В западне

А ведь и живи, Илья, да будешь воином!

А на земле тебе ведь смерть будет не писана,

А во боях тебе ли смерть будет не писана.

Былина «Исцеление Ильи Муромца»

Рассвет уже занялся над левобережной днепровской равниной, но тучи на востоке ещё продолжали закрывать солнце, и туман висел над речной гладью при полном безветрии, когда Янко тронулся в обратный путь. Ехал по городу под ленивый собачий лай, поглядывая по сторонам и поёживаясь от утренней свежести. Но ещё холоднее было от того, что каталось в душе ледяным куском безысходное горе. Чем утешит он людей, его пославших? Ни войска при нём, ни надежды на скорое избавление от осады.

Стража выпустила Янка из ворот молча, будто обречённого. За спиной послышался конский топ: от ворот Киева, под уклон горы, к нему скакали дружинники, десятка два. Вёл их тот самый дружинник, что вчера подобрал сброшенного Янком печенега. Он улыбался Янку как доброму знакомому.

— Скор ты на подъём, витязь, — сказал княжий дружинник и повёл своего коня стремя в стремя. — К тебе заехали, да князева ключница сказала, что оседлал ты коня. Повелел воевода проводить тебя, сколь возможно будет.

— Поклон от меня воеводе, — ответил Янко, в душе радуясь, что теперь не так страшно ехать степью. Позавидовал про себя: «Воеводе Радку с тысячу бы таких воев! Не дремали бы тогда находники по ночам у костров». А вслух добавил:

— Князь Владимир упреждал меня, что даст стражу, да я в печали о Белгороде забыл вас дождаться, поторопил себя. Как зовут тебя, старшой?

— Прозвали меня Власичем, — охотно ответил дружинник, и снова добрая улыбка скользнула по его лицу. — Матушка сказывала, что кудряв да волосат народился, оттого и имя такое. О тебе же я прознал в княжьем тереме. Как ехать думаешь, Янко?

— Поеду той же дорогой, что и в Киев ехал. У Ирпень-реки простимся. Я перейду на тот берег, а вы воротитесь назад.

Власич годами ровня отцу Михайло, но Янко отметил, что ростом он выше, зато отец в плечах пошире будет. Власич заговорил, стараясь забавными историями отвлечь Янка от печальных дум о Белгороде.

— А три дни назад едва не сгиб я, — улыбаясь, будто о бражном пире, рассказывал Власич, чуть завалясь в седле в Янкову сторону. — Вышел я с заставой вдоль Днепра, вниз по течению. И надумал сам осмотреть поле окрест, чтоб не нагрянули поганые со спины. Въехал на крутую лесистую гриву — да вон она, — обернулся Власич и указал в сторону холмистого берега Днепра. — На коне сижу, по сторонам посматриваю, птиц наслушаться поутру не могу — стосковался по птицам, в Киеве сидя. Казалось мне тогда, что вышел бы мне навстречу из дебрей вепрь, я и его поцеловал бы в грязное рыло. И дождался, только не вепря, а лешего. Давануло что-то шею, да так, что я товарищам даже крикнуть «Прощайте!» не успел! Легче ласточки из седла выпорхнул, а на землю шлёпнулся, будто колода дубовая. И решил я, что это леший балует. Стал молитву шептать от нечистого, а сам всё же нож на поясе шарю: пока-то бог неба увидит меня под лохматым лешим, да ещё в лесу! А леший знай меня мнёт, руки перехватывает да за спину крутит. Упёрся я, не поддаюсь. Вижу, что моей силы не меньше, чем у него. И не поддался бы, да к нему на помощь другие лешаки сбежались, визжат по-своему, топочут рядом. Сорвали шелом и чем-то, должно дубьём, по голове ахнули. Тут из меня и дух вылетел вместе с огненными искрами из глаз! Будто на звёздное небо средь тёмной ночи взглянул.

Власич весело хохотнул, а потом руку вскинул к шелому, словно через железо хотел проверить, цела ли всё-таки голова? И досказал свою быль:

— Когда очнулся, с того света возвратясь, вижу: стоят надо мною мои витязи и в лицо мне из шеломов воду плещут, да так ретиво, что едва не утопили. А на траве побитые находники лежат, головами в одну кучу.

Рядом дружинники улыбались, вспоминая, как это было, шутками про своего младшего воеводу перекликались.

И вдруг Власич сказал, видя сумрачное лицо своего спутника:

— Да, брат Янко, только чудо может спасти Белгород. Северные рати скорее чем за два десятка дней под Киев не подступятся.

— К тому времени Белгорода уже не станет. Корма вряд ли на седмицу дней осталось. Страшно думать даже, что с нами станется потом! Дружинники с воеводой на печенежские копья кинутся, а дети?

Янко невольно поторопил вороного. Захотелось быстрее встать рядом с воеводой Радком, отцом Михайлой да с товарищами заедино. За Янком и Власич прибавил ходу своему коню. Ехали так долго в молчании, вдруг крик раздался за спиной:

— Власич! Дозорный знак подаёт слева!

Янко встрепенулся, глянул на юг, а там дружинник коня гнал галопом. Сказал, приблизившись:

— Печенеги видны, Власич. Там, возле мёртвого дуба, у Сухой балки. Десятков до шести. Могут выйти нам в спину.

Власич повернулся к Янку. Тот огляделся — до Ирпень-реки было уже недалеко, суходол рядом.

— Мы почти у места, Власич. Дале я пойду пеши. Сбереги коня, друже. Если счастливо кончится осада, разыщу тебя в Киеве. А будет, ты придёшь в Белгород с дружиной, тогда спроси двор кузнеца Михайлы.

Власич принял повод вороного.

— Сделаю, как просишь, Янко. Кланяйся белгородцам земно. Упаси бог вас от лиха, а боле того от полона. То хуже смерти для русича.

Янко спрыгнул с крутого склона суходола и побежал по высокой и пыльной заросли лебеды и чертополоха. Бежал, а сам чутко слушал: не застучат ли над головой копыта чужих коней, не раздастся ли там, слева, гортанный крик степняка, увидевшего добычу?

— Ирпень, — устало проговорил он, наконец-то увидев, как край неширокого суходола раздвинулся в стороны, блеснула поверхность реки. Только тут Янко поверил в удачу: не приметили его печенеги! — и грудью упал на прохладную траву, чтобы отдышаться и дать телу остыть после долгого бега.

Лежал недолго. День уже близился к обеду, а идти до Белгорода, хоронясь от находников, ох как далеко! Осторожно встал и вслушался в сотканную из птичьего гомона жизнь леса по берегам реки, потом пошёл в воду. Закинув печенежский щит за спину, Янко вошёл в реку и поплыл. Течение почти не чувствовалось, но меч и щит тянули вниз, и Янку пришлось грести в полную силу. Хотелось скорее выйти на берег, страшно быть замеченным вот так, посреди реки. Но вот ноги коснулись земли и погрузились в илистое дно, откуда поднялась тёмно-серыми клубами муть и шла в воде следом за человеком шаг в шаг.

С радостью ступил на твёрдый грунт. Вот и густая осока осталась за спиной, впереди чуть шевелили листьями кусты волчьей ягоды, шиповника, а там, за молодняком, стоял тёмный, полный шумной и радостной жизни лес, спасение одинокого русича перед лицом степи.

— А-а-ах! — ударил вдруг в уши резкий крик за спиной. Воинская выучка спасла Янка! В доли секунды успел он упасть на колени и руку со щитом вскинуть. И тут же почувствовал резкий толчок в щит.

— Поторопился, степняк! — закричал зачем-то Янко. — Поторопился вместо меня издать крик смерти!

Чёрное оперение ещё дрожало перед глазами, а Янко уже бежал со всех ног к высокому осокорю, чтобы укрыться за его толстым стволом. И скорее угадал, чем увидел, когда печенеги, теперь уже несколько человек сразу, с кручи правобережья пустили стрелы ему вдогон. Резко упал в траву, головой под щит. Стрелы глубоко врезались в землю рядом, а одна будто раскалённым углём упала и вожглась в ногу, выше правого колена. Янко вскрикнул от боли: готовился к новому прыжку в сторону густых кустов, а тело вдруг стало непослушным. Не поднимая головы, глянул назад: с десяток печенегов торопливо спускались на конях к воде, другие снова тянули стрелы из колчанов, надеясь не упустить русича. Потом увидел Янко, как печенеги, понукая коней, стали выбираться из реки, но не тут, где он за деревом затаился, а чуть ниже по течению — там берег был твёрже и чище.

Янко пересилил боль, надломил древко стрелы у самой ноги, но вынимать наконечник не стал — чтоб кровь не хлынула. Рывком вскочил и, припадая на раненую ногу, кинулся в кусты. Рядом хлестнули по веткам печенежские стрелы.

— Наугад бьют, — понял Янко и запрыгал между кустов, уходя всё глубже и дальше в лес. Печенеги кричали за спиной у реки, но не приближались. Янко ковылял, пригибаясь к самой земле и постанывая от растущей боли.

— Углядели поводного коня у Власича. Догадались, что кто-то за Ирпень ушёл. Надумали изловить и дознаться, с чем послал меня князь Владимир в Белгород!

Янко бежал всё дальше и дальше, между стволами берёз и клёнов, карагача и светло-зелёных осин: так раненый зверь, петляя, уходит от охотника, который встал уже на кровавый след. Бежал до тех пор, пока не стало вдруг темно — от сумерек ли вечерних, а может, и от крайней усталости. Остановился, взмокшей грудью припал к могучему и спокойному в своём величии дубу. Потом, тяжело дыша, почти упал под деревом, а под руками сплошным ковром устлано желудями.

Прислушался — тихо в лесу, погони не слышно. Луч солнца пронзил крону дерева, упал Янку на ноговицы, и он, следуя взглядом за лучом, словно впервые увидел свои ноги. Они лежали бесчувственные и неподвижные, будто чужие.

Было уже пополудни. Янко достал нож, торопливо отрезал подол платна. Потом скинул мокрые ноговицы, морщась от боли, осторожно потянул из тела остаток печенежской стрелы. Следом за тёмным наконечником сильно пошла тёплая кровь, от слабости зашумело в голове, но Янко пересилил себя, туго стянул ногу повыше раны, а на рану наложил ещё одну повязку. Теперь платно стало ему едва до пояса. Покончив с повязками, выжал мокрую одежду, встряхнул её и надел снова. Улыбнулся скорбно:

— Сколь раз уже купель в реке принимал. И ещё раз придётся. Белгород на той стороне.

Решил трапезничать под этим же дубом. Достал из котомки ржаные лепёшки и мясо, что дала ему в дорогу сердобольная ключница в княжьем тереме. Немного подмокло всё, но голодному Янку и подмоклое в радость. Отощал и силы на исходе. Янко отрезал кусок мяса побольше — ночью где поешь? — отломил часть округлой лепёшки. После недолгой трапезы засобирался в путь.

— Кровавника надо где-то сыскать да нажевать на рану. Не пристала бы хворь какая от грязи, — забеспокоился Янко и тихо застонал, поднимаясь. Потом оттолкнулся от дуба и захромал, налегая на печенежский меч, который легко уходил остриём в толстый слой лесного перегноя.

В сумерках — а они в лесу сгущаются быстро — Янко вышел на большую поляну на вершине пологого холма. Вышел и остановился, поражённый увиденным. Где он? И не сон ли то преждевременный наполнил странным видением уставшие глаза?

В центре поляны, словно скорбная память минувших дней, сиротливо высился разрушенный и полусгнивший бревенчатый частокол. В проёме между поваленными брёвнами виднелись тёмные развалившиеся землянки, дворища густо поросли бурьяном и крапивой…

— Чьё городище? — забеспокоился Янко. — Кто и когда жил здесь? И чьи это кости белеют среди полыни по склону невысокого вала?

Осторожно краем поляны Янко стал обходить мёртвое городище, не решаясь приблизиться к нему и заглянуть за частокол, где одиноко стоял старый тополь, на самой вершине которого сидел, взмахивая на лёгком ветру крыльями, уставший ястреб.

— Не древние ли боги, — шептал Янко, озираясь по сторонам, — наказали этих людей за отступничество от старого закона и напустили на них чёрную болезнь — мор? А может, это следы нашествия древних хазар, пришедших за данью… Дань взяли, да костьми своими и чужими устлали ров и городище. Теперь души павших плачут в холодных землянках, не имея живительного тепла очага, от живых родичей не получая ежедневную требу.

Янко вслушался в лесные звуки, долетавшие на поляну из чащи. Почудилось, будто среди птичьего переклика различил протяжное и горестное эхо-стон: «О-о-ох!» Так, верно, стонут души непогребённых, сбившись в кучу под застывшим очагом!

Холодом сковало ноги. Потом холод этот подступил к сердцу, мышцы спины скрутил в узел. Захотелось как можно скорее уйти прочь от мёртвого неприбранного городища. Янко осторожно попятился и ткнулся пятками в бревно, не замеченное в густой траве.

И в тот же миг опрокинулся навзничь, но не ударился о землю, а полетел в тёмную бездну, будто в огромную пасть страшного чудовища! Успел лишь издать короткий крик отчаяния и тут же умолк, больно ударившись спиной. И лёг, разом обессилев: ушла из него сила, как вода уходит из разбитой корчаги.

«Всё, конец!» — эта холодная мысль заполнила голову Янка, подобно тому как чёрная грозовая туча закрывает небо: во круг темно, и нет никакой возможности даже малому лучу солнца пробиться. Слишком много удачи было на пути до Киева и обратно. Сколько раз уходил от гибели, а теперь вот заживо погребён!

Он попал в одну из ловушек исчезнувших обитателей городища, которые они для защиты поселения вырыли вокруг. Ныне мёртвые, они поймали живого и теперь ждут его в другом мире… Янко всё же отважился посмотреть вверх. Сквозь небольшое отверстие, пробитое при падении, увидел высоко вверху над ямой уже затухающее вечернее небо. И два белогрудых облака над поляной — неторопливо, при слабом ветре, они передвигались к краю этого малого куска синевы. Янко с трудом подтянул под себя ноги, встал, потом начал ощупывать стены.

«Земля сухая, — заметил про себя, — должно, над городищем мёртвых давно грозы не было. — То, что в его могиле было сухо, чуть-чуть порадовало. — Стало быть, ночь перебуду, не заколею от холода до утренней зари…»

Но тут же горечь безысходности вновь подкатилась к горлу. Что толку землю щупать, когда глубина ямы в два его роста, а то и боле! Бог, знать, отвернулся от него, и помочь ему некому. Люди здешние умерли, живые далеко и сюда дороги не знают. Пройдёт сколь-нито дней, и его душа покинет остывшее тело, будет ночьми метаться над поляной в образе ночной птицы-филина, криком исходить будет, потому как некому похоронить его по новому закону. А сам себя в землю разве закопаешь?

Ощупав стены, Янко ощупал и себя. Пояс от меча был здесь, но меча на нём не оказалось — обронил, падая. И щит с руки слетел, где-то там, наверху остался. Только нож оказался при нём да котомка за плечами. Но что в той котомке — крохи! И что ему теперь нож? Разве что голодной, слабеющей рукой пронзить собственное сердце, когда желтозубая Смерть заглянет в яму и обнаружит его?

Янко снова опустился на землю, потёр раненую ногу и закрыл глаза, хотя и без того плотная, мёдом пахнущая темнота заполнила яму до краёв. Даже звёзды, засветившиеся высоко в небе, не разогнали её. Какое-то время стояла тишина, потом прошуршала крыльями запоздавшая на гнездо какая-то большая птица, а уж потом только ухнул раз, другой, будто пугая лес, филин.

«Вот он, голос мне подаёт», — подумал Янко, но тут же попытался отогнать от себя навязчивую мысль о ночной птице-душе. Начал думать об отце Михайло, о матери Висте, о братьях и о Ждане.

«Только и успел сказать ей, что, буде выстоим осаду да живы останемся, упрошу отца Михайлу вено дать за неё. Кто скажет им, как и где сгинул их Янко? И кто придёт к праху моему бросить горсть земли, прощаясь? Страшна смерть голодная, страшна!»

В темноте Янко нащупал нож и поднял его. Потом неторопливо кончиками пальцев потрогал тускло блеснувшее в звёздном свете кривое лезвие — остро ли?