на Просвещение, а не на католицизм, и ответом именно этому мэйнстриму было русское славянофильство. Чаадаев вышел за допустимые пределы самоотрицания, за что ему досталось и от старого друга Пушкина. Но ни он сам, ни Надеждинский «Телескоп», публикатор «Писем», подрывной деятельностью не занимались.

Герцен тоже многим казался мятущейся душой и искателем правды — он сам создавал о себе такое впечатление, но перманентно лгал — в чем легко убедиться по контрасту его пренебрежительных суждений о христианстве («оно несовместимо как со всякой живой сферой, так и с искусством») с названием его журнала «Колокол». И эта холодная ложь, с элементом немецкой расчетливости, вся была сосредоточена на систематическом, сосредоточенном, разрушении той культуры, в которой он родился — возможно, в отместку за то. что в этой культуре он и по вере, и по закону считался рожденным во грехе. Эта холодная ложь систематически противопоставляла народ власти, меньшинства — большинству, и была востребована. Имея за собой надежное покровительство, он знал, что застенки ему не грозят, и посвящал себя в чистом виде подрывной деятельности.

Только в 1847 году Герцена выслали из России без права возвращения, попытавшись при этом конфисковать имущество его матери. У дочери немецкого бухгалтера имущества оказалось на удивление много. Но арестовать это имущество не удалось, благо оно уже было в залоге у банка Джеймса Ротшильда. Могущественное Третье отделение проворонило это обстоятельство. А поскольку Николай I вел с Ротшильдом переговоры о займе, от конфискации пришлось отказаться. Империя была посрамлена, и так происходило затем многократно.

В отличие от Чаадаева, Герцен отстаивал не единство русских с поляками, а свободу Польши от России. Между тем Джеймс Ротшильд был весьма заинтересован в восстании 1830 года, результатом которого стало падение Карла X и приход к власти Луи-Филиппа. Если Бурбоны не хотели иметь дела с Ротшильдами, то при Луи-Филиппе Джеймс, уже имея статус барона в Австрии, становится придворным банкиром и кавалером ордена Почетного легиона Франции.

Герцен переехал из Германии во Францию, затем в Швейцарию, где получил гражданство, оттуда — в Сардинию, и наконец, в Лондон. О его финансовых возможностях говорил хотя бы скандал в Германии: супруга немецкого демократа Георга Гервега заняла у него 10 тысяч франков. Когда у нее возникли затруднения с возвращением долга, его немецкий друг, натуралист-атеист Карл Фогт помог через прессу оказать давление на Гервегов. «Тебе самому незачем афишировать свой интерес. За тебя все сделает Ротшильд», — подсказывал Фогт. Так и получилось. Гервеги, к которым у Герцена был личный зуб (у Георга был роман с его женой) были разорены дотла. А сам русский демократ отправился в Лондон с рекомендацией от Джеймса Ротшильда.

«Еще одна из важных английских связей Герцена — банкир-барон Л. Н. Ротшильд, брат парижского банкира, который, как известно, добился от царского правительства снятия секвестра с капитала матери Герцена. Одной из причин первого приезда Герцена в Лондон было намерение выяснить, каким образом лучше пристроить этот капитал после смерти матери (1854). Дж. Ротшильд дал Герцену рекомендательное письмо к брату в Лондон. Из переписки Герцена видно, что он и Л. Н. Ротшильд не раз встречались и после завершения финансовых дел, уже на почве политической. Ротшильд предоставил Герцену возможность пользоваться своим адресом в New Court (в Лондоне) для получения корреспонденции, связанной с деятельностью Вольной русской типографии», — писала его биограф из Ноттингемского университета Моника Партридж.

Лайонель Н. Ротшильд (фактически не брат, а племянник парижского банкира) добился от правительства Джона Рассела права на избрание в Палату лордов. Препятствием была церемония клятвы на христианской Библии. Одновременно с ним за право приносить клятву вообще без какого-либо религиозного текста отстаивал еще один английский друг Герцена, атеист Брэдлаф, под давлением общественности его претензия также была удовлетворена.

Герцен был в восторге от происходившего в Англии: «мракобесие» рушилось! К этому времени он был знаком не только с Фогтом, но и с Чарльзом Дарвином, которому он был представлен супругой историка Томаса Карлейля. Она побаивалась богатого русского наглеца, считая его «варваром», но ей было велено организовать для него встречи. Герцена принимают в элитный клуб Сьюзен Мильнер-Джибсон, супруги депутата Томаса Мильнера — будущего министра торговли. Пользуясь иммунитетом, миссис Мильнер возила революционные прокламации Герцена в Париж.

«Хоть бы они истекли кровью»

В революции 1848 года Герцен почему-то был разочарован, о чем говорил всем британским друзьям. Он сетовал на избыточное насилие, которое он наблюдал лично, и на ограниченность французов, «не добившихся своих целей». По совпадению, в Париже итогами революции был разочарован Джеймс Ротшильд: пришедший к власти при поддержке Ватикана Наполеон III опирался на его конкурента Ашилля (Ахиллеса) Фульда. Впрочем, вскоре Ротшильду удается решить свои проблемы, что совпадает с заключением англо-французского альянса в Крымскую войну, когда Пальмерстон умело использует русско-французское охлаждение — результат показного пренебрежения, проявленного Николаем I к нелегитимному, по его оценке, французскому королю.

В 1855 году Николай умирает от причины, доселе не установленной. Его наследник думает о восстановлении союза с Францией. Герцен публикует льстивую статью, нахваливая за намерение освободить крестьян и уже в заголовке навязывая выбор союзника: «Франция или Англия?»

В лондонском жилище Герцена непрерывно гостят диссиденты из Италии, Венгрии, Польши, Швеции. Итальянский друг Джузеппе Мадзини писал ему: «Раз у тебя есть друзья в Германии, начни их объединять». Но в Германии у Герцена не сложились отношения с Марксом и Энгельсом. Его приятеля Фогта они считали агентом французской разведки, что было правдой: Фогт получал зарплату от Жермена Бонапарта, кузена Наполеона III. Для Герцена это разоблачение было неприятно: связи с Жерменом были ему нужны. Ибо Герцен, как и Мадзини с Бакуниным, дружил с венгерским подпольем, а Жермен его финансировал. Кроме того, интриган Жермен был удобен как источник «дезы», с помощью которой можно было оказывать давление на Александра II.

Так, Фогт сообщал Герцену в письмах о намерениях Наполеона III напасть на Россию. «Меня все устраивает — полный разгром союзников, полный разгром России — хоть бы они истекли кровью до последнего человека и последнего гроша», — забавлялся Фогт из швейцарского уюта. «Для меня праздник читать ваши письма — вчера мы с Мальвидой смеялись словно сумасшедшие», — отвечал ему Герцен. Мальвида Мейзенбуг, его подруга и няня его детей, станет потом любовницей Фридриха Ницше.

Впрочем, разногласия были и во взглядах. Маркс и Энгельс не могли взять в толк, почему Герцен, сын помещика, так упорно отстаивает идеал крестьянского социализма. Энгельс, споря с Герценом, в 1853 (!) году утверждал, что революция в России начнется вовсе не в деревне, а в столичном Санкт-Петербурге, в ней будут участвовать дворяне и буржуа, а затем начнется гражданская война, которая продлится несколько лет. Верил ли Герцен в собственный миф, который распространял при содействии Фогта и в швейцарской прессе?

В России Герцен накануне эмиграции слыл западником. Но уже через год он шокировал братьев по разуму своими антибуржуазными статьями. Сам он в письме к М. К. Рейхель (1859) пояснял: «Не поддавайтесь европолюбам. Я не их и не славянофил — те и другие идолопоклонники: одни верят в парижскую, другие в Иверскую. Я не верю ни в ту, ни в другую». Во что он верил? В новую, еще не существующую религию. «В Праге и около работники продолжают войну с машинами… Пора же, наконец, опомниться людям, пора явиться религии, которая на хоругви своей поставит уничтожение беззаконных привилегий меньшинства», — писал он.

Если Маркс и Энгельс делали ставку на пролетариат, берущий власть над крупной промышленностью, то Герцен приветствовал луддитские эксцессы силезских ткачей, на словах идеализируя крестьян. Подоплекой был земельный вопрос, и именно так он мотивировал тезис о том, что революция в России должна начаться с Польши, где крепостное право было отменено еще при Александре I. «В избе русского крестьянина мы обрели зародыш экономических и административных установлений, основанных на общности землевладения, на аграрном и инстинктивном коммунизме», — симулировал наивность Александр Иванович. — «Крестьяне на своих сходах на миру решают общие дела деревни выбирают мировых судей, старосту, который не может поступить вразрез с волей «мира»… Артель и сельская община, раздел прибытка и раздел полей, мирская сходка и соединение сел в волости, управляемые сами собой, — все это краеугольные камни, на которых созиждется храмина нашего будущего свободнообщинного быта. Но эти краеугольные камни все же камни, и без западной мысли наш будущий собор остался бы при одном фундаменте».

Герцен как бы не задумывался о том, каким образом волости, «управляемые сами собой», реализуют на рынке собранный хлеб — даже при помощи «западной мысли». Но не составляло труда догадаться, что в выигрыше оказываются финансисты. Причем выиграют тем больше, чем фатальнее Россия распадется на составные части.

«Они уже мысленно поделили свою Россию на троих — Бакунин, Герцен и Головин», — посмеивался Энгельс. Вольнодумец Иван Гаврилович Головин, также осевший в Лондоне, в личном письме предлагал лорду Пальмерстону свои услуги в качестве тайного агента.

В ноябре 1855 года английские парламентарии внесли в Палату общин резолюцию против изгнания французских оппозиционеров (в том числе Виктора Гюго) с острова Джерси. Один из авторов, Джозеф Коуэн, разослал копии резолюций следующим адресатам: лорду Пальмерстону (к тому времени уже премьер-министру), лорду Кларендону, сэру Джорджу Грею, Луи Блану, Мадзини, Пьянчани, Кошуту, Герцену, Ледрю-Роллену, Рибейролю, Пиа, Ворцелю и Комитету польских изгнанников. Первые лица государства ставились в один ряд с самыми полезными для короны разрушителями континентальных империй — Французской, Австро-Венгерской и Российской.

В числе ближайших друзей Герцена — итальянец Феличе Орсини и шотландец Томас Олсоп. Первый непосредственно участвовал в покушении на Наполеона III, второй через Бирмингем снабжал его патронами. Когда факт английского участия случайно выяснился. Пальмерстон был вынужден инициировать Билль о заговорах (закон об иностранном невмешательстве), а затем, после провала его утверждения, для разрядки ситуации уйти в отставку — впрочем, всего на год.

Точно так же Пальмерстон в 1836 году «благородно» отмежевывался от деятельности своего агента Дэвида Уркварта на Кавказе, где тот, переодевшись мирзой, от имени турок оказывал поддержку черкесскому бунту, собственноручно разработав флаг свободной Черкесии. «Он умеет казаться нападающим, когда на самом деле потворствует, и обороняющим, когда на самом деле предает; он умеет ловко щадить мнимого врага и приводить в отчаяние сегодняшнего союзника», — писал о Пальмерстоне Маркс. В феврале 1857 года английский корабль «Чезапик» доставил в бухту Геленджик отряд польских, венгерских и английских добровольцев для содействия адыгско-черкесскому бунту. Вооруженным артиллерией отрядом командовал Теофил Лапиньский — союзник главы польского правительства в изгнании Адама Чарторыйского.

«Он долго был на Кавказе со стороны черкесов», — писал Герцен о Лапиньском. С восторгом отзываясь о его боевых способностях, он отмечал, однако, что твердых убеждений у Лапиньского не было никаких, и он (sic) «мог идти с красными и белыми, чистыми и грязными». Цинизм друга черкесов (по лондонскому заказу) впечатлял даже Бакунина: по его описанию. Лапиньский был «бессовестный кондотьер, патриот в смысле непримиримой ненависти к русским, а как военный по ремеслу — ненавидящий всякий, даже свой собственный народ». Впрочем, с Марксом Лапиньский больше делился своими взглядами на народы, ссылаясь при этом на киевского профессора Дучинского: по его словам, русские относятся к азиатской расе, а в Европе они «пришельцы». Его сочувствие черкесам, как понял Маркс, было совершенно притворным: «Национальная борьба его не интересует, он знает только расовую борьбу. Он равно ненавидит всех азиатов, к которым причисляет русских, турок, греков, армян и т. д.».

Делая красивые жесты в адрес османских правителей, а затем в адрес Наполеона III, лорд Пальмерстон, однако, совершенно не стеснялся прессинговать и унижать Австро-Венгрию, демонстративно принимая в Лондоне Лайоша Кошута. Русские радикалы, в особенности Бакунин, служили ему в том числе орудием дестабилизации Габсбургов.

Герцен давно подвел теоретическую базу под своей деятельностью в интересах Лондона.

«Разница притеснений и ужасов короля Якова II с нашим (российским) состоянием огромная. Там есть партии за него, у нас только повиновение из невежества и выгоды», — пояснял он превосходство Англии. В самом деле, есть ли что-либо в Европе совершеннее Англии и англичан? «(Парижские) философско-политические статьи просто смешны; французы двумя веками отстали в спекуляциях (философии) от немцев, так как немцы — пятью (веками) от французов в приложении идеи права к действительности… Утопии французского работника постоянно склоняются к казенной организации работ, к казарменному коммунизму».

Европейский крестьянин, в свою очередь, не устраивал Герцена также тем, что при своем недовольстве экономическими условиями труда и злоупотреблениями власти (пресловутой коррупцией) не хотел «разрушать семью и очаги» и «поступаться частной собственностью». У русских крестьян такие индивидуалистические инстинкты не образовались: в 1861 году они получили освобождение без земли.

Образование многотысячных отрядов потенциальных «босяков» воодушевило Бакунина, который именно в этом элементе видел революционный класс. Сбежав в 1861 году из сибирской ссылки через Японию, Бакунин оказывается в Лондоне: место встречи изменить нельзя.

«Youth movements» XIX века

В 1863 году Герцен с Бакуниным через офицера-поляка Зыгмунта Йордана и шведского депутата Эмиля Квантена сводят польских сепаратистов с финскими. Бакунин блефует: мол, в основанной им партии «Земля и воля» уже много тысяч активистов. Затем они финансируют доставку оружия повстанцам Литвы, куда распространяется бунт из Польши. Для доставки груза фрахтуется английский пароход… План, в котором участвует тот же Лапиньский, проваливается, «Земля и воля» объявляет о самороспуске, а «Колокол» теряет подписчиков: политическая оппозиция и подрывные операции с оружием — не одно и то же.

Однако подрывная деятельность не прекращается, а приобретает иные формы. В декабре 1864 года из Московской пересыльной тюрьмы совершает дерзкий побег генерал Ярослав Домбровский, один из предводителей польского восстания. Нападение на полицию организовано подпольной группой — в основном из жителей Пензы, где был в ссылке Огарев. Она именует себя просто «Организацией», а ее узкая группа для спецзаданий именуется «Ад». В мае 1865 года ее представитель в Петербурге Иван Худяков, знакомый Огарева по Казанскому университету, приезжает в Лондон и проводит там полгода.

В марте 1866 года в Казани распространяется подложный царский «Манифест» и прокламация «Временное народное правление», призывавшие к немедленному восстанию и созданию органов революционной власти на местах для передачи земли крестьянам. Усилиями полиции волнения удается предупредить. При этом выясняется, что организаторы получили финансирование от подпольного Комитета русских офицеров в Польше, поддерживаемого из Лондона (один из его основателей — сбежавший Домбровский). Казанские организаторы — Михаил Черняк и четверо офицеров-поляков — расстреляны. Но 4 апреля 1866 года Александр II впервые подвергается покушению. Террорист Дмитрий Каракозов упорно молчит. Показания дает его двоюродный брат Николай Ишутин, реальный руководитель «Организации». Вместе с ними в Петербурге арестовывают благообразного ученого-лингвиста Ивана Худякова.

Перед казнью из Каракозова все-таки удается выбить показания, которые наводят смятение при дворе: террорист рассказывает, что его мотивом были слухи о заговоре в пользу великого князя Константина, имеющего репутацию либерала: «Эта мысль родилась во мне в то время, когда я узнал о существовании партии, желающей произвести переворот в пользу великого князя Константина Николаевича». Ему, студенту, якобы рассказали, что эта партия опирается на большой авторитет и «имеет в своих рядах многих влиятельных личностей из числа придворных… имеет прочную организацию в составляющих ее кружках, что партия эта желает блага рабочему народу, так что в этом смысле может назваться народною партиею».

Это первый со времен Первой смуты случай, когда диссиденты манипулировали конфликтами в монархическом семействе. И это еще не последнее событие этого года: спустя два месяца близ Иркутска, на Кругобайкальской железной дороге, вспыхивает бунт заключенных-поляков. Как затем выясняется, они рассчитывали на поддержку неких русских сочувствующих, которые должны были помочь им добраться до Владивостока и посадить на ожидающий их там английский пароход. После чего о дерзкой акции, сопровожденной бунтом в России, должно было узнать, говоря языком другой эпохи, все прогрессивное человечество.

Нет никакого перерыва в деятельности подполья. Из Лондона течет литература, в нескольких городах возникают подпольные кружки, из которых уже в 1868 году образуется единая сеть. Ее организатор — инженер с профессорской внешностью, выпускник Ковенской гимназии и петербургского Земледельческого института, брат виленского банкира Марк Натансон. Эсер Виктор Чернов напишет в мемуарах: «Всем нам была знакома похожая на сказку повесть о необыкновенном конспиративном гении Александра Михайлова, ангела-хранителя всех дерзновенных предприятий грозного исполнительного комитета Партии Народной Воли — и вот нам открыли, что этот легендарный организатор и конспиратор сам считал себя до такой степени учеником и преемником Натансона, что в знак этого взял себе тот же нелегальный псевдоним — “Петр Иванович”, под которым в землевольческих рядах знали “Марка Мудрого”…

«Влияние и авторитет Натансона среди революционной молодежи были настолько велики, что помещик Дмитрий Лизогуб передал на нужды революции в его полное распоряжение свое состояние», — сообщает Еврейская энциклопедия. Истории с жертвованием Лизогуба посвящена пьеса Юрия Давыдова и Якова Гордина — где два авторитетных историка, впрочем, роли «Марка Мудрого» не афишируют.

Восстановление подполья с конца 1860-х гг. обычно ассоциируют с именем Николая Чайковского («кружок чайковцев»), хотя Вера Фигнер в мемуарах пишет: «Этот кружок совершенно неправильно назван именем Чайковского, а должен был называться кружком Натансона, так как не Чайковский, а Марк Натансон был истинным основателем этого кружка». И он же, по ее свидетельству, стал «главным деятелем и руководителем» при организации осенью 1876 года общества «Земля и воля». И он же в 1879 году, несмотря на присущий ему дипломатизм и терпимость, становится инициатором размежевания с группой Плеханова, ибо вновь поступил сигнал о подготовке к радикальному (террористическому) решению вопроса о власти.

Первоначально «чайковцы» издавали революционный журнал в Женеве. Оборудование было приобретено в Вильно, куда из Петербурга прибыли трое активистов — Морозов. Саблин и Грибоедов. По рекомендации некоей Анны Эпштейн они встретились с юным подпольщиком Ароном Зунделевичем, который подсказал гостям, со ссылкой на местную контрабандистскую практику, переодеться в религиозных иудеев, чтобы не обыскали. Саблин и Грибоедов наклеили пейсы, а субтильный Морозов в платочке изображал еврейскую девушку. Тот же юный мастер маскировки, получив связи в Германии, доставил от тамошних социал-демократов через Вильно типографское оборудование для легендарной типографии «Народной воли».

В октябре 1879 года Охранному отделению наконец удается «накрыть» типографию и арестовать Александра Михайлова и Арона Зунделевича, на время прервав подготовку к цареубийству. Зунделевич вернется из ссылки в 1905 году, а после угасания революционной волны отправится в Лондон, где проживет остаток жизни. В период Первой мировой он поддержит позицию II Интернационала, а о большевиках будет отзываться исключительно враждебно.

У Николая Чайковского ненависть к Государю также непротиворечиво перейдет в ненависть к большевикам. Эмигрировав из России, в 1878 году он участвует в создании Фонда русской прессы в Лондоне, затем перебирается в Финляндию, где в 1905 году принимает участие в знаменитой операции по доставке оружия финским сепаратистам на английском пароходе «Джон Графтон», а затем ездит по городам США с той же целью закупки оружия для бунтовщиков. В 1907 году он оказывается в Петропавловской крепости, но уже через год его выпускают, а затем оправдывают. Разгадка этого милосердия — в его статусе: он входит в совет Ложи Великого Востока народов России. Вместе с Керенским и московским городским годовой Михаилом Челноковым он трудится во Всероссийском союзе городов, который создан В. Кн. Николаем Николаевичем для мобилизации денежных средств на военные цели.

Пока Михаил Челноков общается с британским консулом в Москве Брюсом Локкартом, публицист Чайковский и юрист Керенский отстаивают «войну до победы» и одновременно всеми пропагандистскими силами подрывают авторитет монархии. После февраля Чайковский председательствует на Всероссийском съезде крестьянских депутатов, заседает в Петросовете (то есть как бы находится в оппозиции к брату своему Керенскому), выдвигается в Учредительное собрание. Но его планы срывает матрос Железняк, после чего Чайковский вступает в Комитет защиты родины и революции. Полгода спустя «защитник родины» становится главой марионеточного английского правительства Северной области в Архангельске, откуда эмигрирует — естественно, в Лондон. Туда же из США переезжает семья шведского землевладельца Конни Зилиакуса — организатора рейда «Джона Графтона», а его сын становится британским левым парламентарием и другом графа Бертрана Рассела.

Связями Чайковского в Англии и США пользуется в 1891 году ветеран «Земли и воли» Сергей Степняк-Кравчинский, совместно с «сочувствующим» журналистом Джорджем Кеннаном организуя в Бостоне американское общество друзей русской свободы (АОРДС). Однако главной фигурой в этом начинании становится главный редактор журнала Free Russia Лазарь Гольденберг, курсирующий между Лондоном и Бостоном. Общество, где поначалу доминируют аболиционисты и суфражисты (сторонники равенства прав женщин), в 1903 году получает средства от крупного бизнеса: в его состав входят четверо именитых банкиров, включая влиятельного Джекоба Шиффа. Поводом для этого, за счет пропагандистских усилий Гольденберга, становится кишиневский погром 1903 года. Год спустя Шифф организует финансовую поддержку Японии в войне с Россией. Именно японская разведка готовит рейд «Джона Графтона» при содействии грузинских теневиков братьев Деканозовых. В дальнейшем Гольденберг также переселяется в Лондон.

В 1905 году сбором средств на закупку оружия и боеприпасов для русских бунтовщиков активно занимаются еще два члена АОРДС — Феликс Волховский (в США) и Давид Соскис (в Великобритании). Журналист Давид Соскис — свою фамилию он приспосабливает на британский лад как Soskice — в январе 1905 года принимает в своем доме бежавшего из России Георгия Гапона, и здесь же, совместно с Джорджем Перрисом, сочиняют за него автобиографию «История моей жизни», укрепляя его в уже и без того неадекватной оценке собственной личности. В 1917 году Соскис оказывается в Санкт-Петербурге, и действующий предводитель «Великого Востока России» Керенский, возглавив правительство, назначает его главой своего секретариата. В свою очередь, Петр Рутенберг, спасший Гапона от полиции, а спустя два года убивший его в Озерках, при Временном правительстве возглавляет Полицейский департамент — после того, как ликующие толпы в Петрограде растаскивают архивы царской полиции и внешней разведки, а Литовский замок, главная городская тюрьма, сгорает дотла.

Уничтожение архивов заметает следы не только агентурной деятельности, но и теневых связей между британскими и российскими спецслужбами. Часть архивов спустя много лет доставляется из Лондона послом, бывшим меньшевиком Иваном Майским, который играет фатальную роль в судьбе многих советских дипломатов, оговаривая их в 1937-38 годах. Сын Давида Соскиса, Фрэнк, к этому времени станет депутатом парламента, а в правительстве Гарольда Вильсона — министром внутренних дел. Внук, Дэвид Соскис-младший, сейчас преподает в Оксфорде.

Иерархия ради анархии

Из вышесказанного очевидно, что позиция политических партий, изданий, популярных интеллектуалов по отношению к Первой мировой войне — агитация за победу или, напротив, «пораженчество» — не позволяет отделить зерна от плевел, вычислить среди участников политического процесса убежденных патриотов и напротив, «идейных» предателей. Причина в том, что как милитаризм, так и пацифизм был неоднороден: и в той, и в другой среде присутствовал «третий», внешний интерес, направленный на полное разрушение государства. При этом риторика, гибко меняющаяся в зависимости от ситуации, была разной для разных сословий и политических групп, но имела сходство в соблазнительности предлагаемых рецептов.

В левом спектре, в том числе и в тех кругах, которые поддерживали постоянные контакты с европейскими единомышленниками и заимствовали у них модели переустройства общества, уже в 1860-х гг. наметилось существенное размежевание.

Расхождение между русскими народниками и марксистами началось с публичной полемики между статусными русскими диссидентами середины XIX века и самими основоположниками того учения, на котором затем строилось советское государство.

Маркс считал Герцена дилетантом-популистом, а Ленин не видел в его крестьянской программе «ни грана социализма». Еще хуже была репутация Бакунина: он не только «не признавал диктатуры пролетариата», но и целенаправленно занимался дезорганизацией оргструктур, созданных пролетариями-марксистами. В советский период об этом конфликте упоминалось отнюдь не во всех справочных изданиях. Тем не менее его суть дела лапидарно, но точно была изложена в МСЭ: Бакунин создавал под эгидой Первого Интернационала тайное общество и «бешено боролся с Марксом».

В августе 1873 года Совет I Интернационала исключил Бакунина из своих рядов, а Маркс и Энгельс подробно изложили подоплеку этого исключения в статье «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество Рабочих».

Организация, носившее имя Альянса социалистической демократии (не содержащего каких-либо классовых терминов), и была тем тайным обществом с центром в Швейцарии, которое Бакунин создавал «под крышей» I Интернационала. Маркс и Энгельс характеризовали его так:

«Перед нами общество, под маской крайнего анархизма направляющее удары не против существующих правительств, а против тех революционеров, которые не приемлют его догм и руководства. Основанное меньшинством некоего буржуазного конгресса, оно втирается в ряды международной организации рабочего класса и пытается сначала захватить руководство ею, а когда этот план не удается, стремится ее дезорганизовать. Это общество нагло подменяет своей сектантской программой и своими ограниченными идеями… программу и стремления нашего Товарищества: оно организует внутри открыто существующих секций Интернационала свои маленькие тайные секции, которые повинуются единым директивам и которым поэтому путем заранее согласованных действий нередко удается забрать секции Интернационала в свои руки. В своих газетах оно обрушивается на всех, кто отказывается подчиняться его воле; и, по его собственным словам, разжигает открытую войну в наших рядах… не отступая ни перед каким вероломством; ложь, клевета, запугивание, нападение из-за угла. Наконец, в России это общество подменяет собой Интернационал и прикрываясь его именем, совершает уголовные преступления».

Для иллюстрации сектантской программы Маркс и Энгельс цитируют суждения Бакунина о «единственном революционном классе»: «Разбой — одна из почетнейших форм русской народной жизни. Разбойник — это герой, защитник, мститель народный; непримиримый враг государства и всякого общественного и гражданского строя, установленного государством; боец на жизнь и на смерть против всей чиновно-дворянской и казенно-поповской цивилизации…» Авторов возмущают советы Бакунина русской молодежной аудитории — «стать коллективным Стенькой Разиным», а для этого бросить школы, а также формула «мы должны не учить народ, а бунтовать его».

Но дело не только в теории, но и в практике: «В Италии Альянс является не «рабочим союзом», а сбродом деклассированных элементов. Его секциями руководят адвокаты без клиентуры, врачи без пациентов, студенты из биллиардных, коммивояжеры, а чаще журналисты с сомнительной репутацией… Во Франции г-н Буске совмещает функции старшего бригадира полиции с функциями разъездного агента женевских раскольников… Деятельность Фанелли в итальянском парламенте ограничивалась высокопарным восхвалением Мадзини… Португальский альянсист Мораго — «профессиональный картежник», а его собрат Сориано — профессор тайных наук (sic).

И уже совсем откровенно: «Мораго основал альянсистскую группу из наихудших буржуазных и рабочих элементов, навербованных в рядах франкмасонов. Эта новая группа… попыталась организовать Интернационал в виде секций, которые должны были под ее руководством служить планам графа де Пенише и которых этому интригану удалось вовлечь в предприятие, имевшее единственной целью поставить его у власти…»

Как писал Бакунин в письме одному из сторонников, «Альянс должен с виду существовать внутри Интернационала, в действительности же стоять несколько в стороне от него, чтобы лучше наблюдать за ним и руководить им». По этому поводу Маркс и Энгельс пишут: «Опираясь на эту франкмасонскую организацию, о существовании которой ни рядовые члены Интернационала, ни их руководящие центры даже не подозревали, Бакунин рассчитывал, что ему удастся на Базельском конгрессе в сентябре 1869 г. захватить в свои руки руководство Интернационалом…»

Маркс и Энгельс подозревают, что Бакунин, делегируя убийце Сергею Нечаеву мандат представителя Интернационала, намеренно «подставляет» его руководство — с целью захватить контроль над организацией, заместив его структурой совершенно иного типа, где члены делятся на «посвященных» и манипулируемых, а классовый состав представлен не создателями материальной стоимости, а представителями теневой экономики и люмпенами (босяками).

«Мы имеем только один отрицательный неизменный план — беспощадного разрушения. Мы прямо отказываемся от выработки будущих жизненных условий как несовместной с нашей деятельностью». Цитируя эти слова Бакунина, Маркс и Энгельс суммируют его кредо: «Анархия превращается уже во всеобщее всеразрушение; революция — в ряд убийств, сначала индивидуальных, затем массовых; единственное правило поведения — возвеличенная иезуитская мораль; образец революционера — разбойник…»

Далее авторы отмечают, что в Европе бакунинская организация с подобным кредо вполне устраивает буржуазию. «Вся либеральная и полицейская пресса открыто встала на их сторону; в Англии их поддержали буржуазные республиканцы, в Италии — свободомыслящие догматики, предложившие основать под знаменем Стефанони «универсальное общество рационалистов» (монастыри для атеистических монахов и монахинь и т. п.), организацию, по уставу которой в зале заседаний устанавливается мраморный бюст каждого буржуа, пожертвовавшего 10 000 франков, в Германии — со стороны бисмарковских социалистов…»

И марксисты, и бакунинские квази-анархисты идейно и материально зависят от англичан (Интернационал базируется в Лондоне). И те, и другие призывают к свержению существующего строя. Но в представлении подлинных красных, власть морально разложившихся монархий должна смениться властной машиной рабочего народа. По Бакунину, однако, освобождение рабочих усилиями самих рабочих должно произойти «без какого бы то ни было авторитарного руководства, даже и такого, которое избрано и санкционировано рабочими».

Такой образ будущего общества без власти вполне созвучен герценовской утопии — как и основанной на нем программе «Народной воли», где в числе требований — «широкое областное самоуправление, обеспеченное выборностью всех должностей, самостоятельностью мира и экономической независимостью народа; самостоятельность (крестьянского) мира, как экономической и административной единицы; принадлежность земли народу; полная свобода ассоциаций; всеобщее избирательное право; замена постоянной армии территориальной». И ни слова ни о буржуазии, ни о пролетариях позаимствованный у Герцена сценарий отказывает России в индустриальном будущем. Она должна быть отсталой — как Индия.

Приятели Герцена в своих письмах не скрывают своей принадлежности к тайным обществам. Так, его итальянский друг Леопольдо Спини жалуется: «Когда развалины бедной Италии будут скреплены цементом, мастер-каменщик окажется ненужной помехой, паразитом-трутнем, который должен быть изгнан из улья. Все это так, но сначала он является необходимым элементом премьером в опере».

От этих откровений о роли масонства Спини переходил к претензиям к Ватикану: «О, этой папа! Он перешел все границы, и я ему этого не прощу… Если бы он созвал в Риме Национальное собрание и провозгласил свободу, освобождение народов, он стал бы могучей, высшей силой». Точно с таким же демагогическим ультиматумом обращался Бакунин к Александру II в брошюре «Пугачев, Романов или Пестель»: государь, объяви «само себя управление», и души мы в тебе не будем чаять! И что мог ответить либеральный монарх человеку, уже стократно проклявшему любое и всякое государство, а свое кредо выразившему в подчеркнуто антихристианском, гностическом тезисе о равенстве энергии разрушения энергии созидания?

«Само себя управление» было главным мотивом Марии Спиридоновой, с дебоша которой на V Всероссийском съезде Советов начался мятеж левых эсеров в июле 1918 года. Она возмущалась централизацией власти в разоренной стране, требуя вместо нее «беспредельной свободы выборов, игры стихий народных» — тогда, дескать, и родится творчество, новая жизнь, новое устроение и борьба». Ее интеллектуальным наставником был мистик Аполлон Карелин, одновременно член ЦК левых эсеров и глава ложи тамплиеров в Москве. Когда большевикам приписывают полную дезорганизацию судебной власти после Октября, не упоминается, что министром юстиции в первом коалиционном правительстве был еще один «самоуправленец» Исаак Штейнберг.

Тайные общества в СССР были запрещены, но имена Герцена и Бакунина, не говоря об именах народовольцев, остались не только в революционном «пантеоне», но и в учебниках литературы и истории. Вместе с ними осталось наследие их философского яда, который начал вновь воспроизводиться буквально с первых лет возникновения так называемого «шестидесятничества». В частности, «соединение Маркса с Герценом» проповедовал М. Я. Гефтер и его школа — вместе с реабилитацией так называемых «правых большевиков». Этот рецепт, противоречивший самой истории левого движения в России и мире, имел единственной целью создание противовеса сближению государства и церкви, наметившегося в годы Второй мировой войны. Это была смыслоразрушающая операция, результаты которой дожили до Третьей смуты — когда снова одним из главных демагогических тезисов оппозиции (позиционирующейся как «левой») стало освобождение от всяческого «гнета», в том числе от призыва в союзную «постоянную» армию и ее замена на «территориальную»…

Регенерация философского яда и его проникновение в дискурс общественных наук происходит сразу же после того, как — аналогично середине 19 века — глава государства с «новым мышлением», страдая комплексом недостаточного личностного масштаба, подвергает хуле результат деятельности своего предшественника и намеренно пересматривает его подходы. Ахиллесова пята Хрущева — его догматическая антирелигиозность — хорошо видна извне, и сразу же используется в той островной империи, где геополитический опыт передается из поколения в поколение в аристократических родах. Граф Бертран Рассел, родной внук премьера Джона Рассела, потомственный земельный олигарх, становится для Хрущева новым Марксом и Энгельсом. Религию, говорит он, заменит наука. И Хрущев верит ему, следует его рекомендациям, ищет с его помощью других «европейских гуманистов», и главным признаком гуманизма в его представлении является атеизм. И ему невдомек, что граф Бертран Рассел, отвергая традиционные религии, высоко ценит так называемое эзотерическое христианство. От этой дружбы, через кукурузные поля, дорога ведет в антииндустриальный Римский клуб.

Научные сотрудники, которым предстоит разрушить СССР, прослывут потом «гарвардскими мальчиками в розовых штанах». Однако учиться мальчики начинали в Лондоне, в том числе в учреждениях, которые прямым текстом именуются королевскими. И именно в Лондон в 1984 году отправится Горбачев, чтобы затем начать демонтаж братских партий Восточной Европы и заодно — мировой коммунистической системы. Во что он верит? На тот момент, по его словам — в «живое творчество народа», в «само себя управление».

По следам лжемессий

В британских парламентских кругах, как пишет М. Партридж, Герцен был ближе всего к чартистам, которые отстаивали полную свободу слова, собраний и вероисповедания. К чартистам принадлежал будущий премьер Бенджамин Дизраэли. Дважды неудачно выдвигавшийся в парламент от партии вигов, он перешел к тори, был избран в парламент и энергично занялся трансформацией идеологии консерваторов с целью ее «приближения к народу» и привлечения свежих умов в ее ряды.

Бенджамин Дизраэли крещен в англиканской церкви — как и его отец-драматург, поссорившийся с раввинами из-за их чрезмерно строгих предписаний. В то же время в споре с депутатом-ирландцем Дэниелом Расселом он применил исторический аргумент: «В те времена, когда предки уважаемого джентльмена были островными дикарями, мои предки проповедовали в Храме Соломона».

Самым значительным предком в его родословной считался Исаак бен Соломон Израэл и, придворный врач египетской династии Фатимидов (IX век). Этот предок был свидетедем распада империи, после которого религиозные наследники Фатимидов, исмаилиты, оказались в суннитском окружении и прибегли к самосохранению посредством диссимуляции (сокрытия) своих взглядов. Сохранив крошечный плацдарм — крепость Аламут, исмаилиты в XI–XIII вв. наводили ужас на соседей, получив прозвание ассасинов (их агенты, проникая во дворцы султанов и ничем не выдавая себя, осуществляли убийства, сотрясая весь исламский мир).

У Бенджамина Дизраэли (формальное христианство которого облегчило ему начало карьеры), как и у его отца, был большой интерес к истории Ближнего Востока: в частности, он написал роман «Удивительная история об Алрое» о жизни и гибели первого еврейского лжемессии Менахеме Аль-Рои, который в 1121 году устроил вооруженное восстание против сельджукского шаха Муктафи в городе Амадия, на пути из Хазарии в государство крестоносцев. Называя себя царем Иудейским, он собирал соплеменников для похода на Иерусалим, но был казнен султаном. Менахем аль-Рои был мошенником во втором поколении: его отец Шломо тоже бунтовал, выдавая себя среди горских евреев за пророка Илию. Однако этот персонаж был интересен Дизраэли как исторический прецедент в контексте англо-турецкого соперничества.

Авантюрный роман молодого политика был идеологическим продуктом, как и более поздний роман «Танкред, или Новый крестовый поход» (1847), герой которого, молодой аристократ, уезжает в Палестину, чтобы вернуть христианской церкви ее иудейскую первооснову (подлинный источник европейской цивилизации, по мнению Дизраэли) и тем самым влить новую силу и новую нравственность в христианство. Уже став премьером, Дизраэли высказывал весьма оригинальные религиозные суждения — по его словам, иудеи сделали честь христианам, убив Христа.

Примечательно, что еще один роман Дизраэли назывался «Падение иезуитов». Он эпатировал католиков, не забывая подчеркнуть, что его предки были вынуждены переселиться в Италию из Испании.

Слияние иудаизма с христианством в этот период было популярно в реформистских кругах британского еврейства, которые финансировали богатые выходцы из Европы, особенно из Венеции. В то же время именно Англия (где в XVII веке еврейская община едва превышала 400 человек) становится центром борьбы за права евреев во всем мире.

В 1868 году Дизраэли впервые избирают премьером, но после всеобщего голосования по новым законам, которые он сам и лоббировал, он проваливается. В 1874 году он на шесть лет становится главой правительства, и вносит совершенно особый вклад в соотношение сил в мире. В 1875 году он на кредит Л. И. Ротшильда выкупает 44 % акций управляющей компании Суэцкого канала. В 1876 году по его инициативе королеве Великобритании был присвоен титул императрицы Индии, за что Дизраэли был возведен в звание лорда Биконсфилда. И наконец, в 1878 году на Берлинском конгрессе в результате интриг Дизраэли был пересмотрен Сан-Стефанский договор, который должен был легитимировать господство России на Балканах. Решающим инструментом давления на Россию стал вопрос о правах евреев. Александр Горчаков напрасно пытался объяснить, что восточноевропейским евреям нельзя предоставить такие же права, как английским или французским: «это совсем не такие евреи». Было бессмысленно внушать неприязнь к контрабандистам Дизраэли, дед которого сделал состояние на торговле кораллами.

Зато для левых европейских диссидентов, осевших в Лондоне, Дизраэли был вполне приемлемой политической фигурой. Затаив обиду на вигов, он перехватывал у них социальную риторику, и в книге «Две нации» подвергал осуждению эксплуатацию труда капиталом — но в качестве идеального общества предлагал не социализм, а старое патриархальное, по его версии, более справедливое общество.

В рамках партии он в 1841 году создал группу «Молодая Англия», модель которой стала образцом для новых политических движений как в империях Европы, так и в их национальных окраинах. Для Мадзини она стала прообразом «Молодой Италии». Затем появились «Молодой Египет», «Молодая Босния», «Молодая Сербия», «Молодая Албания» — наряду с «Молодой Турцией» и «Молодой Германией».

Изучая сегодняшние молодежные движения, возникающие, как грибы, в разных странах мира и сотрясающие целостность и экономические ресурсы государств, уместно вспомнить о британских манипуляциях времен Пальмерстона и Дизраэли. Тем более что тогда существовал и проект «Молодой России», причем он был одним из ранних. В 1862 году студент Петр Заичневский распространил прокламацию с таким названием, которая открывалась эпиграфом из Герцена. Сам Герцен от нее отмежевался — уж слишком прямым текстом в ней призывалось к террору: «Выход — революция, кровавая и неумолимая, которая должна изменить радикально все, без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы… Бейте императорскую партию не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам. Помни, что будет не с нами, тот будет против; кто против, тот наш враг». Эту формулу ложно приписывают большевикам.

Почерк «школы Дизраэли» интересующиеся потомки (которых мало: фигура Заичневского почти забыта) смогли бы оценить по тем рекам крови, которые пролились на европейском континенте в Первую мировую. Причем не только в боях между имперскими армиями, но и в последующих войнах между новообразованными государствами, в гражданских войнах и этнической резне внутри них.

В прокламации «Молодой России» речь шла не только о праве на самоопределение, которое в 1910-х годах с легкой руки Вудро Вильсона станет общим местом международного права:

«Мы требуем изменения современного деспотического правления в республиканский — федеративный союз областей, причем вся власть должна перейти в руки Национального собрания и Областных собраний. Национальное собрание должно состоять из выборных от всех областей, и Областные — из представителей каждой области… Каждой области предоставляется право по большинству голосов решить вопрос о том, желает ли она войти в состав федеративной республики или нет. Что касается Польши и Литвы, то они получают полную самостоятельность».

О том, какая участь могла ждать Россию, если бы партия с таким названием получила власть, можно было судить по Османской империи, где султан Абдулхамид был свергнут «Молодой Турцией». Она вышла на сцену далеко не сразу: этому предшествовали изменения конституции в 1876 году при султане Мураде V, который был членом масонской ложи; после войны, в которой русским войскам было позволено занять Балканы — и как раз в интересах Лондона, столкнуться с Австро-Венгрией — чтобы затем отступить; наконец, после мятежа аль-Ураби в Суэце, который стал поводом для введения британского флота и вынудил османов сначала уступить канал, затем отказаться от Судана, а затем и пожертвовать уже все африканские владения.

«Молодая Турция» зовет к обновлению, объединяя в своих рядах (сплотившихся в масонской ложе «Ризорта» в Салониках) всех представителей национальных меньшинств… Эммануэль Карассо, основатель Оттоманского общества свободы и глава ложи «Ризорта» в Салониках, символизирует, как этнический еврей, толерантность нового движения, вместе с курдом Абдуллой Джевдетом и болгарином Талаат-пашой. Империя модернизирует политическую систему, отступает перед напором свободомыслия, В Стамбул приезжает Теодор Герцль, рассматривая Турцию как одну из возможных территорий для создания на одном из островов еврейского государства. А в то же время советник султана Абдулхамида, сириец Рашид Рида, призывает султана ввести шариат и пугает мир проектом Всемирного халифата.

«Исламист» Рашид Рида был учеником Джамаля ад-Дина аль-Афгани, который в Индии посвящал Блаватскую в халдейскую нумерологию, в Париже печатал антибританские опусы, в Каире наставлял на модернизацию османского наместника, а одновременно вместе с послом Англии, лордом Кромером, состоял в ложе «Восточная звезда» вместе с харизматиком-сектантом Бахауллой, исполнявшим аналогичные функции по подрыву Персидской империи.

Потом султан Абдулхамид будет низложен, в Стамбуле откроется турецкая ложа «Великий Восток», к власти придет партия «Единство и прогресс», созданная младотурками. В первом правительстве — 35 масонов. Командующим флотом Оттоманской империи становится английский адмирал, личный банкир королевской семьи Эрнст Кассель, английские советники контролируют центральный банк, министерства финансов, внутренних дел и юстиции.

Но потом выяснится, что Карассо за спиной у правительства получает доходы не только от поставки зерна, но и от распродажи оружия — в партнерстве, в частности, с неким Александром Парвусом, официально представляющим интересы Германии. А посол Англии Джерард Лаутер и глава резидентуры английской разведки Джилберт Клейтон займутся распространением слухов о еврейско-масонском заговоре. А партнер Парвуса Владимир Жаботинский вместо поддержи турок против русских займется созданием еврейского «легиона», наоборот, против турок. В 1919 году лидеры младотурок пойдут под трибунал за массовые расстрелы, Карассо благополучно скроется в Италии, Рида — в Аравии, а от могучей державы останется окровавленный кусочек.

В Египте движение «Братья-мусульмане», основатель которого Хасан аль-Банна учился у последователей аль-Афгани, во главу угла своей идеологии поставило исламское самоуправление — и поэтому в неангажированных энциклопедических источниках называлось «возрожденческим», но никак не фундаменталистским. Местом рождения этого движения была британская зона Суэцкого канала. Сегодня мы видим, как справляется с государственным управлением эта партия после десятилетий подполья — несмотря на численность и широкую поддержку населения. Ее допустили до власти тогда, когда вновь потребовалось разрушить и ограбить страну, мечтавшую об индустриальном прогрессе и о собственной ядерной энергетике. И с «Братьями» происходит совершенно то же, что с младотурками — интернациональные персоны вроде Мохаммеда эль-Барадеи помогают им прийти к власти, а затем загоняют в угол. При этом одни и те же силы управляют условными «красными и белыми» — светскими и исламскими революционерами.

Заход с правого фланга

В полемической статье на портале Slon.ru либеральный публицист О. Давыдов доказывал, что в спасении Государя Николая II не были заинтересованы не только исполнители казни, подчинявшиеся Я. М. Свердлову (Ленин настаивал на открытом суде над свергнутым монархом), но и британская корона, не проявившая к его судьбе никакого участия. У короны действительно были основания и для незаинтересованности в сохранении легитимности, и в сокрытии дипломатических тайн. А. А. Терентьев в журнале «Однако» воспроизводил фразу Ллойда Джорджа: «Царь — это символ единой могущественной России. Именно ему в секретных соглашениях мы обещали передать проливы и Константинополь, и было бы верхом безумия принимать его в Британии».

Следует, впрочем, заметить, что в уничтожении Романовых, гарантирующем молчание как их самих, так и их ближнего круга, не были заинтересованы и многие бывшие чиновники и политические деятели, принадлежавшие к правому лагерю. «Право-левая игра» в высших общественных кругах игралась на двух несложных нотах: одна была антигерманской.

В середине XIX века в Египте, Греции и на Кипре развивается деятельность Африканской ложи, в которой проходит посвящение Елена Блаватская. Со своими «гуру» она знакомится в Александрии, а затем в Лондоне, откуда вместе с ними отправляется в путешествие по Индии. Свои репортажи она публикует в «Московских ведомостях», редактируемых Михаилом Никифоровичем Катковым — бывшим членом кружка Станкевича, с началом Крымской войны из либерала становящегося «реакционером», а при Александре II — знаменем правой оппозиции. Несмотря на декларируемые правые взгляды, он критикует «справа» нашумевший роман-памфлет Н. С. Лескова «Некуда», где создается коллективный карикатурный образ русских нигилистов: он по его пониманию недостаточно патриотичен. Несколько лет Лескова никто не печатает.

Но тот же реакционер Катков в 1859 году навещает в Лондоне своего старого знакомого по кружку Станкевича — Александра Герцена. А два года спустя ссужает старого знакомого Бакунина внушительной суммой денег, что позволяет ему бежать с места ссылки через Японию в тот же Лондон.

При Александре III главными публицистическими мишенями Каткова становятся министры немецкого происхождения — глава МИД Николай Карлович Гирс и министр финансов Николай Христианович Бунге. В этот период использование СМИ в целях лоббизма становится практикой. На Гирса Катков возлагает ответственность за провалы на Балканах, он уличается в чрезмерных уступках Германии и Австро-Венгрии. Фактически Катков сочетает антитурецкую риторику с антигерманской, что вполне соответствует интересам Англии.

На место Гирса консервативное издание прочило главу Азиатского департамента МИД И. Зиновьева. Однако фактически новым главой МИД в 1895 году стал масон 33-й степени Алексей Лобанов-Ростовский.

В свою очередь, место Бунге, к восторгу правой прессы, уже в 1887 году занял выпускник Тверской духовной академии, математик Иван Вышнеградский. Он прославился фразой «недоедим, но вывезем» (о зерне, импорт которого при нем увеличился вдвое). В мемуарах С. Ю. Витте описана история обвинения Вышнеградского в получении взятки в размере 500 000 франков от Ротшильда при заключении в Париже займа. Потом министр оправдывался, что он «ни при чем»: дескать, Ротшильд отстранил от участия в займе конкурирующую банкирскую группу Госкье, которая предварительно заручилась его согласием на участие в выгодном проекте, и тогда Вышнеградский действительно попросил Ротшильда выплатить ему 500 000 франков, но всю сумму перевел обиженному Госкье. Это, впрочем, не объясняло мотивов его собственного выбора.

С 1896 года «Московские ведомости» редактирует Владимир Андреевич Грингмут, который затем совместно с А. С. Шмаковым создает Русскую монархическую партию. После погромов в Кишиневе и Харькове, которые становятся толчком для резкой политической активизации еврейства в России, как газета, так и сами правые организации становятся возмутителями спокойствия с правой стороны спектра, что отзывается негодованием в мировых СМИ. Существенный вклад в это раскачивание вносят спецслужбы России, в тот период пораженные болезнью коммерциализации.

Распространение «Протоколов сионских мудрецов» различные авторы, в том числе и не ангажированные, приписывают заместителю директора Департамента полиции И. И. Рачковскому, который также, как утверждается, опекает правых публицистов, в частности, «перековывает» Л. А. Тихомирова из народовольца в монархиста (Ю. Давыдов предлагает другую интерпретацию, связанную с болезнью ребенка, но она сама по себе не объясняет резкой смены воззрений).

Современные авторы (Р. Ш. Ганелин. Э. С. Макаревич) относят Рачковского к «столпам политического сыска». Его биография между тем весьма причудлива: он начал работать агентом полиции после того, как был уличен в связях с неким Семенским, подозревавшимся в укрывательстве террориста Л. Ф. Мирского после его покушения на шефа жандармов Д. Р. Дрентельна. В том же 1879 году Рачковский становится редактором газеты «Русский еврей». С 1883 он работает в Петербургском охранном отделении под руководством Г. П. Судейкина, который завербовал ранее крупного деятеля «Народной воли» С. П. Дегаева, убедив его в том, что сам является сторонником конституционно-монархического строя.

Как Судейкин, так и Рачковский мотивированы карьерным ростом. Обоим мешает министр внутренних дел Плеве. В 1883 году Судейкина убивает сам Дегаев (которого в этом якобы убеждает еще не перековавшийся тогда Тихомиров), а Рачковский делает себе имя в так называемом «деле динамитной мастерской», где фиктивную террористическую организацию для нападения на Александра III во время визита в Париж готовит его агент Аркадий (Арон) Ландезен. «Спасши» государя, Рачковский занимается коммерческим лоббизмом — через И. Л. Горемыкина проталкивает проект Англо-русского синдиката. В то же время он хорошо знаком с Папюсом — главой парижской ложи мартинистов, который посвятит в эту ложу сначала В. Кн. Николая Николаевича, а затем и Николая II. В 1902 году Плеве представляет государю рапорт о сомнительных финансовых делах Рачковского, после чего амбициозного генерала увольняют. Убийство Плеве в 1904 году осуществляет агент Рачковского Евно Азеф — который, по убедительным данным Б. Николаевского, вполне комфортно сочетает агентурную деятельность с террористической, рассчитывая сделать финансовую карьеру после падения монархии. И тот же Рачковский, заработавший себе на крупное имение явно не за счет жалованья, опекает Георгия Гапона — вплоть до того момента, когда провокатора Кровавого воскресенья охватывает бред преследования, и он задумывает убить своего куратора — и именно тогда его самого убивает Рутенберг.

Независимо от того, кто в действительности сочинил «Протоколы», стереотип «раскачивания лодки» в 1899–1905 годах построен на целенаправленном стравливании русского и еврейского этнического национализма. Дело М. Бейлиса — в отличие от шпионского дела А. Дрейфуса во Франции, не государственное, а сугубо бытовое — как по заранее написанной программе, раскалывает интеллигенцию на два непримиримых лагеря, которые пресса еще больше противопоставляет, навязывая выбор одной из сторон. Та же этническая подоплека приписывается убийству В. Кн. Сергея Александровича, в устранении которого фактически заинтересован его заместитель, соперник и любовник его супруги В. Ф. Джунковский. У этого дела также есть имущественная сторона: великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра государыни, курирует Императорское Православное Палестинское общество…

Коммерциализация силовых структур и их раскол на кланы — признак стратегической уязвимости империи, при которой масштабные военно-политические планы крайне опасны. По этому же признаку будут судить о состоянии элит Советского Союза в тот период, когда Политбюро при дряхлом Брежневе и не определившемся преемнике будет решать вопрос о введении войск в Афганистан. И как раз в тот же период будут муссироваться слухи о существовании в КПСС «интернационального» и «русского» крыльев, а в публицистике, с подачи А. Н. Яковлева, будет возбужден бесконечный спор между новыми поколениями честных западников и славянофилов. А после присоединения СССР к Хельсинкскому акту, которое удивило даже Киссинджера, уже напрашивается использование того же еврейского вопроса для раскола как правящих элит, так и интеллигенции. А после 1991 года, когда ветераны госбезопасности завалят книжные полки мемуарами — нисколько не объясняющими, как они проворонили страну, окажется, что некоторые гении политического сыска уже удобно устроились кто в Мост-банк, кто в Менатеп-банк, а та их агентура, что распускала в 1989-90 годах слухи о еврейских погромах, сорвала финансовый и политический куш на распаде страны.

В 1995 году принадлежавший тогда «Мост-банку» телеканал НТВ в рамках предвыборной кампании транслирует «историческое исследование» Евгения Киселева о событиях 1917 года. «Козырь» пропагандистского продукта — пломбированный вагон, в котором лидеры большевиков прибывают в Россию вместе с сионистами.

«Особо чувствительный» этнический вопрос становится в контексте революции либо предметом спекуляций, либо умолчания. И следовательно, будет использоваться еще не раз в манипуляциях на «красно-белой» теме.

Пломбированный вагон фигурировал во многих исторических свидетельствах, как и факт родства авантюриста Александра Парвуса с одним из спонсоров большевиков, а затем главой Госбанка Я. С. Ганецким, как и факт банковской деятельности в США родного брата Я. М. Свердлова — в офисе американской международной корпорации, где базировался банк Шиффов и проводил свои совещания стратег расчленения России, советник президента Вудро Вильсона Эдвард Мэндел Хаус.

И в то же время другой брат того же Свердлова Зиновий Пешков, работал в штабе Колчака, а затем в Париже добился признания Сибирской республики Францией — где потом и сделал военную карьеру.

И в то же время при обсуждении раздела России на зоны влияния (Париж, 23 декабря 1917) представители стран Антанты, деловито обсуждая раздел России на оккупационные зоны, предлагали для содействия монархистскому Южно-русского союзу Каледина-Алексеева привлечь средства еврейских общественных организаций. Из архива лорда Альфреда Мильнера: «Лорд Сесил… отметил огромную трудность с получением рублевой валюты для финансирования южной России и предложил использовать для этого евреев Одессы и Киева через дружественно настроенных евреев Западной Европы вроде сионистов».

Лорда Мильнера считают подлинным автором декларации Бальфура, передавшей еврейским поселенцам права на земли в Палестине. Но эта личность была отнюдь не либеральной, а классической аристократической, колонизаторской пробы, а соучрежденный им «Круглый стол» — не правозащитным НПО, а клубом промышленных гигантов. «Я националист, а не космополит. Я патриот Британской расы, а если я империалист, то только в связи с предназначением Британии». - определял себя Кромер. «Деятели вроде сионистов» для него служили лишь одним из инструментов достижения имперских целей (его коллега по «круглому столу» Ян Сматтс пренебрежительно сравнивал еврейских колонистов в Палестине с бурами в Южной Африке). Европейские левые для него — другой, самостоятельный полезный инструмент, поэтому Мильнер состоял еще и в лондонском Фабианском обществе, которое существует и поныне.

Точно так же в период поздней перестройки вопрос о евреях-отказниках станет инструментом популяризации академика А. Д. Сахарова, а погромные слухи — средством вымывания кадров, прежде всего технических, и отнюдь не все эти кадры смогут применить себя по квалификации в Израиле и США: многие будут признаваться потом, что стали жертвами информационной кампании, на которой совсем другие вполне расчетливые лица делали бизнес.

Уязвимое православное меньшинство

«Третья сторона», которая (словами Герцена) не относила себя ни к западникам, ни к славянофилам, но манипулировала обоими полюсами, а затем, закономерно — красными и белыми, использовала не только средства финансистов и предпринимателей-евреев. Помимо этнических меньшинств, в России и в соседних славянских странах, существовало еще одно «предрасположенное» — или, как сказали бы современные технологи информационных войн, «уязвимое» сообщество — староверы.

Мануэль Саркисьянц в книге «Россия и мессианизм» упоминает о том, что уже в 1905 году Центральный Комитет марксистской РСДРП пользовался особняком дочери богатого старовера А. Хлудова — Варвары Алексеевны. Горький писал о семье С. Т. Морозова:

«У этих людей «мозги набекрень», но это настоящие праведники, неисчерпаемой равнинной русской тоски… о каких-то высотах».

В то же время очевидно, что примыкание старообрядцев к революционным партиям не могло быть только результатом мгновенного «поворота мозгов». Это был длительный и не только стихийный процесс.

«Идея союза между радикальной интеллигенцией и старообрядцами восходит, вероятно, к Дурнову (члену кружка петрашевцев, который перестал существовать в 1848 году), возможно, к декабристам, и вне всякого сомнения — к Герцену и всему лондонскому кружку эмигрантов. Герцен еще в 1851 году считал возможным то, что из раскольничьих скитов выйдет народное движение национального и коммунистического характера», — пишет М. Саркисьянц. Автор цитирует выдержки из статей Герцена в «Колоколе», обращенных к староверам, «в клевету гонимым»: «Нет, ваша… церковь не выше их образованием… только ниже их жизнью. Их убогие… иноки делили все страдания народа, но не делили награбленной добычи. Не они помазывали миром петербургских царей, не они проповедовали покорность помещикам, не они кропили войска, благословляя на неправые победы».

С 1862 года начался выпуск специального приложения к «Колоколу» для старообрядцев, — «Общее вече», где Николай Огарев писал, что революционную интеллигенцию и старообрядцев объединяет стремление создать царство правды на земле.

Старообрядческую тему в «Колоколе» курировал Василий Иванович Кельсиев, дворянин с кавказскими корнями, работавший бухгалтером в Русско-американской компании, а в 1859 году явившийся в британское консульство за политическим убежищем. В 1860 году он опубликовал собрание русских правительственных документов о старообрядцах «для объединения усилий во имя революции». В Лондоне его опекает поляк-эмигрант Артур Бенни; вскоре Кельсиев переезжает из пригорода на Олбани-стрит.

Как пишет Е. Л. Рудницкая, «в октябре 1863 года в Архангельской области распространилось воззвание «К русскому народу», написанное славянскими буквами и названное местными жителями молитвой… книготорговец Бергер, связанный лично с Герценом, прислал из Стокгольма эту прокламацию на имя местного купца Руста». «Молитва» была адресована не только деревенским жителям: Руст «раздавал ее русским промышленникам». Более того, в октябре 1861 года Кельсиев договаривается с главой католической (!) миссии в Европе С. Джунковским о создании типографии в Гаммерфесте: этот порт был удобен для распространения литературы, так как «сюда каждое лето ходят с хлебом беломорцы, почти все — беспоповцы поморского согласия».

В 1862 году Кельсиев прибыл в Россию с паспортом на имя турка Василия Яни, вместе с ним в Москве оказывается Артур Бенни. Их деятельность по изготовлению листовок «Русская правда» в романе Н. С. Лескова «Некуда» изображена иронически. Однако главной целью Кельсиева являются не проклмации, а встречи с раскольниками. В Лондон он возвращается с триумфом, закатывая банкет по случаю юбилея «Колокола».

Между тем исторические изыскания кавказца с турецким паспортом находят признание в консервативном «Русском вестнике». Кельсиеву только этого надо: он отправляется на юг России, привозит в Лондон донского атамана-раскольника Гончарова, которого знакомят не только с Герценом, но и с министром иностранных дел Франции Э. Тувенелем. Затем Кельсиев и Гончаров создают колонию близ Константинополя, и «турецко-подданного» историка раскола делают атаманом. Более прозорлив старообрядческий епископ Пафнутий (Овчинников): после встречи с Герценом в Лондоне он запрещает своей пастве вступать в отношения с лондонскими безбожниками.

Безбожник Кельсиев маскируется под христианина. Он говорит старообрядцам в Добрудже в 1864 году: «Христолюбивое воинство наше пойдет на Москву, выборных от народа на Земский Собор скликать… за землю святорусскую, за народ… Божий… Чтобы досталась народу Земля и Воля… Чтобы царствовала своя правда, а не чужая кривда… Ибо за ближних своих душу покласть… Казенная мироедная власть проходит, мирская народная приходит, иностранная исчезнет, святорусская наступает…».

По оценке М. Саркисьянца, старообрядческий проект был не побочным, а системообразующим у «радикально-либеральных» эмигрантов. Он отмечает, что проекты опорных точек «Земли и Воли» географически совпадали с местами концентрации староверческого населения, а первоначальная «Земля и Воля» (1861) «была создана по аналогии с первой церковной организацией староверов-поповцев — т. е. с одним центром в Российской империи, вторым же — за границей, в Лондоне, вокруг Герцена».

Александр Михайлов, руководивший петербургской структурой «Народной воли», несколько лет прожил в Саратовской губернии среди староверов-беспоповцев, и там «не только сделался даже внешне неотличим от своих новых собратьев, усвоив их образ жизни и мировоззрение, но также снабжал коллег-революционеров старообрядческими текстами, чтобы тем было откуда черпать аргументы». Вера Фигнер писала в мемуарах, что «специальной группе в составе Народной Воли было поручено, под видом «христианского братства», вести антиправительственную пропаганду среди староверов и сектантов, используя религиозные аргументы».

Мы уже упоминали о том, кто для Михайлова был самой авторитетной личностью в подполье. М. Саркисьянц подтверждает это лишний раз: «Марк Натансон, один из старейших социалистов-революционеров, говорил о старообрядцах и сектантах как о союзниках революции».

В 1867 году Кельсиев добровольно сдается на границе русским властям, пишет покаянную «Исповедь», в которой отказывается от нигилизма, и получает возможность продолжить свою публицистическую деятельность в правой прессе — в том числе у Каткова. После этого «нигилисты», негодуя, прерывают контакты с ним. В отличие от непосвященных, Герцен их сохраняет: более того, когда в Россию, с посещением Москвы и Киева, на полгода (!) отправляется экс-парламентарий Чарльз Дилк (накануне издавший книгу «Greater Britain»), он получает рекомендации от Герцена к Кельсиеву. Сэру Чарльзу Дилку так необходимо получить контакты с «передовыми людьми» в России, что он специально заезжает в Женеву, где в тот момент находится Герцен.

Принцип перевертыша

Период премьерства Бенджамина Дизраэли совпадает с резкой поляризацией российской периодической печати на два лагеря. Как левым, так и либералам противостоит романтическое экспансионистское течение, крепнущее на фоне успехов России в турецких войнах. Этот, казалось бы, вполне естественный процесс вовлекает, однако, обученных в Лондоне «перевертышей».

«Вся цель и идеал славянства состоит в том, чтобы слиться во что бы то ни стало воедино; слиться в один народ, возыметь один язык, одну азбуку», писал Василий Кельсиев в путевых заметках на страницах «Голоса», называя задачу общеславянского союза «первоочередной политической целью». В том же контекст неожиданно вплетается вроде бы совсем иная тема — о взаимоотношениях евреев и славян.

Именно Кельсиев под псевдонимом «Вадим» был автором перевод Пятикнижия на русский язык, изданного в Лондоне в 1860 году, упреждая выход в свет готовившейся тогда синодальной редакции. Смысл этой миссии вполне поняли в «Русском вестнике», ознакомившись с текстом: «Цель г. Кельсиева, которую он поставил себе при издании перевода Библии, состояла в том, чтобы чтимое сотнями миллионов людей за неприкосновенную святыню слово Божие низвести на степень лёгкого и занимательного чтения». В предисловии Кельсиева пояснялось, что говорилось, что произведенное в переводе «исправление» имен собственных на иудейское написание (Моисей — Моше, Вифлеем — Бет-Лахм), а самого текста — на разговорный язык было предназначено не только для «модернизации» языка богослужения, но и для «прений и изучения еврейского языка».

Примечательно, что в 1867 году панславизмом увлекается и Бакунин. Его участие в Славянском съезде в Москве столь же изумляет марксистов, как и строки из его «Воззвания к российскому дворянству»: «Какие привилегии мы получили за то, что в продолжение половины XIX столетия мы были опорою столько раз шатавшегося в самом основании престола? Чем пожалованы мы за то, что спасли государство от раздробления и потушили в Польше пламя пожара? Что же получили мы за все это? За все эти неоценимые заслуги мы лишены всего, что у нас было…»

Внезапный переход от беспредельного анархизма к столь же беспредельной лести патриотам-романтикам является, впрочем, лишь предисловием к призыву к обманувшимся в ожиданиях дворянам: «Мы смело бросаем нашу перчатку в лицо деспота, немецкого князька Александра II Салтыкова-Романова и вызываем его на благородный рыцарский бой, который завяжется в 1870 г. между потомками Рюрика (sic) и партией Российского независимого дворянства».

Бакунин предвосхищает возникновение дворянской «оппозиции справа» — по существу, прокладывает тот вектор, который будет выбивать почву из-под ног Николая II спустя почти 40 лет. И это тот самый Бакунин, который всего четырьмя годами ранее в Стокгольме, то есть прямо по месту рождения отвергаемого теперь «поработителя славян» Рюрика, сочинял устав Международного тайного общества освобождения человечества», вместе с «Проектом организации семьи скандинавских братьев»!

Дальше — больше. В 1873 году анархист и «бросатель перчаток» рассуждает уже в совершенно великодержавном ключе: «Германия оказалась хозяйкой Балтийского моря… Уничтожено великое политическое творение Петра, а с ним вместе самое могущество всероссийского государства, если в вознаграждение утраты вольного морского пути на севере не откроется для него новый путь на юге… Уступив Пруссии преобладание на Балтийском море, Россия… должна завоевать и установить свое могущество на Черном море. Но для того, чтобы владычество ее на Черном море было действительно и полезно, она должна овладеть Константинополем».

Как можно квалифицировать эту мимикрию, происходящую с высокообразованными бунтарями, которых Лондон связывает между собой больше, чем что-либо иное? Как переворот во взглядах — или как смену идеологического задания?

Как объяснить то обстоятельство, что это заигрывание одновременно с радикальными левыми и правыми кругами, замыкающимися догматом «самого себя управления» (хоть крестьянского, хоть дворянского), расцветает пышным цветом именно тогда, когда император извне представляется если не слабой, то уязвимой фигурой?

Каким термином, кроме культурной войны, можно охарактеризовать целенаправленную манипуляцию религиозными убеждениями на «чувствительных территориях» Северо-Запада и Юга, одновременно с вмешательством в обрядовую сторону доминирующей религии, и одновременно с двойной игрой на националистических стереотипах, подогревающей одновременно панславянские идеалы и общественную активизацию еврейского этноса?

Л. Ларуш определял эту тактику термином «право-левая игра», обращая внимание на применение Лондоном этого стереотипа к самым разным обществам — от европейских империй до Третьего мира (на примерах Кении и Руанды).

В 1985 году те же члены Политбюро ЦК КПСС, которые отстаивали вторжение в Афганистан, станут самыми активными сторонниками выдвижения М. С. Горбачева на пост генсека ЦК КПСС. На уже подготовленной почве раскола интеллигенции на «левых» либералов-западников и «правых» почвенников, на фоне переписки Астафьева с Эйдельманом и прочих «заводных» активных мероприятий как бы ненавязчиво сформулируются два внешне противоположных императива — «Освободимся от подбрюшья!» и «За нашу и вашу свободу» (последний лозунг — изобретение сценаристов вышеупомянутого бунта польских пленных в 1866 году). Обе формулы эксплуатируются для одной цели демонтажа Союзного государства. Источник идеологической игры состоит из нескольких элементов, но одним из них, несомненно, является Советский фонд культуры, при котором на средства Роберта Максвелла издается журнал «Наследие». Издатель — активный участник англо-советской дипломатии, того «стратегического альянса» Горбачева и Тэтчер, который служит стартом для демонтажа всего Второго (социалистического) мира. Биографы Р. Максвелла считают, что ему принадлежала ключевая роль в подстегивании войны между Ираном и Ираком в начале 1980-х гг. Другим источником сверхприбылей для «социалиста» и агента трех разведок Максвелла были поставки технологий в СССР в обход ограничений СОСОМ, а третьим, самым крупным бизнесом была сама перестройка.

Ахиллесова пята благородства

На рубеже XIX и XX веков Россия увлеклась сразу тремя геополитическими соблазнами: советники Государя, в частности И. М. Бадмаев, проектировали экспансию в Китай, а кризис Оттоманской империи открывал перспективы контроля над Константинополем и над Палестиной. Главным геополитическим конкурентом России в вышеназванных регионах была Британская империя, достижению которой собственных целей на Ближнем и Дальнем Востоке могло бы помешать лишь одно препятствие — русско-германский альянс.

В 1895 году кайзер Вильгельм пытается заключить стратегический союз с Россией. Но поздно — русская дипломатия уже бесповоротно сориентировалась на Лондон, подписав договор о границе в Афганистане, а теперь рассчитывая на «дружественный» раздел остатков Османской империи. Уже в 1895 году Парвус, тогда «работающий социал-демократом» в Германии, предрекает русско-японскую войну, а в 1904 году — Первую мировую.

Британские стратеги совершенно не намереваются делиться с Россией геополитическим выигрышами. Лорд Керзон обеспокоен усилением российского влияния на Балканах, а германского — в Индии. Казалось бы, опыт 1905 года, когда трудно не заметить, что «уши» организаторов Кровавого воскресенья торчат из Лондона, должен служить грозным предупреждением — по меньшей мере, к осторожности в дипломатии с «названными братьями» — Великобританией и Францией. Однако уже в 1907 году заключается трехсторонний союз, противопоставленный Германии и Австро-Венгрии. И с этого времени либеральная пресса намеренно и упорно «уличает» императрицу — полунемку, полуангличанку — в германских симпатиях.

С российской стороны трехсторонний пакт готовит посол России в Лондоне Александр Константинович Бенкендорф. Его родной брат, Павел Константинович, в феврале 1917 года будет рядом с императором при его отречении. В 1921 году большевики позволят ему эмигрировать в Эстонию.

Уже в 1912 году Россия оказалась на грани войны с Австро-Венгрией — не столько и не столько из-за имперских аппетитов, сколько из-за придворных интриг, хорошо заметных извне. Слухи о соперничестве В. Кн. Николая Николаевича и его супруги с государем уже видны в трениях вокруг правительственных назначений.

Между тем, как вспоминал экс-премьер и министр финансов В. Н. Коковцов, еще в июне 1912 года кайзер Вильгельм предлагал России рассмотреть вопрос о «о необходимости устроить европейский нефтяной трест в противовес американской стандарт ойл, объединяющий в одну общую организацию страны-производительницы нефти — Россию, Австрию (Галицию), Румынию, и дать такое развитие производству, которое устранило бы зависимость Европы от Америки».

Но пресса — правая и левая — поднимает тему зловещего Распутина, который якобы уже полностью «контролирует» умы царской семьи. Придворный мистик регулярно давал неадекватные кадровые советы, но точно определял источник геополитической опасности, пытаясь предотвратить конфликт России с Германией. Это удавалось в течение трех лет — но реальные «контролеры» уже убедили государя в «надвигающемся конфликте двух рас — романо-славянской и германизма».

Во время войны пресса перемежает разоблачения военных и дипломатов со сплетнями вокруг Распутина. Источник инсинуаций легко определим. Однако в марте 1915 года министр Сазонов вручает послам Бьюкенену и Палеологу памятную записку, где открыто декларируются претензии России на Константинополь, западный берег Босфора, Мраморного моря, Дарданелл и Южной Фракии. Все державы-соперники играют под столом в четыре руки, дергая за внутренние ниточки, но Россия хочет играть по-рыцарски благородно. Послы «собратьев» по Антанте заверяют премьера Штюрмера, что у их держав не будет никаких возражений. Но именно в это время, по данным историка Элизабет Хереш, деньги на революцию начинают поступать через Александра Парвуса не только от Германии и Австрии, как раньше, но и из англо-американских источников.

В прессе поднимается вакханалия, которая завершается физическим устранением Распутина. Век спустя британские историки и кинематографисты (в частности, в историко-документальной ленте «Кто убил Распутина?») назовут имя Освальда Рейнера, близкого знакомого выпускника Оксфорда Феликса Юсупова, непосредственно участвовавшего в убийстве по инструкции директора Секретного бюро разведки Мэнсфилда Смита-Камминга.

Император остался без экзотического, иррационального, но неангажированного и чуткого на опасность советника. Фактически и государем, и Николаем Николаевичем манипулирует ложа мартинистов, а новые кадры для Временного правительства готовит ложа «Великий Восток». Элита дробится и раскалывается — во дворцах и в кабинетах — до такой степени, что говорить о двух сторонах борьбы невозможно: сторон множество. Но посольства Великобритании и США держат руку на пульсе, как видно даже по осторожным мемуарам Брюса Локкарта. Его агент Сидней Рейли контактирует и с штаб-квартирой Эдварда Хауса, и с Вениамином Свердловым, и с оружейным магнатом Базилем Захаровым, партнером которого является Парвус. Предопределен и первый, и второй, «запасной» состав Временного правительства.

Они просчитают, однако, не все. Им не удастся просчитать подготовку Брестского мира. После заключения этого договора Германия развернет мощное наступление, а те планы, которые обсуждали в Париже лорд Сесиль и маршал Фош, сгорят синим пламенем. После чего самоуправленцы-эсеры, в их числе ветеран «Народной воли» Марк Натансон, попытаются устроить путч.

Существует и второй сценарий, где задействован Рейли. Избавиться от руководства большевиков вдруг захочется и «германскому шпиону» Парвусу, но он не получит поддержки в Берлине.

Первый акт гражданской войны — не немецкое наступление, а английский десант в Мурманске. Брестский договор будет дезавуирован Рапалльским, зато Финляндия так и перестанет быть частью Великой России. Когда утихнут бои, на карте мира останется почти та же великая Россия, только без Польши и Финляндии — двух территорий, с которыми «работали» в Лондоне в течение предшествующих ста лет.

Ключевую роль в этой «работе» играла пресса. Следует отметить, что Англия — не только первая страна в Европе, где появилась периодическая печать, но и первая страна, где возникли журналистские жанры, предназначенные для высмеивания оппонентов словесными и образными средствами. Контроль над массовым сознанием через СМИ станет определяющим фактором войн атомной эры.

Эксперименты с церковью

Прямое и опосредованное (рациональное и эмоциональное) воздействие на умы через СМИ было в начале XX века не единственным средством манипуляции массовыми аудиториями. Отдельным «полем сражения» была (также, как и в Индии, Китае, Турции) религиозная сфера.

Мистическое направление в религиозной философии, неотделимое от культурного феномена декаданса, общего для Европы в целом, вначале ограничивается узким интеллектуальным (преимущественно литературным) кругом: наиболее известны попытки «создания новой церкви» оккультной группой из среды символистов — кружок Вячеслава Иванова, где перверзные сексуальные практики сочетаются с апологией патриархальной России в противовес «царям-западникам» Петру и Павлу в романах Мережковского. Вторым центром аналогичной важности является сообщество богостроителей. Следует отметить, что Николай Васильевич Чайковский занялся в Америке «богостроительством» за 20 лет до того, как этот термин вошел в обиход в России; там же он общался с сектой трясунов (shakers).

Уже к русско-японской войне опыты религиозного экстаза выходят «на массы», ярким образом отражаясь в феномене Еапона — квази-самостоятельного религиозного авторитета, присваивающего себе духовное руководство в неподготовленной (уличной) среде. Относительный успех эксперимента по выращиванию харизматика под опекой Рачковского, Рутенберга и Соскиса (доселе приписываемое С. В. Зубатову) был поводом для новых опытов.

Более изощренная операция на сознании широкой православной аудитории приходится на канун Первой мировой войны, возникая уже не на обочине, а в ядре духовенства. Речь идет о течении, именовавшемся имяславием.

Имяславие было признано крайне опасной ересью: во-первых, ее представители, иеросхимонах Антоний (Булатович) и схимонах-пустынник Иларион (Домрачев), целенаправленно сеяли недоверие к иерархам, муссируя имущественные вопросы, во-вторых, обосновали свой иконоборческий культ ссылками на Святых Отцов, возбудив широчайшую дискуссию в кругах религиозных философов и снискав у многих из них сочувствие, в-третьих, устроив бунт в самом сердце православия — на Афоне. В свою очередь, применение силы к монахам вызвало волну возмущения интеллигенции: «Гасители духа», — порицал тогда Синод Николай Бердяев.

Духовник русского Пантелеймонова монастыря на Афоне отец Агафодор отправил написанную Иларионом книгу «На горах Кавказа» игумену русского Афонского Андреевского скита о. Иерониму со словами: «Очень вредная книга, написанная в духе Фаррара». Действительно, как аргументация Илариона, так и форма (ссылки на Св. Отцов и позднейших богословов) перекликается с писаниями английского проповедника и историка христианства Фредерика Уильяма Фаррара, книга которого «Житие Иисуса Христа» была издана в русском переводе в Петербурге в 1887 году.

Фредерик Фаррар, сын миссионера, работавшего в Индии, был деканом Кентерберийским, священником в университетской церкви при Кембридже, затем капелланом при дворе королевы Виктории. Этот придворный историк (он написал четырехтомное исследование раннего христианства) был приближен ко двору, несмотря на свою принадлежность к т. н. Широкой церкви и дружбу с Чарльзом Дарвином. Выдержки из Иоанна Дамаскина, Климента Александрийского и других ранних христианских богословов он использовал для пересмотра всех основных положений христианской сотериологии, снижая предельные требования к человеку под демагогическим предлогом о том, что господь есть любовь, а «значит», все спасутся, а такие понятия, как ад и чистилище, следует понимать сугубо фигурально.

В имяславии ссылки на тех же Св. Отцов применялись с иной целью, даже по существу противоположной, но с равной степенью упрощения: имени Христа придавалось магическое значение, его произнесение приравнивалось к молитве, и сам церковный обряд вместе с его земным предназначением таким образом становился «необязательным», вместе с храмами и церковной иерархией; а отношения между молящимся и Господом приобретали вид энергетического обмена. Возникшее из той же гиперболизации закона сохранения энергии, что и фрейдизм, новое направление было по существу ориентировано на отшельников, предающихся экстазу и не обязательно осуществляющих какую-либо иную деятельность: форма обряда разрывалась с содержанием. Однако среди почитателей в религиозно-философских кругах это течение органически связалось не только с собственно религиозными концепциями (символизмом), но и с математикой, благо ряд адептов по принципу простой аналогии отождествили энергетическое действо с прерывными математическими функциями.

Придание имяславцами особого магического значения имени Христа, по существу заменяющего молитву (и храм) сущностно перекликается с тем направлением «светской» лингвистики, которое в советской науке XX века будет связано с именем Михаила Бахтина — ученика «последнего розенкрейцера» Бориса Зубакина, а с сектантской обрядовой практикой мы встретимся в ходе «оранжевой революции» на Украине, в лице харизматичекой секты «Посольства Божиего» — ветви американского «Слова веры». Вполне закономерно наследие имяславцев интересует самую активную фигуру современного церковного раскола — бывшего чукотского архиепископа Диомида.

Любопытно, что Линдон Ларуш, как раз являющийся последователем того направления теоретической математики, которое связано с прерывным функциями (учение Г. Кантора о множествах и др.), не усмотрел никакой аналогии между этим направлением (которое применяется им к усложняющимся рядам феноменов и ноуменов) и т. н. «единением с Богом через его имя». Независимо от отечественных авторов он провел параллель между угнездившейся в Афоне ересью и традицией исихазма (как и А. Ф. Лосев), но также с гностическим сектантством (богумильством), придавая значение именно экстатическому элементу. Эта параллель, на первый взгляд представляющаяся предвзятой и произвольной спекуляцией, угадывает гностический характер отождествления слова с энергией и соответственно, подмены словом «дела, без которого вера мертва» в традиционном христианском понимании — иначе говоря, в замене христианства упрощенным восточным культом.

Действительно ли Фаррар оказал влияние на основоположников имяславия? Придворный историк английской королевы почитает универсалистов и находит выход из сотериологических загадок в объединении церквей (не только христианских). Имяславная практика — не только искажающая, но и упрощающая, примитивизирующая обряд — также деидентифицирует божество: вполне можно представить себе коллективный молитвенный акт с участием молчащих, или напротив, взывающей к небесам смеси рас и народов, в том числе самых примитивных, и сводящих к этому все религиозное действо. Рубеж XIX и XX веков был периодом расцвета пантеизма и образованием новых упрощенных культов; то же характерно для рубежа XX и XXI вв. Более того, с наступлением 1900 и 2000, а затем 2012 года были связаны трансцивилизационные, активно рекламируемые через СМИ апокалиптические мифы. Первым таким эпизодом было назначение «конца света» на 1492 год, который в России распространяли прибывшие из Италии и пустившие корни в Польше эбиониты.

Имяславие было «палкой о двух концах», запущенной в колеса традиции (по-английски этот прием именуется monkey-wrench). С одной стороны, его «изобретатели» были талантливейшими деятелями информационно-психологической войны: составляя ничтожное меньшинство в Церкви, они присвоили оппонентам ярлык «имяборцы», и в представлении многих читателей стали восприниматься как сопоставимая сила. Их антикоррупционнный пафос привлекал леволиберальную интеллигенцию. С другой стороны, при удобном случае они ссылались на Иоанна Кронштадского, которого больше всего почитала аудитория «Московских ведомостей», и которому покровительствовала Великая княгиня Елизавета Федоровна.

Образ Иоанна Кронштадтского вложил свою лепту в бесплодную и болезненную поляризацию русской интеллигенции. Его громогласная полемика со Львом Толстым болезненно действовала на либералов. Сам же Толстой, оказываясь мишенью «правого клерикала», помимо своей воли оказывался близок атеистической левой аудитории, удостаиваясь сочувственной оценки Лениным как «зеркало русской революции». Сама же Русская православная церковь, как и имперская власть, оказывалась под ударами с двух сторон. Точнее, с трех — ведь в дела иерархии бесцеремонно вмешивался Распутин, став еще одним источником раздора, оборонительной риторики и роковой самодискредитации в тяжелую минуту истории.

Синтез имяславия совпадает по времени с дроблением элит, знаменуя «приумножение сущностей», то есть относится (несмотря на вербальное противопоставление «имяславцы-имяборцы») не к «операциям раздела», а к операциям «замутнения», «завихрения», которые полвека спустя назовут технологиями комплексности, или хаоса. Это лишний довод в пользу предположения о том, что исход политического и духовного кризиса в России виделся внешней, третьей стороне не в войне двух проектов (красного и белого), а в войне «всех против всех». В том же контексте уместно рассматривать и изначальный духовно-организационный замысел обновленчества.

Стереотип генерирования харизматических сект и «отклоняющихся» церквей для смыслоразрушающих целей — классический английский почерк. Без непосредственного и целенаправленного участия британцев в Индии не возникла бы секта «ахмадийя», ставшая затем партией в Пакистане; не возродилась бы иерархия исмаилитов, к которым принадлежал первый президент Пакистана М. А. Джинна; не возникла бы бахаистская «церковь». Антисистемные (по Л. Н. Гумилеву) культы могут использоваться как для долговременного геополитического планирования (джайнизм в Индии), так и в режиме «прицельной» мобилизации, когда из уже созданной среды рекрутируется энергетически заряженная группа.

Спустя 70 лет одним из самых ярких и прогностически важных признаков Третьей смуты станут новые эксперименты с религиозным сознанием посредством сект, выдающих себя за наследие «катакомбной» — то есть как бы подлинной, неискаженной церкви — Богородичного центра, виссарионовцев, Белого Братства, «Церкви Апокалипсиса» Лазаря Каширского и прочих синтетических продуктов, производство которых стереотипно начинается с целенаправленного поиска и «раскрутки» аномальных личностей. Библия «нового евангелиста» Виссариона издана на британские средства в Казани. Выбор чувствительных точек на карте остается столь же изощренным, как и ранее. И этот эксперимент — явно не последний. Религиозные манипуляции на Кавказе не только внешне напоминают диверсии XIX века, но иногда являются их прямым воспроизведением. Пример тому — опубликованная беседа экс-посла Великобритании в СССР сэра Роберта. Брейтуэйта с соучредителем компании Far West LLC Антоном Суриковым, которому предлагалось повторить в Черкесии опыт Дэвида Уркварта.

Профессор Джорджтаунского университета Кэрол Квигли, а затем Линдон Ларуш, систематически изучавшие британскую политику, отмечали ее главной особенностью преемственность имперских стратегий, передающихся по наследству в аристократических родах. Доказательствами этой преемственности явились и Вторая мировая война, и Третья смута, и нынешний кризис Европы, вся тяжесть в разрешении которого ложится на Германию.

В свою очередь, сквозной особенностью самой британской геополитики они называли предельный цинизм, замешанный, во-первых, на аксиоме расового превосходства, во-вторых, на традициях торговых манипуляций, заимствованных у Венеции.

Переход статуса сверхдержавы, «владычицы морей» от Великобритании к США — результат не только переселения за океан наиболее активной части британского населения, но и переноса системообразующих мозговых центров — как в рамках параполитических структур, так и под эгидой элитной университетской системы, сложившейся в США еще до Декларации независимости. Однако окончательное усвоение британского стиля геополитического мышления и практики относится к периоду Второй мировой войны, когда а) финансовые структуры и олигархические семьи США получают максимальные прибыли, б) складывается разветвленная и специализированная разведывательная система, заимствующая британский опыт теневого самофинансирования, в) формируется самый многообразный и технически оснащенный в мире информационно-пропагандистский комплекс, включая все жанры киноискусства для всех вкусовых и возрастных аудиторий.

Маска, я тебя знаю

Осуществимость военно-политических задач, которые ставит перед собой имперское руководство, зависит от совокупности условий, к которым относятся: контроль государственного аппарата над частными интересами; экономическая самодостаточность страны, в том числе в военном производстве; образ власти в глазах общества, определяющий как устойчивость политической системы, так и нравы в ключевых сферах, на которые делается ставка (при военной экспансии — ВПК и армия).

Геополитический соперники, поставившие целью не допустить усиления империи, достигают успеха в срыве планов ее руководства, когда одновременно удается, во-первых, предотвратить нежелательный для нее альянс государств, а во-вторых, создать для империи внутренние препятствия для ее расцвета, а именно: навязать империи-оппоненту заведомо неорганичную для ее традиции политическую систему; активизировать протестный социальный потенциал, в том числе в армии; использовать прессу — как экономическими, так и идеологическими рычагами — для дискредитации главы государства; посеять раздор между разными группами истэблишмента, желательно — между группами, ориентированными на амбиции разных представителей монархической семьи; найти слабые места в настроениях духовного сословия и религиозных слоев интеллигенции.

«Третьей стороне» в 1914–1917 гг. удалось использовать в своих интересах все вышеназванные возможности. Тот факт, что Россия при всех колоссальных экономических и демографических потерях при этом избежала судьбы Турции, требует беспристрастной оценки.

Представляются существенными следующие параметры:

1. Свойства идей: их масштаб (адекватность пространству), актуальность (адекватность чаяниям), воспринимаемость (созвучие ментальности), предметность (зримость образа врага), пафос (максимализм, эмоциональная заряженность).

2. Свойства людей: мобилизационная готовность, жертвенность, сохранность боевых и наличие командных навыков.

3. Свойства вождей: интеллектуальная самостоятельность, воля, ораторский и публицистический талант, организационные и дипломатические способности, конспиративные навыки, тактическая гибкость.

Вышеназванные параметры определяют:

1. Семантику противоборства (символику, выражающую отстаиваемый образ будущего).

2. Конфигурацию противоборства (борьба двух сторон или борьба всех против всех).

3. Накал борьбы (горение или тление).

Гражданская война, близкая к регулярной (война двух сторон) инициируется поляризующим импульсом. В 1918 году такой импульс, выраженный в формуле «переход войны империалистической в войну гражданскую», организует сторону, самоопределившуюся с цветом — РККА с символом красной звезды. Вторая сторона реагирует и так же естественно определяет и свой цвет — белый, и символ — крест.

Преимущество красной стороны — инициатива и предельные амбиции, преимущество правой — укорененный в традиции символ. Уязвимость красной стороны — непривычный язык, заимствованные термины, уязвимость правой — ассоциация с интервентами. Пространство миссии в обоих случаях распространяется на всю страну, распространяясь и за ее пределы, в ряды обеих сторон вовлекаются иностранные формирования (с белыми — чехи, с красными — китайцы). Образы будущего также сопоставимы, ориентир — экономически самодостаточная индустриальная держава.

Красные вожди читают иностранных классиков, приверженных диктатуре, при этом дополняют эту классику собственными, давно выношенными элементами, часть вождей сами являются авторами и идеологами, конспирация — старый навык. Практическое воплощение идей — централизованная система власти, избранная экономическая модель — государственный синдикат (Ленин).

Белые вожди читают в основном русских авторов, в том числе военных теоретиков и религиозных философов; в лексиконе — термин «империя», частично сохранивший позитивные смыслы и для многих национальных меньшинств, в практике управления — та же централизация, в практике самообеспечения — та же конфискация, хотя без идеологического оправдания.

Как в любой регулярной войне, преимущество имеет сторона, лучше освоившая пропаганду и контрпропаганду и более эффективно избавляющаяся от инородных элементов. Как в любой регулярной войне, третьи лишние (внутренние) стороны маргинализуются.

Формула образа действия у красных — коммуна, члены ее — трудящиеся. Труд — как у их классиков (в отличие от иных европейских левых) — сакрализованная ценность. Формула образа действия — соборный труд, сакрализованная ценность — служение.

В этой схеме противоборства трудно приумножить сущности: она стала автономной, независимой от тех, кто делал ставки и снабжал деньгами и оружием.

Она может кончиться только победой одной из сторон, а не вялотекущим воспроизводящимся циклом самоуничтожения. При всем трагизме разделения Правды на две половины, при всей скорби потерь — это настоящее, мужское противоборство.

Как в любой регулярной войне, пафос победителя реализуется в избытке кинетической энергии, на что она будет направлена — зависит от вождей. На практике она направляется на покорение пространств и их преобразование энергией, которая прямо рассматривается как заменитель Божественного. От вождей зависит и судьба побежденных. На практике новый режим интегрирует носителей практических научных, особенно инженерных навыков, и отвергает, как сор, гуманитарную интеллигенцию вместе с большинством духовенства.

Из всего вышесказанного следует, что во-первых, России повезло, что эта война была близка к регулярной. Нерегулярные войны мы видим сегодня на огромном пространстве — от Афганистана, где доселе нет ни одной железной дороги, до Сирии, где воюют по меньшей мере четыре стороны. Такие войны не сообщают, а высасывают энергию, смыслы и идентичность — они становятся вечной смутой.

Регулярность гражданской войны в России сама по себе обозначила горизонт завершения Второй смуты (ее кульминация, то есть максимум энтропии, пришелся на 1915-17 гг.). Поэтому, во-вторых, послереволюционное развитие России сколь уникально, столь и закономерно — как и издержки вышеназванного отбора.

Эти издержки скажутся много позже, на этапе охлаждения пафоса, когда отблеск костра поглотится красным сукном. Они скажутся, когда «третья сторона» через дефекты идеологии и системы управления, через уязвимые группы, через личные слабости новых вождей найдет зацепки, чтобы снова применить наработанный дифференцированный арсенал влияния — для чего в обстановке противоборства систем мобилизован внушительный интеллектуальный потенциал.

Какова конфигурация нового внутреннего разделения, которое намечается в период перестройки? Являются ли новые условные красные наследниками старых, а новые белые — прежних белых? На практике демократы отождествляют себя с левыми только до августа 1991 года, далее идентификационные поля смещаются трижды — в декабре 1991, в апреле 1993, в октябре 1993. Итог всех трех смещений — самоидентификация красно-белого патриотизма, первое схождение патриотических оппозиционных начал. Следующее этапное событие — реабилитация самого термина «патриот» и попытка патриотической консолидации сверху. Третье событие в изменившейся (извне, внутри и в отношениях с внешним) ситуации — противостояние право-левых охранителей с право-левыми «несогласными».

Где проходит сегодня реальная грань между двумя внутренними, народными силами и чуждым третьим элементом (малым народом, антисистемой)? Представляется, что эту грань инструментальнее всего можно определить, обратившись к историческому прецеденту, вычленив из всего спектра тех (фактически, а не по декларациям) не славянофилов и не западников, которые являются Александрами Г ерценами, Михаилами Бакуниными, Марками Натансонами и Василиями Кельсиевыми сегодняшнего дня. У таких персонажей есть общий почерк: в политике они — право-левые хамелеоны; в государственном управлении — авторы моделей, заведомо разрывающих территорию и хозяйство на части, в культуре — производители опытов по расчленению и извращению традиции. Не менее важно узнавать издалека сегодняшних дипломатов Бенкендорфов, торговцев Бергеров, универсальных посредников Парвусов и коммерческих генералов Рачковских — и само собой, сегодняшних Дизраэли, Мильнеров и Хаусов, управляющих сопоставимыми экспериментами с «уязвимыми сообществами» и политиками-мишенями, падкими на соблазн. Аналогии становятся «работающими» тогда, когда мы лучше знакомы с оригиналами — для чего и написан этот текст.