Нужда великая

Ещё как-то молодцу мне не кручиниться,

Ещё как-то молодцу мне не печалиться?

Как вечер-то лёг я — не поужинал.

Я утрось-то встал — да не позавтракал,

Пообедати схватился — там и хлеба нет.

Былина «Молодец и худая жена»

Было пополудни четвёртого дня, как Янко ушёл гонцом в Киев. Вольга сидел на старой колоде во дворе и грел пустое чрево под сонными лучами солнца. Босые ноги в обтрёпанных ноговицах широко раскинуты по высохшей от зноя траве, руки бессильно вытянуты до тёплой земли.

Дремлет Вольга, согретый солнцем, и гонит прочь голодные мысли о еде: только к ночи покличет мать Виста к столу. Давно уже так берегут белгородцы корм, взятый из княжьих клетей. И то славно, что два раза мать даёт малость хлеба и похлёбки из сушёной рыбы либо чечевицы, а в иной раз и кусочек конского мяса бывает у них на столе. Мясо то получает отец Михайло за кузнь от воеводы Радка: чинит отец вместе с ратаем Антипом оружие для дружинников. Ратаи же да холопы и вовсе один раз в день трапезничают, да и то на лёгкую руку, впроголодь. Взяли корм у богатых мужей в долг, а его ведь потом отработать надо будет!

«Досыта в городе едят, верно, только посадник Самсон да его не менее толстая жена, посадница Марфа», — подумал Вольга сквозь неспокойную дрёму.

— Вольга, — тихо проговорила над ним мать Виста, и он почувствовал на голове ласковую и чуть шершавую руку её. — Возьми горшок, сыне. Я похлёбку чечевичную сварила с малой долей конины. Снеси в землянку ратая Луки, пусть Рута детишек накормит. Который день из их дымника дыма не видно… Бог ты наш, что есть будем, когда приберём запас муки и гороха да последних коней порежут на корм? Помыслить и то невмоготу становится…

Лицо матери приняло столь скорбное выражение, что защемило у Вольги под сердцем от жалости к ней и к себе тоже. Он шумно втянул ноздрями дразнящий запах варёного мяса, почувствовал вдруг холодную пустоту внутри тощего чрева и заспешил со двора.

Землянка Луки была рядом, за кузницей отца Михайлы, но ближе к валу, а не к торгу. Вольга ни разу ещё не был у Луки — в их дворе играли только девочки. Крыша землянки за многие годы поросла пахучей серебристой полынью и оттого стала походить на маленький могильный курган.

Когда Вольга торопливо подошёл к землянке, рубленная из толстых досок дверь была ещё закрыта и ни звука не доносилось из-за неё. Вольге вдруг показалось, что от земли пахнуло неживым холодом, он плечом надавил на дверь. Медленно, с тягучим скрипом, она отворилась, показывая тёмное нутро землянки. Вниз вела короткая лестница — толстое бревно с насечёнными на нём узкими ступеньками.

День в землянку вошёл следом за Вольгой. И ещё тоненький столбик света проникал в жилище через дымник, белым пятном растекаясь у очага. Было прохладно — знать, давно уже на этом очаге не готовили пищу.

Слева от входа вдоль стены было устроено широкое ложе. На рядне, тесно прижавшись, лежали светловолосые девочки — пять головок и пять разбросанных по рядну толстых косичек. Спали девочки, голод ли свалил их — Вольга того не знал. Навстречу ему из-за очага поднялась невысокая и худая жена ратая Луки — Рута. На руках её лежала спелёнатая белой холстиной шестая дочь — младшая, грудная. Голодные глаза были невероятно большими на сером лице девочки. Рута тихо покачивала дочь, хотя она и не кричала. Вчера же, перед самой ночью, через открытый дымник землянки долетал её тоненький голосок. Должно, есть просила, несмышлёная, а есть было нечего.

«Досыта накормить бы их, обогреть, — горько подумал Вольга и молча протянул Руте горшок с похлёбкой. — Да чем? Самим, поди, скоро так-то бедовать…»

Рута бережно пронесла горшок к очагу и поставила там, потом повернулась к Вольге.

— Спаси бог вашу семью, — проговорила она и плавно поклонилась в пояс. — Сколь щедра Виста, от вас с Вавилой отрывая корм моим девочкам. Земно кланяюсь ей, скажи.

— Приходи в гости к нам, — услышал он голос Руты уже за дверью, прикрывая её за собой. И опрометью пустился к своему двору.

— Проклятые печенеги! — выкрикивал Вольга и размахивал на бегу кулаками, будто сам каган стоял перед ним. — Да пошлёт на вас бог неба всепожирающую чуму!

Едва обогнул своё подворье и проулком выскочил на улицу, остановился. Навстречу, с превеликим трудом переступая ногами по пыли, шёл бондарь Сайга. На продолговатом, оспой изъеденном лице накрепко залегла нездоровая желтизна, даже летнее солнце не могло загаром скрасить ту желтизну — знак укоренившейся болезни.

Из подворья вышел отец Михайло, увидел товарища, подошёл, поддержал под другую руку — бондаря вёл куда-то слабый телом сын Боян.

— Зачем встал с одрины, друже Сайга? Лежал бы, сил набирался после раны-то, — укорил отец Михайло.

Бондарь остановился, покашлял в кулак, скорбно опустил голову на грудь.

— Сколь дней уже лежу, Михайло, а сил не прибывает. Текут из меня силы по капле, как из весенней сосульки под стрехой… неведомо куда. Видел ты засыхающее дерево? Сперва одна ветка усохла и отвалилась, потом другая листьев по весне не выкинула. Тако же и я теперь. Нет должного корма, друже Михайло, сохну…

— Куда же теперь бредёшь?

Бондарь Сайга указал взглядом в сторону торга, за которым виден по обок с княжьим теремом терем посадника Самсона.

— Продам себя посаднику, пусть впишет меня в холопы, но даст семье возможность жить.

Отец Михайло, а с ним почти разом и Вольга охнули: мыслимое ли задумал бондарь Сайга? Боян уткнул лицо в руку бондаря, затряслись худые костлявые плечи. Вольга не стерпел — и у него заломило в горле, словно подавился крупной костью и не дохнуть. Хлипнул носом, положил руку на плечо друга.

— Воли надумал себя лишить? — почти прохрипел отец Михайло, а сам в унынии поник бородой на платно, сокрушаясь — помочь бондарю он бессилен.

Сайга вытянул перед собой обе руки.

— Вот, две руки у меня, друже. Левая волю держит, а в правой — жизнь Мавры и сына Бояна, да и своя заедино. Какую ни терять, всё одно больно. А правая всё же нужнее… Живут как-то и в холопах. Идём, за свидетеля будешь перед посадником.

Отец Михайло пошёл рядом с бондарем. Шёл медленно, будто и самому предстояло продавать себя посаднику в извечные холопы, а теперь отсчитывал последние шаги вольной жизни, оттягивал роковой миг самопродажи…

Достучались. Посадник вышел на крыльцо, изобразил на лице скорбь. Должно, решил, что кузнец и бондарь пришли просить корм, не имея ни одного резана.

— А ведь отказывался ты, Михайло, когда давал я тебе серебро, провожая Янка в Киев, — уронил недовольно посадник, вспомнив гордость кузнеца перед воеводой. Отец Михайло не ответил на то ни словом.

Бондарь Сайга с трудом поклонился посаднику, покашлял в кулак, сказал:

— Надумал я, посадник Самсон, продать себя в холопы. Возьмёшь ли на свой прокорм меня и моих домочадцев?

Посадник дёрнул бровью, склонил крупную голову набок: знал, какой отменный товар готовит бондарь Сайга! На его кади, бадейки, ковши и корытца в Киеве всегда великий спрос, а стало быть, выгода от этого будет не малая. Не мешкая, послал дворового отрока за княжьим ябедьником[101] Чудином. Тот явился тут же, со свитком и гусиным пером. Не заходя в дом, на крылечке, жмуря глаза от яркого солнца, тощий и скрипучий при ходьбе Чудин старательно писал под диктовку посадника Самсона самопродажную грамоту.

«А быть тебе, бондарь Сайга, отныне холопом у посадника Самсона даром, без платы, едино за прокорм с домочадцами до скончания живота твоего. А будет так, что по немощи своей не заработаешь прокорма боле, а захочешь отойти в вольные люди, то платил бы ты ради такого выкупа три гривны».

Чудин писал, а Вольге казалось, будто скрипят тяжёлые затворные ворота в клетях посадника, и нет теперь другу Бояну воли бегать с ними на Ирпень-реку: у посадника и Бояну сыщется работа на подворье или в поле стадо пасти.

— Жить будешь, как и ранее, в своём дворе, — неожиданно сказал посадник Самсон, и Вольга услышал, как облегчённо вздохнул Боян. — Но всё рукоделие отныне станешь приносить сюда. Я сам и буду сбывать в Киеве. А теперь тебе выдадут кормовые. Ступай в повалушу.

Вольга оставил Бояна дожидаться своего отца Сайгу, медленно побрёл прочь от посадникова терема. И вновь вспомнил землянку Луки, голодных девочек и серое лицо Руты. Не было сил идти спокойно, и он побежал со всех ног.

Во дворе Василько скучал у телеги, бесцельно ковыряя землю острой палочкой. Рядом Воронок на привязи, тянется мокрыми губами к пожухлой и вытоптанной траве подворья: уже несколько дней стоит жара и ни одного дождя над Белгородом. Три дня тому назад вышли они за вал травы нарвать вместе с княжьими дружинниками, да оказалось, что в трёховражье печенегов едва ли не больше поналезло, чем кустов выросло. Схватились дружинники за мечи, сеча вышла краткой, но кровавой — отбились, благо лучники со стены помогли, как отбежали на свой вал под стены. Василько с Вольгой успели нарвать травы котомку, но надолго ли это голодному коню? А чем кормить коня назавтра?

— Василько, почто нам так сидеть и ждать смерти, уподобившись говяде, привязанной к столбу! Надумал я выйти в печенежский стан, корм поискать.

Василько поднял на него грустные карие глаза. В них промелькнуло удивление, но тут же погасло, и он обречённо отмахнулся от слов товарища:

— Мыслимо ли такое? Из ворот не дадут выйти — стрелами побьют.

Вольга, озираясь по сторонам — нет ли взрослых рядом? — заговорил шёпотом. Василько слушал. И вот его глаза засверкали надеждой, щёки от возбуждения побледнели.

— Не сробеешь ли идти со мной? — спросил Вольга, кончив шептать в ухо товарищу.

— Нет! — твёрдо ответил Василько. — Негоже оставлять тебя в таком деле одного. Разве не други мы?

Вечером после скудного ужина — мать Виста поставила на стол горшок с жидкой кашей из гороха — Вольга подошёл к отцу Михайло.

— Дозволь, отче, нам вновь с Васильком сходить на стену. Вдруг ныне Янко прибежит домой.

Отец Михайло отпустил с наказом беречься, не словить печенежскую стрелу через частокол.

Згар, друг Янка, не удивился, завидев Вольгу с товарищами на стене: что ни вечер — поднимались они на помост, спускались со стены к трёховражью нарвать коню свежего корма, а потом долго слушали тишину ночи — не подаст ли Янко сигнала. Но вечера проходили, а его всё не было.

Вольга дождался, когда дружинники вновь спустились за стену, и позвал Василька и Бояна:

— Идёмте спешно, как бы в сумерках не отстать нам.

Котомку нарвали быстро, увязали. Поблизости тихо переговаривались дружинники, иные с луками наготове засели по кустам, высматривая, не подкрадывается ли змееподобный печенег по зарослям?

Стемнело как-то сразу, наверно, оттого, что с запада наползли серые облака. Вольга оглянулся. На ирпеньской стене дружинники стояли густо, копья, будто высокие камыши, торчали над частоколом.

— Пора, дружинники возвращаются, — прошептал Боян. Ему страшно, он впервые вышел с Вольгой и Васильком за стену.

Вольга отдал ему котомку, сказал чуть слышно:

— Поднимешься на стену: скажи Згару, что мы идём в печенежский стан за кормом. Сыщем ли — то в руках божьих. Пусть Згар воеводу про наш уход оповестит, да на страже пусть у Киевских ворот встанут. Мы там с Васильком обратно придём. Ну, Василько… — Вольга повернулся к реке — светло-серой пеленой стлался дым по заирпеньскому лугу. Боян, оглядываясь, поспешил к стене.

Отползли по рву, а потом с опаской спустились к реке: загодя высмотрел Вольга места, где хоронились над кручей сторожевые русские лучники. Их стороной обошли. Вот и Ирпень-река, тёплая, задремавшая уже под тёмным рядном ночи. Так захотелось окунуться в ласковую прохладу реки! Да нельзя — ворог рядом. Вольга только вздохнул сокрушённо да спину почесал, вывернув руку назад до предела. Осмотрелись, и Вольга пригнулся к Васильку.

— Поползём к трёховражью, да тихо, не ткнуться бы в печенежскую стражу, себе на погибель…

Василько в ответ поднял руку и сделал знак — понял! Поползли ужами, прижимаясь к земле и осторожно волоча за собой сулицы: не звякнули бы стальными наконечниками о камень, невидимый в высоком бурьяне.

Уже яркие звёзды высветились на чёрном небе, а половинка луны поднялась высоко над Заднепровьем, когда влезли отроки по склону оврага и выглянули из-под куста. До ближнего вражеского костра было шагов полста. Возле него сидели два печенега. Третий лежал в кибитке — его ноги торчали наружу, — что стояла ближе к обрыву, под берёзами. Высокий огонь почти не давал дыма, но время от времени искрил густо.

— Сухостой жгут, — догадался Вольга. Отблески света тонули в объятиях бескрайней ночи, не дотягиваясь ни до оврага, где сидели они с Васильком, ни до реки под кручей правого берега. Отроки хорошо различали отдельные слова и гортанный смех печенегов: тот, что постарше, о чём-то рассказывал, а молодой, отворачивая лицо от огня, в костёр хворост подбрасывал и прибивал палкой, чтобы плотнее ложился на угли.

— Не одолеть нам троих, — зашептал Василько. — Кабы спали они, тогда… Что делать станем? В иное место переберёмся?

— Будем ждать, — ответил Вольга, — глядишь, к утру прилягут, притомятся…

Расположились бок о бок, чутко слушая тишину и вздрагивая каждый раз, когда вскрикивала в зарослях оврага пугливая птица или кусок подмытой земли падал в воду. Не забывали и по сторонам поглядывать — ну как выползет печенег из кустов да со спины навалится! Голоса не успеешь подать, не то чтобы с крутого берега во тьму сигануть, от полона спасаясь.

Глаза от беспрерывного мигания костров уставать начали. Вольга уже не единожды ловил себя на том, что лежит с сомкнутыми веками, подбородок уткнув в скрещённые руки. Забеспокоился.

— Не уснуть бы…

— Не усну, — ответил Василько и добавил — Пугливы стали печенеги, не сидят у костров по одному.

— Недавним выходом дружинников в поле напуганы, — согласился Вольга и доверительно сообщил — Удастся нам задуманное — упрошу отца Михайлу меня воеводе Радку в обучение отдать. Хочу вместе с Янком в заставе дозорной быть!

— А мне землю пахать любо, — ответил Василько. — Надежду имел отец Антип — как освободим Могуту от Сигурда, так купим второго коня и в два рала пахать станем. Да все печенеги порушили… Сбережём ли Воронка?

И вновь умолкли надолго. Повеяло от реки утренней прохладой, а за холмами киевскими начала разгораться утренняя заря. Потом туман поднялся от реки и заискрился, будто инеем морозным присыпанный нескупо.

Василько вдруг толкнул Вольгу в бок, шепнул настороженно:

— Гляди, ещё один сюда идёт.

К ближней от обрыва кибитке, помахивая плетью, шёл высокий, при кривом мече печенег. Он грубо растолкал спавшего в кибитке, прокричал что-то, махнул рукой в сторону лагеря и ушёл.

— Та-ак, — протянул Вольга, покусывая редкими зубами былинку. — Знать бы, что он сказал?

— Думаю я, — подал мысль Василько, — то старший приходил, к котлу звал трапезничать. Смотри, и от других кибиток поднялись!

— Пришёл наш час, Василько! Ползём к кибитке, всё меньше страха, чем опять ночи ждать да на то, что уснут эти сидни, уповать!

Продрались сквозь колючий шиповник и поползли, вжимаясь в сырую от росы траву. Вот и кибитка, обтянутая шкурами… Никого! Гулко стучало у Вольги сердце от радости: неужто удастся замысел?!

— Помоги нам, бог русский! Не дай сгибнуть попусту, — шептал он, приподнимая голову над травой, чтобы осмотреться. Удача! Все шесть поводных коней, с ночи привязанные, стоят спокойно, изредка мух хвостом отгоняя. Вольга с трудом пересилил внутреннюю дрожь, поманил Василька.

— Бери ближнего к реке. Рядом стоит поводной — и его бери. Я сяду на чалого и остальных за поводья прихвачу. Поводного коня держи у левого бока, пусть прикроет, коли печенеги начнут стрелы в нас пускать.

— Сделаю так, Вольга, — отозвался Василько. Вольга уловил лёгкую дрожь в голосе друга, подумал: «Робеет Василько. И у меня руки трясутся». Затылку было холодно, будто кто туда положил горсть снега… Из травы поднялись разом. Вольга несуетно привязал поводных коней к седлу, шепнул:

— Я готов.

— И я… — отозвался Василько. — Плеть захватить надо.

Вольга потянулся из-под шеи вороного коня и с потёртой кожи, на которой спал печенег, подобрал длинную плеть.

— Пошёл! — почти закричал Вольга, не в силах более сдерживать себя. Метнулся в седло — Василько уже сидел на своём, — поочерёдно ожёг плетью коней на обе стороны и… Замелькали, сгибаясь под копытами, кусты чертополоха, пыльные змейки полетели следом за конскими хвостами!

— Встречают нас! — закричал, ликуя, Вольга, а внутри у него что-то хлопало и ёкало от быстрой скачки в непривычном печенежском седле. Он увидел, как быстро распахнулись ворота, как неширокий мост через ров опустился, и дружинники с луками вышли им навстречу — печенегов отогнать, что пустились было вдогон.

И — вот он, город! И родные лица вокруг! Бежит Згар, придерживая меч у бедра. Чуть поотстал отец Михайло. И почему-то при доспехах он, будто на сечу собрался. Рядом с ним ратай Антип… Пылят босыми ногами друзья.

Не видел Вольга, но слышал, как, стукнув дубовыми створками, закрылись за спиной тяжёлые ворота крепости. Он осадил коня, торопливо спрыгнул на землю ногами в прохладную по рани пыль. Отец Михайло обхватил сына сильными руками — и припал Вольга, прижался щекой к гладкой, ознобно-холодной кольчуге. И вдруг — знать, от избытка чувств — отец дал ему крепкий подзатыльник.

— Мать Виста поплакалась по тебе!

У Вольги едва глаза не вылетели из глазниц от такого проявления радости, но он не обиделся, только охнул и снова прижался к широкой груди отца. Рядом Василько молча винился перед ратаем Антипом в самовольстве, но видно было, что и Антип не в очень большом гневе на сына.

— Посадник Самсон с воеводой идут! — раздался чей-то выкрик рядом с Вольгой. Через торг степенно шагал посадник, а справа от него, весь в ярких бликах — солнце из-за частокола било прямо в грудь воеводе, — шёл Радко. За ним, едва поспевая, спешил сотенный Ярый. Шёл Ярый и от слабосилия, должно, опирался на короткую сулицу: прежде он с нею не ходил.

Вольга поднял голову. Отец Михайло улыбнулся в ответ на тревожный взгляд сына, сказал:

— Держитесь, неслухи. Сейчас спрос за самовольство будет.

— Ох! — только и успел прошептать Вольга, и Василько в растерянности переступил босыми ногами, взбивая пыль, словно только что пригнанные ими печенежские кони, которые косились глазами на тесно обступивших их белгородцев — всяк норовил погладить сытые бока степных скакунов.

— Та-ак, — заговорил нараспев посадник, затискивая руки за широкий пояс. — Что живы вернулись, то счастье ваше, знать, бог молитвы матерей услышал. Ладно и то, что печенеги не взяли — они бы учинили жестокий спрос, пытая про крепость. Но коли вы теперь здесь, то я спрашивать буду. Как запрет мой и воеводы нарушить посмели, город оставили?

Василько совсем заробел под грозным взглядом посадника Самсона, но Вольга краем глаза уловил за спиной воеводы Радка ласковый взгляд старого сотника, и взгляд этот приободрил его.

«Не убьёт же нас посадник до смерти! А и повелит высечь, так свои же сечь будут, не печенеги безжалостные!» — подумал Вольга и ответил, смело глядя в суровое лицо посадника Самсона:

— Повинны мы, посадник Самсон! Вели наказать нас по нашей провинности. Однако думали мы, город оставляя, не о себе, а про то, чтобы ныне в ночь люди города сытыми спать легли. Все — от мала до велика! Легко ли слушать, как дотемна в землянке ратая Луки плачет его дочь малая от голоду?

Посадник смутился отчего-то, опустил глаза в землю, а воевода Радко вдруг закашлял в кулак, потом сгрёб пальцами рыжие усы и стиснул их в молчании. И вновь заговорил посадник Самсон, оправившись от недолгого замешательства:

— Великая нужда толкнула вас на такое деяние. Но пуще того — ваше сердце о ближних порадело. А что славно, то ненаказуемо!

— Славно и то, что на Руси дети так с отцами схожи, — добавил воевода Радко. — Во всём — как мы!.. Этими конями накормим ныне в ночь ратаев и убогих. А вам что в награду за риск?

Вольга молча пожал плечами: не за тем ходили. Василько осмелился попросить:

— Пусть наш Воронок по жребию будет последним… Может, подоспеет княжья дружина, продержим как…

Воевода через силу улыбнулся:

— Пусть будет так, храбрый отрок.

Повеселев, расходились от ворот люди: ещё на один день голодная смерть отодвинулась от них. Лишь отец Михайло привлёк Вольгу к себе и сказал негромко, дрогнувшим голосом:

— Опоздала твоя помощь Луке. Ныне в ночь у него старшая, Злата, померла… Отмучилась.