Глава 1. Оценщик за работой

Посещение Торгсина начиналось со скупки, где оценщики принимали ценности у населения. В больших магазинах в крупных городах скупка проходила в специальных комнатах или даже в отдельном здании, но в большинстве случаев столы оценщиков находились в торговом зале магазина. Чем крупнее город, тем больше в нем было торгсиновских магазинов и скупочных пунктов. В октябре 1933 года лишь в одном Ленинграде работали более 20 скупочных пунктов, тогда как во всей Ленинградской области их было только 58.

В крупных городах скупка была специализированной. Там имелись и специалисты по драгоценным металлам, и специалисты по драгоценным камням, работали специальные инвалютные кассиры, а оценщиков поставлял Госбанк[20]. В глубинке квалифицированных людей не хватало. Где-то вдали от Москвы кассир зарисовывал карандашом в тетрадь попавшую в руки монету или иностранную купюру, тем и руководствовался. Стоит ли удивляться тому, что он порой принимал за настоящие деньги фотографии банкнот, вырезанные из справочных материалов. В провинции штат местного торгсина порой состоял из одного человека, который по совместительству был и директором, и приемщиком, и продавцом, и курьером. Под свою ответственность он хранил ценности дома и раз в месяц за много верст возил их в ближайшее отделение Госбанка, откуда их отправляли в Москву.

В торгсиновской скупке, особенно в больших городах, постоянно толпились люди, создавая толчею в скупочных помещениях и торговых залах. С началом обслуживания советских покупателей жалобы директоров скупочных пунктов на невозможность обслужить всех желающих сдать ценности были распространенным явлением. Из Ленинграда, например, писали: «Золотая касса не может в короткий восьмичасовой срок пропустить всех желающих сдать золото. Больше 70–80 человек не пропустить, а желающих 100 человек, приходится их разбивать по дням. Многие говорят: „Я больше не приду“». Оценщики вынуждены были продлевать часы скупки и работать в две смены.

Индустриализация остро нуждалась в валюте, и чтобы заставить скупку работать быстрее, летом 1933 года оценщиков Торгсина перевели на сдельщину. Их зарплата стала зависеть от того, сколько клиентов они успели обслужить. Установленные нормы были астрономическими. Для того чтобы получить максимальную зарплату, оценщик должен был принять не менее 4200 «сдатчиков» в месяц, то есть (работая без выходных) более 140 человек в день! Даже обслуживая порядка 80 человек в день (2400 человек в месяц), он мог рассчитывать только на минимальную зарплату. Сдельщина больно ударила по работникам мелких магазинов в отдаленных районах, где из?за ограниченного числа покупателей план хронически не выполнялся. В крупных городах в погоне за нормой оценщики работали в спешке, что было чревато ошибками. «Как можно перевести пробирера[21] на сдельщину, если его работа зависит от сдатчиков ценностей? — возмущался один из директоров. — Есть сдатчики — работает, нет — сидит без дела».

С переходом на сдельщину от количества обслуженных «сдатчиков» стал зависеть и размер продуктового пайка, который получали сотрудники Торгсина. Торгсиновский паек называли золотым, и не зря. Он состоял из валютных экспортных товаров, но платить за них нужно было в простых рублях по кооперативным ценам. В голодные годы первых пятилеток золотые пайки являлись одной из главных привилегий торгсиновских работников. Пайковые нормы были те же, что и при начислении зарплаты: наилучший паек в размере 12 золотых рублей полагался оценщикам при обслуживании 4,2 тыс. сдатчиков в месяц. При каждом последующем уменьшении нормы на 600 человек стоимость пайка снижалась на 2 рубля, так что при обслуживании 2,4 тыс. человек в месяц приемщик получал только половинный шестирублевый паек.

Оценщик

«На днях я убедился, насколько сложно идет процесс приемки, — говорил на совещании у управляющего Ленинградской конторы Торгсина директор скупочного пункта. — Одна знакомая попросила меня принять ее без очереди, я дал пробиреру (кольцо. — Е. О.) и остался посмотреть, что он делает. Он в семи местах пробовал пробированное обручальное кольцо, и на камне поскоблил[22], и по-всякому. Я спросил его — почему вы так смотрите, он отвечает: „Нам банк столько наговорил, что мы за все отвечаем, мы так напуганы, что иначе не можем принимать“».

Действительно, ответственность оценщика была высока. Согласно инструкциям, он должен был знать иностранные валюты и уметь определить фальшивки, отличить высокохудожественные и исторически ценные предметы, которые следовало сохранять в целости, от заурядных поделок, оценить чистоту и изъяны драгоценных камней, правильно определить пробу и вес драгоценных металлов, да еще и собрать после работы драгоценную пыль. За ошибки оценщик отвечал рублем. Согласно постановлению Наркомата труда СССР от 27 августа 1932 года «Об имущественной ответственности работников, выполняющих операции с золотом, иностранной валютой и другими ценностями» виновные выплачивали государству недостачу в 15–20-кратном размере. При этом оценщик мог отказаться принять ценности только в том случае, если был полностью уверен в подделке. Но прежде чем отказать, согласно инструкции, он должен был предложить сдатчику отправить предмет на экспертизу в ближайшее пробирное отделение Госбанка. Если полной уверенности не было и оценщик отказывал в приемке потому, что хотел подстраховаться, то за это он мог быть административно и материально наказан. В этой связи показателен следующий случай. В конце зимы — весной 1934 года в городах СССР на скупочных пунктах Торгсина появилось значительное количество крупных поддельных слитков золота. Боясь, что известие о фальсификации слитков вызовет массовый отказ оценщиков принимать ценности, правление Торгсина спешно разослало на места письма. Правление требовало, чтобы оценщики не избегали ответственности в определении пробы, а за необоснованный отказ принимать золото пригрозило лишением пайка.

Торгсин принимал драгоценные металлы — золото, серебро и платину — во всех видах: ломе, ювелирных, художественных и бытовых изделиях, монетах, слитках, песке (шлихт), самородках и даже в отходах (утиль). Запрещалось лишь принимать украденное с государственных приисков и предприятий[23], а также серебряные советские монеты и церковную утварь. Имущество церкви со времен революции было национализировано, и церковные предметы в частном владении считались украденными у государства. Они подлежали конфискации.

Среди ценностей, которые люди приносили в Торгсин, заурядные предметы соседствовали с ценным антиквариатом, а порой и с подлинными шедеврами. Поэтому первой задачей оценщика было понять, что попало в его руки. Однако инструкций, которые помогли бы отличить ценное от заурядного, все не было. Проблема заключалась не только в сохранении произведений искусства, но и в экономической целесообразности. Стоимость целых антикварных вещей была выше стоимости лома. Так, управляющий одной из региональных контор отмечал: «4–5 золотников золотых часов оцениваются в 12–15 рублей, а сами часы могут быть проданы за 100–150 рублей золотом».

Только в 1933 году «Внешторгиздат» выпустил брошюру «Приемка и оценка драгоценных металлов». Согласно детальным инструкциям, оценщики должны были сохранять в целости антикварные предметы, которые можно было с выгодой продать за валюту иностранцам. Отобранные вещи следовало бережно упаковать отдельно от лома, положить в ящик записку с информацией о приемщике и стоимости вещей и отправить на главный сборный пункт. Оттуда антиквариат шел на продажу в магазины Торгсина и за границу. Операция по сохранению антиквариата была выгодной для государства, так как историческое и художественное значение предметов не влияло на их скупочную цену. Оценщик принимал их по цене лома.

Объясняя оценщикам, какие предметы следовало сберегать, инструкции представляют антикварный портрет ушедшей эпохи и заставляют задуматься об относительности понятий «антиквариат» и «старина», а также о путях выживания и исчезновения художественных и исторических ценностей. В понимании специалистов 1930?х годов старина заканчивалась XVIII веком. Инструкции перечисляли признаки старины: «орнамент вроде пояска», «кантик из головок и фигур», гравировка, чеканка, «ручки в форме лапок животных и птиц», «кантик огневого золоченья», «гравированный герб», клейма мастеров и знаки — корона, виноградная гроздь, крест, церковь. Инструкции учили отличать высокопробное английское и французское серебро от низкопробного восточного.

Описывая разнообразие антиквариата ушедшей эпохи, который подлежал сохранению, инструкции дают представление и о том, что люди приносили в Торгсин. Имперская эпоха русской истории оставила о себе красивую антикварную память: золотые табакерки с чеканными украшениями, мозаикой, портретами и пейзажами, писанными по эмали, с миниатюрами на слоновой кости, камнями и геммами, резанными по агату, сердолику, кораллу; пудреницы и флаконы для духов, несессеры, пенальчики для шпилек и иголок; изделия из горного хрусталя, нефрита, малахита, яшмы, агата, орлеца, отделанные золотом; диадемы, колье, подвески, браслеты, броши, серьги, кольца с бриллиантами, изумрудами, рубинами, геммами, уральскими камнями; старинные карманные часы с золотыми крышками и механизмами, часы в виде подвесок в форме корзиночек, медальонов, мандолин, ягод; золотые нательные кресты, чеканные и украшенные эмалью, бриллиантами, рубинами и другими камнями; серебряные ковши, кружки, кубки, стопки, бокалы, чарки, ящички, фигуры, вазы, подсвечники, тарелки, сервизы, подносы, черневое серебро Устюга Великого и Вологды, кавказские серебряные пояса, кинжалы, сабли, и поволжские украшения («за исключением мордовских и чувашских», которые сохранять не следовало). Инструкции особо обращали внимание оценщиков на золоченое серебро известных российских фирм с разноцветной эмалью в русском стиле, а также белое филигранное (плетеное) серебро. Следовало сохранять высокохудожественные серебряные предметы «русского, еврейского и кавказского национального искусства».

В представлениях людей 1930?х годов XIX век еще не стал стариной. Работы начала ХХ века считались новыми и не заслуживающими внимания. Так, согласно инструкциям Торгсина, золотые изделия фирм «Фаберже» и «Болин»[24], за которые в наши дни коллекционеры платят огромные деньги, подлежали сохранению лишь в случае высокохудожественной работы. Все массивные серебряные предметы только что минувшего века по инструкции шли в переплавку. Из серебряных изделий до 1880 года оценщикам следовало сохранять только небольшие (до килограмма) вещи домашнего обихода — чайные сервизы, сахарницы, молочники, солонки, ложки (если их было не менее шести штук) стиля ампир, рококо и «черневой работы». Из серебряных изделий конца XIX — начала XX века следовало сохранять только исключительные по качеству мелкие изящные и редкие по форме изделия известных фирм Хлебникова, Овчинникова и других: вазочки, чарки, принадлежности для письменного стола с монетами или эмалью, а также довоенные предметы дамского туалета — диадемы, кольца, пояса, брошки, серьги (даже со стеклянными вставками). Однако серебряные «вещи с графскими или княжескими гербами и коронами» XIX века, а также столовое и чайное серебро фирмы Фаберже, даже чеканной работы, считались ширпотребом и шли в переплавку. Прагматизм брал верх над идеологией. По инструкции следовало сохранять в целости все золотые вещи и серебро, «принадлежавшие раньше русским царям до Николая II включительно, великим князьям и их семьям», а также все вещи, подаренные ими разным лицам[25]. Вопрос о том, каким образом этот идейно чуждый антиквариат попал в руки советских граждан, видимо, не интересовал руководство Торгсина, но ОГПУ, которое следило за торгсиновскими операциям, могло озаботиться этим вопросом.

Инструкции по отбору антикварных вещей появились поздно, лишь в 1933 году, значит, немалая часть антикварного великолепия была уничтожена в Торгсине в начальный период его скупки. Золотой и серебряный лом проходил пересортировку на центральных пунктах в Москве и Ленинграде, но к тому моменту многие из ценных вещей уже были разломаны областными и районными приемщиками.

После того как Москва разослала указания в региональные конторы, приемщики знали о необходимости сберегать антикварные предметы. Экземпляр инструкции по приему антикварного серебра, например, сохранился в архиве узбекского Торгсина в Ташкенте. Кроме того, руководство Торгсина требовало, чтобы дважды в месяц конторы давали отчет об отборе антикварных ценностей. Оценщикам за сохранение ценных антикварных предметов полагалась премия. Однако есть все основания полагать, что и после выхода инструкций в скупке Торгсина погибло много шедевров. Прежде всего потому, что, как было сказано ранее, за редким исключением предметы XIX — начала XX века не считались антикварными и ценными. Для людей 1930?х годов это был новодел. Кроме того, безразличие, неграмотность, низкая квалификация, нежелание брать на себя дополнительные заботы по оформлению документов делали свое дело. В феврале 1933 года правление Торгсина ругало оценщиков за то, что они не выполняли инструкцию по приему антикварных предметов, сваливая их в лом. Вот лишь один из примеров. Управляющий Таджикской конторы Торгсина писал в Москву:

При отгрузке сданного серебра в декабре были по неопытности оценщика-приемщика в общем мешке отгружены две вазы, совершенно одинаковые, прекрасной гравированной работы. Фигуры, имеющиеся на них, всевозможные звери и фигуры гладиаторов, вступающих, видимо, с ними в бой. Считаем эти вазы весьма ценными и, узнав о их приемке и сдаче лишь сегодня, сообщаем об этом для Вашего сведения для проверки получения.

Все, что с точки зрения оценщика не представляло антикварной ценности, шло в лом. Инструкции запрещали верить поставленному оттиску пробы, так как попадались подделки. Оценщик должен был сам определить подлинность и пробу металла. Для этого он царапал, колол, резал, а то и вовсе взламывал предмет, так как в полости дутых изделий часто запаивались недрагоценные металлы[26]. Для точного определения веса металла оценщик выламывал драгоценные камни, механизмы, эмаль, дерево, кость и любые другие вставки, самородки разбивал молотком. О технике приемки говорит набор инструментов, которые согласно инструкции должен был иметь оценщик. Для золотых предметов требовались плоскогубцы, круглогубцы, кусачки, магнит, часовая отвертка, напильники, оптическое стекло, ножницы для резки металла и наконец — внимание! — наковальня, зубило и молоток на 4–6 кг веса для рубки больших слитков. Инвентарь для приема серебра был более простой и грубый — зубило, молоток, коммерческие весы.

Все операции проходили на глазах у сдатчиков ценностей и с их согласия. Можно только догадываться о том, что чувствовали люди, глядя на изрезанные, исколотые, разломанные вещи: боль от утери семейных реликвий; разочарование, если золото оказалось низкой пробы или вообще не золотом; боязнь быть обманутым; колебания — сдавать или не сдавать по предложенной цене, разрешать ломать предмет или нет. Документы описывают случаи, когда люди, не доверившись оценщику, несли золото в другой скупочный пункт. Плохие весы, отсутствие гирь, реактивы плохого качества позволяли определить вес и пробу лишь приблизительно, и бывало, что оценки одного и того же предмета разными приемщиками отличались. В архиве сохранилась подборка жалоб на некоего пробирера Гальперина, который работал в Торгсине в Карасу (Узбекистан). По мнению людей, он «ни черта не понимал» и его оценки расходились с оценками Торгсина в Андижане. Приблизительность оценки нарастала по мере продвижения от столиц в глубинку, где пробиреры особенно плохо были обеспечены инвентарем и реактивами, да и квалификации не хватало. Материалы Торгсина свидетельствуют о том, что пробиреры не считали излишки, которые образовались в результате несовершенства приемки драгоценных металлов, обманом населения, так как они шли государству.

Результатом работы приемщика была груда исковерканных предметов. «Лом» стал главной категорией в официальной статистике учета драгоценных металлов в Торгсине. Отторгнутый от семей и владельцев, драгоценный лом был свободен от человеческой памяти. Воспоминания остались с людьми, но материальные свидетельства счастливых и трагических событий покинули их дома навсегда. В груде изломанного металла золотая брошь больше не была напоминанием о беззаботных довоенных именинах, а обручальное кольцо — памятью о погибшем на войне муже. Из всех функций, которыми обладали драгоценности, советское руководство интересовала лишь одна — средство платежа.

Счет шел даже не на граммы, а на драгоценные пылинки. В апреле 1932 года в специальном письме «О золоте, распыляемом при поломке» правление Торгсина сетовало на то, что до последнего времени на эту проблему не обращали внимание, «но в связи с развитием операций Торгсина потери золота на распылении являются настолько значительными, что представляется целесообразным приступить к использованию пыли и ветоши, скопляющихся на столах приемщиков, для выделения из них золота». Брошюра по приемке и оценке маталлов, которая вышла в свет в 1933 году, содержала на этот счет детальные инструкции.

Перед взвешиванием оценщик должен был очистить изделия и удалить все постороннее: механизмы, вставки, впайки других металлов. Они не оплачивались сдатчикам, но государство пыталось извлечь пользу из выломанных незолотых частей. На совещании Ленинградской областной конторы Торгсина один из ответственных работников, например, советовал «обратить внимание на сбор мелких драгоценных камней и часовых механизмов, от которых отказываются сдатчики золота, необходимых для нашей промышленности».

Инструкции предписывали оценщикам иметь и специально оборудованный стол. По бокам и со стороны оценщика у стола должны были быть бортики, предохраняющие «от возможного отскакивания на пол камней, пружин и др. предметов при взломе изделий», а также раструски золотой пыли. Со стороны клиента стол должен был быть защищен стеклянной перегородкой, через которую сдатчик наблюдал работу оценщика. В правой части крышки стола следовало вырезать отверстия, каждое для определенной пробы золота. Приняв предмет, оценщик опускал его в соответствующее отделение. Опустив предмет в ящик, он уже не мог достать его оттуда: ящик был опломбирован в течение всего рабочего дня. С левой стороны в крышке стола предписывалось сделать еще одно отверстие и под ним аналогичный опломбированный ящик для утиля (мелкие драгоценные камни, металлическе отходы, бумага после вытирания реактивов, металлическая пыль и др.). Спиливание нужно было производить над специальным ящиком, дно которого следовало покрыть плотной белой бумагой. Поверхность стола оценщика должна была быть покрыта стеклом, линолеумом или металлическим листом, то есть материалом, не позволявшим застрять ни одной пылинке золота, а сам пробирер должен был работать в клеенчатых нарукавниках.

В конце рабочего дня оценщик должен был собрать золотую пыль, разлетевшуюся в результате «испытания» золота: смести со стола весь мусор в специальный ящик, очистить щеткой пылинки с рабочей одежды, указать уборщику точное место, где «самым аккуратным образом подмести пол», и даже тщательно вымыть руки в особом рукомойнике — «вашбанке». Золотоносный утиль надлежало сдать старшему приемщику или заведующему, которые хранили его в несгораемом шкафу и раз в два месяца, предварительно взвесив и опломбировав ящик, отвозили в Госбанк. Кроме того, скупочные пункты обязаны были сдавать Госбанку пришедшие в ветхость клеенчатые нарукавники, бумагу, которая покрывала рабочий стол пробирера и дно ящиков, и также ту бумагу, которой оценщик снимал жидкий реактив с металла. Для того чтобы оценщик собирал утиль не за страх, а за совесть, ему полагалась премия — 10 рублей за каждый грамм чистого золота, полученный из отходов.

Конечно, не у каждого оценщика был специальный стол или даже бумага, чтобы покрыть его, не говоря уже о клеенчатых нарукавниках. Сердитые циркуляры, которые правление Торгсина рассылало своим конторам, подтверждают тот факт, что распоряжение правительства о сборе ценных отходов не соблюдалось. Однако инструкции для нас важны тем, что показывают отношение государства к скупочным операциям — забрать у населения все до последней пылинки. Настойчивость, окрики и угрозы делали свое дело — золотая пыль уходила в Госбанк. В огромной стране «распыление» золота было значительным. В 1933 году «припек», образовавшийся из неоплаченных людям излишков и отходов, составил 9 млн рублей или почти 7 т чистого золота!

В погоне за золотом появилась профессия «скользящий пробирер» — приемщик-оценщик, который выезжал в районы, где не было скупочных пунктов Торгсина. Для проникновения в глухие уголки страны Торгсин не гнушался использовать и частных агентов по скупке золота. Предприимчивые люди, особенно в районах старательства, объезжали деревни, скупали золотишко, сдавали его от своего имени в Торгсин, а потом перепродавали втридорога полученные деньги Торгсина и его товары. По признанию правления, доходы таких частников превышали обороты некоторых магазинов Торгсина. Вместо того чтобы запрещать подобную деятельность, Торгсин заключал с частными скупщиками договор. Те, чтобы защитить себя от репрессий, соглашались стать официальными агентами по скупке и обязывались ежемесячно сдавать ценности на определенную сумму. ОГПУ следило за деятельностью частных скупщиков, но по договоренности с Торгсином старалось их не трогать.

Приемка серебра была проще, а предосторожностей меньше. Люди несли в основном бытовое серебро — предметы домашнего обихода и украшения. Запасы бытового серебра превышали накопления царского серебряного чекана, а голод заставлял расставаться с семейными ценностями. В подавляющем большинстве случаев, по словам последнего председателя Торгсина М. А. Левенсона, люди сдавали серебро на мелкие суммы до 1 рубля и сразу же покупали продукты. Как и в случае с золотом, в обязанности оценщика входило установление пробы, запрещалось полагаться на ту, что имелась на изделиях. Торгсин принимал серебро по весу, и перед взвешиванием оценщик выламывал все несеребряные вставки, однако серебряную пыль, в отличие от золотой, оценщику не приходилось собирать. Согласно инструкциям под столом приемщика должен был стоять большой ящик, куда оценщик бросал скупленное. Ящик крепился к полу болтами и запирался на замок.

РАССТРЕЛ КОЛЧАКА И САМОВАР ДЛЯ МИНИСТРА МУССОЛИНИ

Последний председатель Торгсина Михаил Абрамович Левенсон (1888–1938) происходил из семьи сибирских купцов, «выкрестов» — крещеных евреев. В 17 лет порвал с купеческой средой, стал эсером, был арестован по обвинению в подготовке покушения на генерала Ренненкампфа, совершил вооруженный побег из иркутской тюрьмы. В 20 лет участвовал в попытке экспроприации банка, которая чуть не стоила ему головы. Оказавшись в эмиграции, получил, с денежной помощью отца, медицинское образование во Франции и Швейцарии. Но профессия врача осталась для него запасной, главным делом жизни была революция.

Левенсон принял самое активное участие в Октябрьском вооруженном восстании. Он был членом Президиума Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Удивительно, как порой переплетаются судьбы людей: под началом Михаила Левенсона в Петроградском совете работал Вячеслав Молотов, в недалеком будущем — правая рука Сталина в расправах над старыми революционерами, в числе которых был и Михаил Левенсон. Разругавшись с товарищами по партии по вопросу о Брестском мире, в апреле 1918 года Левенсон уехал в родной Иркутск. Начал жизнь провинциального врача. Но уйти от политики не удалось. Шла Гражданская война. Левенсон создал в Иркутске группу «Сибирские левые эсеры», которая вела партизанскую борьбу против адмирала Колчака, взявшего власть в Сибири. В январе 1920 года — власть в Иркутске уже перешла к большевикам — Левенсон вошел в Иркутский революционный комитет и подписал приказ о расстреле Колчака. Бывшего Верховного правителя России казнили в феврале 1920 года, а его тело бросили под лед в приток Ангары. Тогда же Михаил Левенсон вступил в партию большевиков.

Карьерный лабиринт Левенсона на службе у советской власти был извилистым: Рабкрин, где он работал под начальством Сталина, правление Сольсиндиката, затем — зампредседателя правления Госторга РСФСР. В ноябре 1927 года на собрании партийной ячейки Госторга Левенсон выступил против исключения из партии Троцкого и Зиновьева. Роковой шаг был сделан. Либо Левенсону кто-то посоветовал отсидеться за границей, пока история забудется, либо «его ушли» с руководящего хозяйственного поста. Осенью того же года он уехал в Италию, в Милан — сначала замом, а потом торгпредом СССР. Семейные предания сохранили несколько итальянских историй. Среди них посещения Ла Скала, где торгпред Левенсон в компании с советским послом слушали оперу… с галерки, одевшись попроще, чтобы не выделяться в просто одетой толпе. Смета посольства не предусматривала расходы на оперную ложу. Итальянскому периоду принадлежит и история о дружбе Левенсона со своим личным шофером, автогонщиком и социалистом, скрывавшимся от преследований фашистов. Или случай с самоваром для министра Муссолини: в советском павильоне на ярмарке в Милане Левенсон подарил министру торговли Италии тульский самовар. Не зная, как им пользоваться, министр приказал лить кипяток в трубу для растопки. Кипяток, хлынув из нижнего отверстия топки, ошпарил светских львов.

Италия, хоть и под властью Муссолини, осталась солнечным временем в жизни Михаила Левенсона, которому предстояло вернуться в холодную серую Москву накануне массового террора. Именно из Италии Левенсон попал в кресло председателя правления Торгсина. С закрытием Торгсина последовало новое и последнее служебное назначение Михаила Левенсона. В январе 1936 гогда он стал заместителем Израиля Яковлевича Вейцера, народного комиссара внутренней торговли СССР. Имя Левенсона под номером 148 стоит в одном из сталинских расстрельных списков. Видимо, он проходил по делу «контрреволюционной организации правых в системе Наркомторга», по которому было расстреляно руководство Наркомата внутренней торговли СССР, включая наркома Вейцера. Левенсона расстреляли в Лефортовской тюрьме 22 августа 1938 года. Судя по материалам, к которым удалось получить доступ, никто из родственников не обращался с просьбой о его посмертной реабилитации.

Внук Михаила Левенсона Андрей, ныне покойный, написал книгу о своей семье «Память». Судя по всему, она не была издана. Из всей огромной семьи в России осталась лишь ветвь Михаила. Остальные разъехались по свету — Израиль, Франция, США. В России жила жена Андрея, Ирина. Возможно, рукопись книги у нее.

Оценка бриллиантов представляла более сложную задачу, чем оценка золота или серебра, так как даже самые детальные инструкции не могли предусмотреть богатства форм и цвета, а также пороков, созданных природой. Квалификация оценщика в этом деле была исключительно важна. Из-за нехватки знающих специалистов правление разрешило районным пунктам Торгсина покупать только камни до 1 карата. Камни весом выше 1 карата могли быть оценены в районном торгсине, но деньги по ним выплачивали только областные и краевые скупочные пункты, где работали более квалифицированные приемщики. Особо ценные или спорные камни нужно было отправлять для окончательной экспертизы в Москву. В этом случае владельцу выдавали справку, с которой ему приходилось долгие месяцы ждать решения вопроса и возможности купить продукты, а также надеяться, что ценности не потеряются в дороге.

Для скупки бриллиантов Торгсин использовал те же пункты, что скупали золото и серебро. Там для этой цели отводили специальные столы или «окна». В начале бриллиантовых операций в Торгсине оценщики работали под руководством экспертов Коверкустэкспорта, но позже этот порядок отменили, и оценщики стали нести единоличную ответственность за ошибки. Даже директор пункта или магазина не имел права вмешиваться в их работу. В качестве поощрения оценщики бриллиантов получали высокую зарплату и полный «золотой паек».

Стоимость бриллиантов определялась по прейскуранту, который правление разослало своим конторам. По признанию оценщика ленинградского торгсина, первые прейскуранты были составлены плохо: расценки не учитывали особенностей камней — «не подходили бриллиантам», поэтому оценщикам приходилось работать на свой страх и риск и порой, чтобы крупные камни не уходили на сторону, под свою ответственность завышать цены. Зампредседателя Торгсина Азовский признал несовершенство прейскуранта, но самовольное повышение цен запретил. Весной 1934 года появились новые прейскуранты, в которых стремились учесть как можно больше характеристик бриллиантов: форму камней, их цвет, «порочность», а также объяснить, как определить «жаргон» (подделки). Классификация бриллиантов была основана на их весе и огранке и включала следующие категории: крупные камни, меланж, мелле, голландская грань и розы[27]. В новый прейскурант не вошли так называемые разложистые бриллианты новой, «американской», огранки, по которым оценщики совершали массовые ошибки, переплачивая владельцам крупные суммы.

Для предотвращения воровства и махинаций инструкция требовала, чтобы оценщик сейчас же в присутствии бывшего владельца положил купленный камень в конверт, заклеил его, подписал по линии заклеенного шва, а на конверте указал всю информацию: вес камня, его характеристики, цену. Оценщик лично должен был отнести ценный конверт контролеру и там положить его в специальный опломбированный ящик. В конце рабочего дня приемщики в присутствии контролера вскрывали каждый свой ящик, сверяли его содержимое с реестром, упаковывали и пломбировали свою пачку конвертов.

Как и в случае с драгоценными металлами, оценщики Торгсина получили указание правления сохранять в целости особо ценные изделия с драгоценными камнями для продажи иностранцам за валюту. К особо ценным относились высокохудожественные предметы, а также изделия с крупными камнями. В частности, существовало указание сохранять предмет в целости, если стоимость бриллиантов превышала в три и более раз стоимость ценного металла в изделии. Инструкция Торгсина требовала, чтобы оценщик, даже в случае сохранения в целости изделия, с разрешения сдатчика вынимал камни для осмотра цвета, а затем вправлял их обратно. То ли руководство считало, что особо ценные изделия могут встречаться лишь в крупных городах, то ли не доверяло знаниям приемщиков на периферии, но право покупать целые изделия с бриллиантами получили только торгсины Москвы, Ленинграда, Харькова, Киева, Одессы, Ростова-на-Дону, Тифлиса, Баку, Свердловска, Ташкента, Иванова и Минска.

Посещение скупки было лишь началом длительной и изнурительной процедуры сдачи ценностей. Оценщик, приняв предметы, выдавал бывшим владельцам квиток — ярлык с номером, в народе прозванный «собачкой». Был ли это намек на то, что человеку еще предстояло побегать по инстанциям, высунув язык, или название указывало на то, что документ был защитой, подтверждавшей права сдатчика, неизвестно. С «собачкой» бывшие владельцы ценностей направлялись в очередь к контролеру по приемке ценностей. Пока люди ждали в тесном и душном коридоре, контролер проверял квитанцию, которую получил от пробирера: правильно ли назначена цена и произведен расчет[28]. Проверив, он срезал с корешка контрольные цифры так, чтобы оставшаяся на квитанции сумма рублей и копеек соответствовала стоимости сданных ценностей. Затем по номеру «собачки» вызывал притомившегося сдатчика, забирал у него квиток, а взамен вручал квитанцию с отрезанными цифрами. Оставшийся у него экземпляр квитанции контролер под расписку отдавал в кассу, куда отправлялся и сдатчик. Здесь он наконец-то получал деньги Торгсина.