Гонец

А и едет ко граду Киеву…

Говорил ему ласковый Владимир-князь:

«Гой еси, удача добрый молодец!

Откуль приехал, откуль тебя бог принёс?»

Былина «Михайла Казаренин»

Из тёплой полуголодной дрёмы под телегой Вольгу вывел резкий толчок в спину.

— Что такое? — вскричал он и сел, силясь раскрыть глаза, а рядом Василько в ухо ему уже шепчет:

— Гляди, кто к нам во двор идёт.

Шли воевода Радко и посадник Самсон, усталые, а черевьи пыльные, знать, долго перед этим бродили по улочкам Белгорода, вслушиваясь и всматриваясь в голодные глаза пришлых со степи ратаев и бортников. Вольга вскочил и по звал отца Михайлу. Михайло вышел встретить гостей, голову склонил, в избу приглашая. Но воевода сказал:

— Вели, Михайло, отроку скамью вынести. Здесь, в тени, я и присяду. Есть к тебе важный разговор.

Вольга поймал взгляд отца Михайлы, метнулся живо за скамьёй и успел деду Вояку шепнуть:

— Воевода да посадник с отцом Михайлой говорить пришли, во дворе теперь оба.

Воевода Радко принял скамью, сели рядом, широкими спинами привалились к срубовой стене избы. Вольга отошёл к телеге и опустился на тёплую землю рядом с Васильком. Подивился при этом: «Допрежь такого не было, чтоб посадник Самсон в наш двор по делу кузни заходил. Коли в чём нужда, так через бирича звал в терем. Отчего так хмур воевода Радко? И отчего глаза его недвижно уставлены на рукоять меча?» Меч воевода поставил между колен.

— Как заказ мой по исправлению побитого оружия дружинников? — спросил негромко воевода Радко.

— Ещё три дня, и мы с ратаем Антипом исправим оружие, — ответил отец Михайло.

— То славно, — кивнул головой воевода и умолк, словно забыл, о чём только что спрашивал, — иные мысли тяготили воеводу, кузнец видел это, но ждал терпеливо. Посадник рядом сидел так же молча, склонив вперёд тяжёлую голову с высокими залысинами, а сам копался в бороде толстыми пальцами, на которых блестели золотые перстни с дорогими алыми каменьями.

— Старейшина Воик во здравии ли? — вновь спросил воевода Радко. Едва успел спросить, как сам Воик появился во дворе и к ним подошёл, опустился на скамью с края.

— На бога гнев не держу, пока ещё сила есть в ногах, — ответил старейшина и пытливо присмотрелся к знатным гостям: с чем пришли?

Малое время ещё посидели молча, потом отец Михайло широкой ладонью хлопнул о твёрдое колено и спросил:

— Случилось что важное? По иному делу ведь пришли ко мне? Так не томите душу, скажите. Готов я вас выслушать, — сказал так и твёрдые губы поджал, затаился.

Воевода Радко поднял рыжеволосую голову и, глядя в лицо хозяину двора, заговорил торопливо, будто боялся, что кто-то прервёт и не даст высказать надуманного:

— Долго ждал я от князя Владимира гонца с известием. Голодное время так тихо идёт, а к нам нет ни гонца, ни дружины русской для выручки. Что в Киеве деется, о том мы не ведаем. И от того падает на сердце чёрная туга, сна и сил лишает. Прознать бы как, долго ли нам осаду ещё держать? — Воевода Радко посмотрел на Михайлу, а тот перестал землю ногами ковырять, подтянул их под скамью. — Вот и порешили мы с посадником Самсоном, что надо слать нам своего гонца, помощи просить у князя Владимира. Наш выбор пал на Янка.

От слов этих отец Михайло качнулся, будто кто внезапно из-за плеча голову змеи к глазам подсунул.

— Сквозь печенежский стан? — испугался отец Михайло. — То же верная гибель! — и он ладонями провёл по лицу, словно сон тяжкий сгоняя с себя. Воевода Радко на его сомнения с горечью развёл руками в стороны, плечи у него сгорбились.

— И мне жаль Янка отсылать, да боле некого. Он вырос здесь, всякий куст и овражек окрест ему ведомы. Пришлый хуже собьётся в пути, пока по лесам бродить будет.

Отец Михайло вскинул поникшую было голову.

— Ну, коли так, то пусть идёт Янко. А я за честь почитать буду ваше доверие сыну. Но чует моё сердце, ох как чует недобрый исход задуманного.

Старейшина Воик не утерпел, посохом ткнул в сухую землю.

— Всё ли обдумали, мужи? Не сгинет ли внук мой попусту?

Воевода ответил торопливо, ответил то, что загодя уже обдумал до мелочей:

— Старались мы предусмотреть всё, старейшина Воик. Без риска, по тайному лазу покинет Янко Белгород. А в пути пусть хранит его бог, — воевода Радко встал со скамьи, а следом тяжело поднялся и посадник. Он покопался недолго за тугим поясом, потом широкую ладонь протянул к отцу Михайло.

— Что это? — спросил кузнец, а Вольга и без того увидел, что это серебро. И не малое по цене!

— Возьми, Михайло, это резаны. От меня за верную службу сына. Вернётся Янко, избу ему поставишь из доброго дерева. И за невесту вено надо будет платить скоро, прослышал я про это.

Отец Михайло резко отстранил руку посадника.

— Не надо мне денег, посадник Самсон. Да не подумают люди, что сына на смерть послал ради серебра. Вернётся Янко во здравии, тогда и наградишь его, как совесть подскажет. Не вернётся если — так и жильё новое не потребуется, и вено платить не надо будет.

Старейшина Воик кашлянул в кулак, с укором глянул на посадника, тихо, будто для себя только, проговорил:

— Славно ответил, Михайло, славно.

Посадник Самсон понял свою оплошность и повинился, пряча резаны в чёрную шёлковую кису и засовывая её за пояс:

— Прости, Михайло, от души хотел дать, не ради корысти какой. Вернётся Янко, обещаю исхлопотать у князя достойную ему награду.

— В награде ли суть? Была бы польза от риска, — ответил отец Михайло и резко обернулся.

За спиной у Вольги скрипнула калитка. Обернулся, а это Янко торопливо вошёл во двор, к старшим мужам подошёл.

— Звал меня, воевода Радко? Бирич велел мне со стены сойти и спешить сюда. Зачем надобен?

Воевода шагнул навстречу Янку.

— Звал. Порешили мы так: надо тебе идти в Киев. Гонцом ко князю Владимиру, не мешкая.

Русые брови у Янка дугой изогнулись. Глянул на отца Михайлу — тот кивнул, подтверждая слова воеводы.

— Да, Янко, в Киев, — повторил воевода Радко. — Не страшишься ли?

Янко сдвинул к высокому переносью брови — две глубокие складки легли поперёк — ответил:

— Кто чужого меча страшится, тот в жизни себе не удел дружинника должен выбирать, не так ли? Свежа ещё в памяти смерть Славича со товарищами. Нет, воевода Радко, пойду без робости. Что велишь князю сказать?

— Наказ дам вечером, как уходить будешь. Теперь же отдыхай перед дорогой. Я бирича за тобой пришлю, как пора будет.

Воевода и посадник ушли. Ушли в избу и отец Михайло с Янком, а Вольга не посмел беспокоить старшего брата разговорами — ему воевода наказал отдыхать перед ночью.

Рядом с Вольгой дед Воик почмокал губами в раздумье. Вдруг Вольга ойкнул — дед Воик нежданно ткнул его посохом в правый бок, но не больно, а чтобы привлечь к себе внимание.

— Что сник, Вольга? Ты похож теперь на мышь степную в острых когтях курганника. Нет, не съедят нас печенеги. Подавятся, барсы суходольные! Приведёт Янко дружину под Белгород, печенегам на погибель, а русичам на избавление. О том пойду теперь Перуна всесильного просить — Перун не откажет мне!

* * *

Вот и пришла пора оставить родное подворье. День близился к вечеру, солнце спускалось уже на западные холмы, словно высматривая укромное место для ночлега, а длинная тень от частокола прикрыла добрую половину Белгорода. Поклонился Янко очагу, родным, со Жданой взглядом простился — у девушки слёзы в глазах блеснули — и вышел навстречу воеводе Радку, который ждал его у калитки. Здесь же был и посадник Самсон, по привычке придерживая руками за пояс просторное чрево. У воеводы лицо озабоченное, но взгляд бодр, на щеках румянец от внутреннего возбуждения. Приободрился и Янко, стыдясь выказать робость при старших.

— Идите за мной, — только и сказал воевода Радко, и все молча, думая каждый об одном и том же, дошли до вала у Киевских ворот, потом спустились в неглубокий овраг, который пересекал угол города и уходил вдоль дороги на Киев, поделив печенежский стан надвое.

— Что мы здесь, в овраге, делать станем? — удивился Михайло и поднял взгляд на старейшину Воика. И Янко пока не мог понять, зачем они пришли сюда, в заросли оврага, где пахло дохлыми собаками да зелёные мухи густо облепили листья бузины, росшей у подножия невысокого крутого склона.

— Отсюда потайной ход идёт на ту сторону крепости и выходит в конце оврага. Выход зарос густыми, уже старыми кустами. То тебе и надобно, Янко, — пояснил воевода Радко, прикинул опытным глазом и добавил: — Меч и воинское снаряжение оставь здесь, с собой возьми только нож на случай непредвиденный от зверя.

И опять подивился Янко такому снаряжению в дорогу, но воевода терпеливо пояснил:

— Со щитом и в доспехах тебе не пролезть через нору — там тесно и душно будет, а ножом и подрыть землю сможешь, ежели какой обвал небольшой там случился. Давно ходом этим не пользовались, всякое может быть… До Киева, верю, дойдёшь быстро.

Видит Янко, что отец Михайло и старейшина Воик в толк не возьмут, как может он пройти до Киева быстро? Разве что ночи дождаться в том овраге да у печенегов коня взять? Но одному без щита и оружия не уйти, стрелой достанут в неприкрытую спину. Печенеги теперь и ночью у сторожевых костров сидят с опаской, и у конных табунов немалую стражу выставляют. Воевода Радко пояснил, что и как должен Янко делать, потом руку положил на плечо, сказал доверительно, глядя в глаза дружелюбно и скорбно:

— Другого пути из Белгорода, совсем безопасного, нет. Через стену ночью идти — а вдруг печенеги везде ставят заставы? Со стены спустишься да и угодишь на их копья. Либо петлёй возьмут за шею. А так ты ночи дождёшься в кустах, а там бог тебе в защиту.

Опустил голову воевода Радко, словно в мыслях хотел увидеть, как всё будет с Янком, когда выползет он тайно из кустов и по печенежскому стану поползёт овражком до Перунова оврага. И Янко думал, опасаясь, что воевода прочтёт возникший в глубине души невольный страх перед неизвестностью. Но тут же подумал Янко, что и другому разве всё равно будет, пройдёт ли он через печенежский стан или станет товаром на невольничьем рынке в далёком морском городе Корсуне?

— Ждать тебя будем всякую ночь у выхода из этой норы. Как подходить к оврагу станешь, крикни филином два раза по трижды, и мы изготовимся. А ещё ждать будем у реки, где треховражье, если к норе подойти ночью не будет возможности, — пояснил воевода, потихоньку повернул Янка за плечи к норе и сказал — Иди, и пусть будет с тобой удача, наше терпеливое стояние в крепости не безвременно.

Последний раз оглянулся Янко на тех, кто пришёл проводить его в рискованный путь. Увидел полные тревоги глаза отца Михайлы и розовый, не подсохший ещё шрам на лбу от печенежской стрелы, увидел ободряющую улыбку старейшины Воика, плотно сжатые губы воеводы Радка и отвислые щёки посадника Самсона.

Махнул им на прощанье рукой Янко, шагнул в кусты и к земле склонился. В лицо пахнуло тёплой сыростью и прелыми старыми листьями. Жёлтые корни, извиваясь, свисали сквозь чернозём в тёмном зеве норы и потому показались Янку длинными и липкими щупальцами подземных духов, стерегущих вход в своё смрадное жилище. Потом увидел, как по норе ползёт червь, сжимая и выбрасывая вперёд гибкое тело.

«И мне вот так, червю подобно, ползти сквозь землю», — подумал он, глубоко вдохнул и сунул голову во тьму и смрад гнили.

За ворот платна посыпалась земля, корявые корни стали цепляться за волосы. Но Янко полз, сжав зубы и прочь отгоняя страх. Руки выбрасывал вперёд, пальцы вонзал в сырую землю, подтягивая тело. И ногами себе помогал. Потайной ход низок, ни привстать на четвереньки, ни сесть на корточки и оглядеться. Кто вырыл его? Должно, сработали его предки, чтобы покидать крепость тайно, как это делает теперь он. Да не всё ли равно, откуда появилась эта нора? Может, и собаки вырыли, — утащенные на подворьях кости прятать! Полз по ней Янко, а в голове, будто муха в паутине, билась жуткая мысль: а что, как земля обвалится, плечами задетая! Верная смерть! Не выпустят подземные духи чужака из своих корявых лап, крови его тёплой напьются, холодными губами к груди раздавленной припадут! Боже, жуть какая. Да скоро ли конец ходу этому?

Глянул Янко вперёд, надеясь свет там увидеть, но перед глазами всё те же бледно-жёлтые коренья, а дальше, за кореньями, непроглядная тьма становилась всё гуще и гуще. Потом и из-за спины свет перестал проникать в потайной ход — собственных рук не видно. Нора делалась всё ?же и ?же. А вдруг там, впереди, обвал? Как тогда назад ползти? Не развернуться ведь в тесноте!

— О могучий бог неба! — в отчаянии зашептал Янко, обливаясь липким потом. — Неужто на погибель толкнул ты меня в обитель навов[90]? Чем прогневал я тебя? Не корысти же ради иду сквозь землю, но ради жизни многих русичей, тебе поклоняющихся. Освети, могучий бог, мрак подземный, прогони от меня злых навов! Пусти навстречу свои добрые лучи, солнце, пусть укажут они мне верный путь!

Вдруг ударил ему в нос тёплый воздух, напитанный запахами уже не гнили, а степного разнотравья. Слаще этого воздуха он в жизни ещё не вдыхал. С великой надеждой в сердце глянул Янко вперёд, а потом вскрикнул радостно, будто от тяжкого сна очнулся — невдалеке увидел маленькое светлое пятно. То был конец подземного хода. Уж теперь-то доберётся он до вольного воздуха и ласкового тёплого солнца, а там пусть будет, что бог пошлёт: удача или смерть.

Прополз немного Янко и остановился, упиваясь запахами полыни. Это её светло-синие стебли густым частоколом закрыли выход из-под земли. Янко лежал затаясь. А вдруг там, у выхода, его поджидает находник? И бога в помощь крикнуть не успеешь, как без головы останешься. Либо тугой петлёй перехватят шею, уведут в неволю. Долго лежал, слушал ветром размытый гомон вражьего стана, всматривался сквозь полынь, остерегаясь раздвинуть её рукой. Видел густые ветки шиповника за толстыми, перекрученными у земли кустами боярышника. А что там, за этими кустами?

Вдруг качнулась дальняя ветка шиповника — маленькая серо-синяя пичуга с ветки на ветку прыгнула, нырнула вглубь куста. Там её встретил многоголосый и жадный писк.

— Гнездо! — обрадовался Янко. — Знать, рядом никого нет, если птица с кормом прилетела безбоязненно.

Янко не стал пугать птицу, притаился у выхода из норы и терпеливо ждал, когда вечерние сумерки надёжно прикроют землю тёмным пологом и густым туманом по низинам. По этому вот овражку, минуя печенежские костры и стражу при них, проползёт он немым и неслышным ужом, как учил когда-то ползать небывальцев опытный дружинник Ярый…

Занемело у Янка тело от однообразного лежания, и, когда потемнел западный небосклон, край которого просматривался поверх кустов, осторожно выбрался он из норы, поспешно отряхнул землю с локтей и колен, лицо утёр подолом платна. Выглянул из оврага и увидел: не далее одного перелёта стрелы стояли чудные островерхие кибитки на больших колёсах, а пешие и конные находники покрывали степь вокруг Белгорода, как в ясную погоду муравьи покрывают муравейник, снуя беспрестанно друг за другом из одной норки в другую. И не стал ждать, пока угомонится вражий стан, пока печенеги влезут в кибитки и улягутся спать. Пополз оврагом, вжимаясь в полынь и высокую лебеду, норовя поднырнуть под разлапистый высокий лопух.

— Теперь только бы добраться мне счастливо до трёх оврагов, только бы коснуться руками непролазных зарослей: воевода Радко велел идти левобережьем Ирпень-реки, там меньше будет печенежских дозоров перед Киевом.

И вот Янко остановился у крайних высоких кустов шиповника на краю обрыва, постоял недолго, высматривая в зарослях, нет ли там врага, а потом без оглядки на крепость прыгнул с кручи. Следом покатились комья сухой глины, обломки мелких, отшлифованных дождями кореньев. Янко едва успевал уворачиваться от встречных пней и вывороченных стволов, быстро-быстро перебирал ногами, чтобы не ухнуть вниз головой. Наконец ухватился рукой за гибкую иву и остановился неподалёку от ручейка, задохнувшись от радости.

— Неужто прошёл? Неужто не кинутся по следу? — потом залёг в густой траве, чувствуя прохладу влажной земли разгорячённым телом, и настороженно вслушался в звуки, которые доносились в овраг сверху.

Но звуки были размеренные, спокойные.