Глава 4. Торгсин в иерархии бедных

В Торгсин шли дипломаты и крестьяне, партийные руководители и рабочие. Но при кажущемся равноправии значение Торгсина в судьбах людей разительно отличалось. Кто-то даже в период массового голода шел в Торгсин за деликатесами и мехами; кто-то, отдавая нехитрые ценности за ржаную муку, спасал детей от голодной смерти. Значение Торгсина в жизни людей определялось их местом в иерархии государственного снабжения, иными словами, тем, получили ли они от государства паек и был ли этот паек достаточным. Чем стал Торгсин для рабочих, советской элиты, крестьян?

Индустриальный прагматизм — интересы индустриализации превыше всего — определил принципы карточной системы 1931–1935 годов. В условиях острой нехватки продуктов и товаров руководство страны стремилось использовать пайки как стимул для развития индустриального производства. Революционный лозунг «Кто не работает, тот не ест» трансформировался в индустриальный «Кто не работает на индустриализацию, тот не ест». Государство выдало карточки только тем, кто трудился в государственном секторе экономики (промышленные предприятия, государственные и военные учреждения, совхозы), а также их иждивенцам. Каждое государственное предприятие и учреждение имело закрытые распределители, закрытые кооперативы, закрытые столовые, которые обслуживали только своих сотрудников. Людям без пропуска вход в эти места был закрыт.

Снабжение тех, кто получил карточки, представляло сложную иерархию групп и подгрупп и зависело от близости к власти и индустриальному производству.

Два вопроса следовало задать человеку 1930?х годов, чтобы составить представление о его положении: «Где вы живете? Где работаете?» С начала 1931 года в стране существовало четыре списка снабжения (особый, первый, второй и третий). Правительство называло их «списки городов», но по сути это были списки промышленных объектов. Предприятия одного города могли оказаться в разных списках снабжения. Попавшие в особый и первый списки получали лучшие пайки. Сюда относились ведущие промышленные предприятия и индустриальные стройки Москвы, Ленинграда, Баку, Донбасса, Караганды, Восточной Сибири, Дальнего Востока, Урала. Занятым на этих производствах государство обещало хлеб, муку, крупу, мясо, рыбу, сливочное (тогда говорили — животное) масло, сахар, чай, яйца. Снабжение этих потребителей должно было быть первоочередным и по повышенным нормам. Составляя менее половины снабжаемых из центральных государственных фондов, они получали около 70–80 % пайковых товаров.

Во второй и третий списки снабжения попадали неиндустриальные и малые города и неиндустриальные предприятия, например фарфорово-стекольной, спичечной, писчебумажной промышленности, а также коммунальные хозяйства, хлебные заводы, мелкие предприятия текстильной промышленности, артели, типографии и пр. Из центральных государственных фондов по карточкам им полагались только хлеб, сахар, крупа и чай, к тому же по более низким нормам. Остальные продукты следовало получать из скудных местных ресурсов.

Иерархия государственного снабжения не ограничивалась лишь степенью индустриальной важности городов и предприятий. Внутри каждого из четырех списков существовали разные стандарты снабжения, которые определялись индустриальной важностью профессий людей, занятых на том или ином производстве. Высшую категорию в каждом списке (группа «А») представляли нормы фабрично-заводских (индустриальных) инженеров и рабочих, а также рабочих, занятых на транспорте. За ними следовали (группа «Б») нормы прочих рабочих и лиц физического труда, не занятых на фабрично-заводском производстве. По этим же нормам снабжались кооперированные кустари, рабочие в учреждениях здравоохранения и торговли, персональные пенсионеры, старые большевики и те пенсионеры, которые отбывали каторгу при царе. Третью, низшую, категорию в каждом списке составили нормы снабжения служащих, то есть лиц, не занятых физическим трудом. По нормам служащих также снабжались иждивенцы рабочих и служащих, некооперированные кустари, обычные пенсионеры, инвалиды.

По мере ухудшения продовольственной ситуации в стране появлялись все новые градации внутри пайкового снабжения. Администрация крупнейших предприятий, которая в декабре 1932 года получила право самостоятельно выдавать карточки и определять группы и нормы снабжения (в рамках установленных правительством), стремилась использовать пайки как стимул к повышению производительности труда. Появились специальные нормы для рабочих-ударников, служащих-ударников, рабочих с почетными грамотами, ударников производственных цехов, ударников непроизводственных цехов и т. д.

Дети составляли отдельную группу снабжения. Возрастной ценз — 14 лет, случайно или нет, ограничивал детский контингент на государственном снабжении только теми, кто был рожден после социалистической революции 1917 года. В детском снабжении были свои градации, которые повторяли иерархию снабжения родителей. В индустриальных городах дети получали высшие нормы и более разнообразный ассортимент продуктов, их пайки были лучше пайков рабочих малых городов. В малых и неиндустриальных городах детям не полагалось от государства ни мяса, ни рыбы, ни масла, ни яиц.

Тот же принцип «чем ближе к индустриальному производству, тем лучше паек» определял и иерархию снабжения интеллигенции, работников государственных совхозов, студентов и даже осужденных, если те отбывали наказание на промышленных предприятиях и стройках. Так, осужденный кулак, который работал на таком ведущем промышленном объекте, как Магнитка, согласно букве постановлений должен был получать паек лучше, чем свободный рабочий на малом или неиндустриальном предприятии, таком, например, как небольшая текстильная фабрика или хлебозавод.

В условиях подготовки к войне военные потребители составили специальный контингент на государственном снабжении. Личный состав армии и флота, слушатели и преподаватели военизированных институтов и милицейских курсов получали красноармейский паек, который был лучше пайка индустриальных рабочих.

Государство являлось монополистом в системе распределения ресурсов в стране, поэтому принадлежность или близость к власти, наряду с индустриальной важностью потребителя, играли огромную роль в системе централизованного пайкового снабжения. Представляя государство, высшая партийная и государственная элита, по советской терминологии — номенклатура, назначила себе лучшее снабжение. Вслед за французским королем Людовиком XIV советская номенклатура могла повторить: «Государство — это я».

Самым лучшим в стране был не паек красноармейца или индустриального рабочего, как то утверждала пропаганда, а спецпаек литеры «А». Его получали высшие партийные и советские руководители — верхушка ЦК партии и ЦК ВЛКСМ, руководство ЦИК СССР и РСФСР, СНК СССР и РСФСР, ВЦСПС, Госплана, Госбанка, наркомы и их замы в союзных и российских наркоматах, семьи всех перечисленных, а также советские дипломаты и ветераны революции, жившие в Москве. Затем следовал спецпаек литеры «Б», который получали следующие за высшим эшелоном власти в тех же главных партийных и правительственных организациях. Спецпайки «А» и «Б» отоваривали в спецраспределителях руководящих и ответственных работников. Спецснабжение полагалось также высшей военной и академической элите.

Крестьяне — более 80 % населения страны — оказались на самом дне в иерархии государственного снабжения. Они не получали пайков от государства[12] и должны были обеспечивать себя из личных или колхозных ресурсов. После выполнения планов государственных заготовок колхозы распределяли оставшийся урожай между колхозниками в соответствии с количеством трудодней, то есть дней, отработанных на колхоз. Государство посылало в деревню товары, главным образом для того, чтобы стимулировать заготовки: промтовары для сдатчиков хлеба, хлеб — для сдатчиков технического сырья. Так, в заготовительную кампанию 1930 года за сданную государству тонну табака крестьянин мог купить от 300 до 700 кг хлеба из государственных фондов.

Неравенство крестьян по сравнению с теми, кто работал на государственных предприятиях, состояло не только в негарантированности государственного снабжения, но и в его дороговизне. Так, в начале 1930?х годов за сданный государству пуд хлеба крестьянину разрешали получить государственных товаров на 30–40 копеек. Это значит, что, например, за яловые сапоги, которые государство продавало крестьянину за 40 рублей, он должен был сдать государству от 100 до 130 пудов хлеба. В случае невыполнения колхозами планов государственных заготовок правительство могло снизить или вовсе остановить поставки продовольствия и товаров. Снабжение, а точнее неснабжение, становилось средством государственного наказания и принуждения.

В иерархии государственного снабжения город властвовал над деревней, а среди городов абсолютно лидировала Москва. Она была не только столицей, но и индустриальным центром и местом сосредоточения высшей номенклатуры. В начале 1930?х годов население столицы составляло около 2 % всего населения страны, но Москва получала около пятой части государственных фондов мяса, рыбы, муки, крупы, маргарина, треть фонда рыбопродуктов и винно-водочных изделий, четверть фонда муки и крупы. Вслед за Москвой шел Ленинград. В 1933 году только для этих двух городов Наркомснаб выделил почти половину государственного городского фонда мясопродуктов и маргарина, треть фонда рыбопродуктов и винно-водочных изделий, четверть фонда муки и крупы, пятую часть фонда сливочного масла, сахара, чая и соли. Эти два города получали около трети городского фонда промышленных товаров. Снабжение столиц находилось на контроле Политбюро. До революции столицы тоже имели особый статус. Именно там располагались крупные, дорогие и модные магазины, но никогда эти города не имели исключительного права на получение самых обыденных товаров и жизненно важных продуктов.

Государственное снабжение было не только избирательным и крайне иерархичным, но и явно недостаточным. Пайковая система формировала социальную и географическую иерархию потребления, но то была иерархия в бедности. Нормы снабжения не выполнялись. За исключением элиты, пайковое снабжение не обеспечивало городскому населению прожиточного минимума. Даже привилегированный индустриальный авангард влачил полуголодное существование. В 1930–1931 годах на промышленных предприятиях реальное преимущество инженеров и рабочих по сравнению со служащими состояло в том, что они получали 0,5–2 кг мяса или рыбы, 400 г постного масла, полкило сахара в месяц на всю семью. Летом 1932 года рабочие неиндустриальных предприятий Ивановской области получали в пайке только сахар. По сравнению с ними рабочие промышленных центров снабжались гораздо лучше. Они получали по карточкам мясо, рыбу, крупу. Но сколько? На семью из трех-четырех человек в месяц приходилось всего 1 кг крупы, 0,5 кг мяса и 1,5 кг рыбы. Этого пайка семье хватало всего лишь на несколько дней. «За нашу ударную работу, — писала некто Павловская своей сестре в 1931 году, — нас произвели „в ударников“, дадут специальную карточку. Какие привилегии даст нам это ударничество, я еще не знаю. Кажется, никаких».

В 1932–1933 годах положение со снабжением стало столь плачевным, что правительство не решалось публиковать, даже для ограниченного круга посвященных, традиционные месячные бюллетени о потреблении рабочих. По данным Центрального управления народно-хозяйственного учета (ЦУНХУ), установленные правительством нормы снабжения рабочих, кроме хлебных, не выполнялись. Эти выводы подтверждают и донесения ОГПУ, следившего за настроением на промышленных предприятиях. Согласно данным семейных бюджетов, паек индустриального рабочего Москвы, один из лучших в стране, в 1933 году составлял на члена семьи полкило хлеба, 30 г крупы, 350 г картофеля и овощей, 30–40 г мяса и рыбы, 40 г сахара и сладостей в день и стакан молока в неделю. Даже столичные индустриальные рабочие, которые снабжались лучше собратьев по классу в других городах, практически не получали от государства жиров, молочных продуктов, яиц, фруктов, чая.

Последствия полуголодной жизни в городах не замедлили сказаться. Сводки ОГПУ сообщали о забастовках, драках в очередях, избиениях торговых работников, расхищении продуктов. Сводных данных о забастовочном движении найти не удалось, но наиболее крупные выступления попали в донесения. Крупнейшие забастовки периода карточной системы прошли на текстильных предприятиях Тейкова и Вычуги в Ивановской области в апреле 1932 и феврале 1933 года. На Урале в первом квартале 1932 года из?за плохого снабжения прошли десять забастовок, в апреле — еще семь. В крупнейшей из них, на Воткинском заводе, участвовало 580 человек. Плохое снабжение стало причиной «волынок», забастовок и демонстраций в Донбассе, Нижегородском крае, Черноморском округе и других местах.

Однако нормой поведения в то тяжелое время стало не открытое сопротивление, а приспособление. В борьбе за жизнь люди изобрели множество способов. Поиск ценностей для сдачи в Торгсин стал одним из них. В жизни простых горожан Торгсин служил дополнением к пайковому государственному снабжению, которое не обеспечивало сытой жизни даже привилегированным индустриальным рабочим, но особо важную роль Торгсин сыграл в жизни населения неиндустриальных и малых городов, которые обеспечивались государством гораздо хуже индустриальных центров.

Город влачил полуголодное существование. Деревня умирала. Причины бедственного положения крестьян очевидны. Развал крестьянского хозяйства в ходе насильственной коллективизации и растущие государственные заготовки, которые изымали из колхозов не только товарный, но и необходимый для собственного потребления продукт, подрывали самообеспечение крестьян. Вычищая крестьянские закрома, государство снабжало сельское население скудно и нерегулярно. В 1931–1933 годах городские жители, составляя не более 20 % населения страны, получили около 80 % государственных фондов муки, крупы, масла, рыбы, сахара; более 90 % мясных продуктов, весь фонд маргарина, более половины фонда растительного масла, треть государственных фондов соли и чая. Деревне перепадали крохи. Да и то, что государство посылало в деревню, имело целевое назначение и шло в первую очередь на снабжение государственных служащих — работников политотделов машинно-тракторных станций и совхозов. В результате сапожник сидел без сапог: хлеборобы не имели в достатке хлеба; те, кто растил скот, не ели мяса, не пили молока. Бедствовали не только колхозники, но и те сельчане, которые получали государственный паек — работники МТС, совхозов, сельские учителя, врачи. Худо-бедно по карточкам им поступал только хлеб и сахар.

Рабочий Н. Д. Богомолов, который в составе бригады заготавливал хлеб в Центрально-Черноземном районе России, написал Сталину письмо. В нем Богомолов спрашивал, как разъяснить крестьянину, зачем ему растить хлеб и скот, когда государственные заготовки и снабжение оставляли его голодным. По словам Богомолова, в местном сельском магазине не было ничего, кроме трех носовых платков, десяти валяных серых сапог и половины полки вина.

Отдельные рецидивы голода случались в деревне даже в урожайные годы. Неурожай же, который государство не учитывало при составлении планов заготовок и снабжения, оборачивался массовым мором. Неурожайным был 1931 год, но планы заготовок пересмотрены не были. Сельские ресурсы были истощены, а следующий 1932 год, на беду, вновь стал неурожайным. План заготовок снижен не был, колхозы отказывались его принять, понимая, что их ждет голод. Под нажимом государственных заготовителей колхозы в 1932 году сдали все, что могли, но план так и не выполнили. В результате в 1932 и 1933 годах сельское население основных аграрных районов СССР, в первую очередь Украины, а также Белоруссии, Казахстана, Северного Кавказа, Нижней и Средней Волги, Черноземного Центра и Урала, пережило страшный голод. Число жертв по разным оценкам колеблется от 3 до 7 млн человек. Случаи каннибализма не были единичными. Карточная система, при которой открытую торговлю заменило распределение продовольствия через систему городских закрытых учреждений, практически лишала сельское население возможности выжить.

Именно в 1933 году Торгсин, который вначале был предприятием исключительно городской и портовой торговли, стал крестьянским. Произошел «коренной перелом»: крестьяне, которые до наступления массового голода почти не знали про Торгсин, массово пошли в его магазины. Виктор Астафьев в книге «Последний поклон», вспоминая 1933 год в родном сибирском селе, пишет: «В тот год, именно в тот год, безлошадный и голодный, появились на зимнике — ледовой енисейской дороге — мужики и бабы с котомками, понесли барахло и золотишко, у кого оно было, на мену в „Торгсин“». В семье Астафьева, крестьян сибирского села на берегу Енисея, была единственная золотая вещь — серьги его трагически погибшей матери. Их бережно хранили в бабушкином сундуке на память или на черный день. Такой день настал. В голодном 1933 году серьги снесли в Торгсин.

В 1932 году, тоже голодном, люди принесли в Торгсин почти 21 т чистого золота, что превысило половину промышленной добычи золота в тот год. Следующий, 1933?й, год стал горьким триумфом Торгсина. Люди снесли в Торгсин золота на 58 млн рублей, перевыполнив его гигантский валютный план. Это почти 45 т чистого золота[13]. Для сравнения, «гражданская» промышленная добыча дала в тот год 50,5 т, а гулаговский Дальстрой — менее тонны чистого золота. Показатели сдачи золота во всех кварталах 1933 года очень высоки, но особенно выделяются апрель, май и июнь — апогей голода. Только за эти три месяца люди принесли в Торгсин золота более чем на 20 млн рублей, или около 16 т чистого золота.

Аналитик Торгсина, очевидец событий тех лет, назвал это явление притоком золотой монеты из крестьянских «земельных» банков, намекая на то, что крестьяне во время массового голода отдали в Торгсин свои накопления царского золотого чекана, который прятали в горшках, банках, жестянках в тайниках под землей. Действительно, в 1933 году, по сравнению с 1932 годом, скупка царских монет в Торгсине выросла в два с половиной раза (с 7,8 до 19,3 млн рублей), а темпы поступления золотых монет обогнали темпы поступления бытового золота. Во время голода Торгсин стал для крестьян одним из основных способов выживания, а его успех — результатом массовой трагедии.

Разумеется, даже во время голода были среди советских посетителей Торгсина те, кто мог позволить себе деликатесы, предметы роскоши и прочие «излишества». Вспомним хотя бы безголосую модницу Леночку — «дитя Торгсина» — из фильма Григория Александрова «Веселые ребята» или «сиреневого толстяка» из романа Булгакова, которого Коровьев и Бегемот повстречали в гастрономическом отделе Торгсина на Смоленском рынке.

СИРЕНЕВЫЙ ТОЛСТЯК

«…Низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в роговых очках, в новенькой шляпе, не измятой и без подтеков на ленте, в сиреневом пальто и лайковых рыжих перчатках, стоял у прилавка и что-то повелительно мычал. Продавец в чистом белом халате и синей шапочке обслуживал сиреневого клиента. Острейшим ножом, очень похожим на нож, украденный Левием Матвеем, он снимал с жирной плачущей розовой лососины ее похожую на змеиную с серебристым отливом шкуру.

— И это отделение великолепно, — торжественно признал Коровьев, — и иностранец симпатичный, — он благожелательно указал пальцем на сиреневую спину.

— Нет, Фагот, нет, — задумчиво ответил Бегемот, — ты, дружочек, ошибаешься. В лице сиреневого джентльмена чего-то не хватает, по-моему.

Сиреневая спина вздрогнула, но, вероятно, случайно, ибо не мог же иностранец понять то, что говорили по-русски Коровьев и его спутник.

— Кароши? — строго спрашивал сиреневый покупатель.

— Мировая, — отвечал продавец, кокетливо ковыряя острием ножа под шкурой.

— Кароши люблю, плохой — нет, — сурово говорил иностранец.

— Как же! — восторженно отвечал продавец».

Иностранец, однако, оказался мнимым, и выяснилось это самым драматичным образом. Чтобы остановить разгром, учиненный в магазине Коровьевым и Бегемотом, а также даровое пожирание ими валютных продуктов — мандаринов, шоколада и керченской селедки, — продавцы вызвали заведующего Павла Иосифовича и милицию. Публика в магазине начала окружать нарушителей порядка, но Коровьев верно оценил настроение толпы и сделал ставку на исконную советскую зависть к иностранцам.

«…А ему можно? А? — и тут Коровьев указал на сиреневого толстяка, отчего у того на лице выразилась сильнейшая тревога. — кто он такой? А? Откуда он приехал? Зачем? Скучали мы, что ли, без него? Приглашали мы его, что ли? Конечно, — саркастически кривя рот, во весь голос орал бывший регент, — он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от лососины весь распух, он весь набит валютой, а нашему-то, нашему-то?! Горько мне! Горько! Горько! — завыл Коровьев, как шафер на старинной свадьбе.

Сиреневый толстяк

Вся эта глупейшая, бестактная и, вероятно, политически вредная вещь заставила гневно содрогаться Павла Иосифовича, но, как это ни странно, по глазам столпившейся публики видно было, что в очень многих людях она вызвала сочувствие! А когда Бегемот, приложив грязный продранный рукав к глазу, воскликнул трагически:

— Спасибо, верный друг, заступился за пострадавшего! — произошло чудо. Приличнейший тихий старичок, одетый бедно, но чистенько, старичок, покупавший три миндальных пирожных в кондитерском отделении, вдруг преобразился. Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул кулечек с пирожными на пол и крикнул:

— Правда! — детским тонким голосом. Затем он выхватил поднос, сбросив с него остатки погубленной Бегемотом шоколадной Эйфелевой башни, взмахнул им, левой рукой сорвал с иностранца шляпу, а правой с размаху ударил подносом плашмя иностранца по плешивой голове. Прокатился такой звук, какой бывает, когда с грузовика сбрасывают на землю листовое железо. Толстяк, белея, повалился навзничь и сел в кадку с керченской сельдью, выбив из нее фонтан селедочного рассола. Тут же стряслось и второе чудо. Сиреневый, провалившись в кадку, на чистом русском языке, без признаков какого-либо акцента, вскричал:

— Убивают! Милицию! Меня бандиты убивают! — очевидно, вследствие потрясения, внезапно овладев до тех пор неизвестным ему языком».

(Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. Глава 28. Последние похождения Коровьева и Бегемота)

Но элитный Торгсин был представлен лишь немногими магазинами в крупных городах. В крестьянской голодной стране Торгсин как массовый феномен мог быть только голодным крестьянским.

Большинство провинциальных магазинов Торгсина превратились в лабазы, которые мешками продавали крестьянам муку и другие необходимые продукты. С мест сообщали, что около магазинов толпились в основном сельские жители, которые «пришли исключительно за мукой», «если нет муки и крупы, то нет и очередей», а «промтоварами покупатель не интересуется почти совершенно». В первый год массового голода (1932) доля продовольственных продаж в Торгсине выросла с 47 % в первом квартале до 68 % в последнем. Это — усредненные данные для всей страны. В районах с преобладанием крестьянского населения, как Башкирия, например, Торгсин на 80 % торговал мукой. В первом квартале голодного 1933 года доля продовольствия в продажах Торгсина достигла 85 %, причем около 60 % продуктов, проданных зимой 1933 года, составляла «хлебная группа». Умирающие от голода крестьяне, сдав все зерно государству, меняли свои нехитрые ценности на хлеб.

«Считает ли советская власть крестьян людьми?» Такой вопрос государственному уполномоченному по коллективизации задали на сельском собрании в Сибири. Неизвестно, что сказал уполномоченный. Народ же ответил частушкой:

Стоит Сталин на трибуне, держит серп и молоток,

А под ним лежит крестьянин без рубашки и порток.

Во всей стране только высшая элита не голодала. Вот пример спецпайка, который получали летом 1932 года жители Дома правительства на Болотной площади в Москве, известного по повести Юрия Трифонова как «Дом на набережной». Месячный паек включал 4 кг мяса и 4 кг колбасы; 1,5 кг сливочного и 2 л растительного масла; 6 кг свежей рыбы и 2 кг сельди; по 3 кг сахара и муки (не считая печеного хлеба, которого полагалось 800 г в день); 3 кг разных круп; 8 банок консервов, 20 яиц; 2 кг сыра; 1 кг черной икры (!); 50 г чая; 1200 штук папирос; 2 куска мыла, а также литр молока в день, кондитерские изделия, овощи и фрукты. В судьбе высшей советской номенклатуры Торгсин так и остался магазином деликатесов и модного ширпотреба.

Сколько же их было, этих сытых счастливчиков? Ко времени отмены карточной системы в середине 1930?х годов число руководящих работников, которые получали лучший в стране спецпаек «литеры А», составляло всего лишь 4,5 тыс. человек; группа ответственных работников, получавших следующий по качеству спецпаек «литеры Б», — 41,5 тыс.; а высшая группа ученых — 1,9 тыс. (все данные без учета членов семей). Если включить в этот перечень персональных пенсионеров союзного и республиканского значения и бывших политкаторжан, то число получавших спецснабжение в 160?миллионной стране[14] составит 55,5 тыс. семей, из которых 45 тыс. жили в Москве.

В годы первых пятилеток, когда миллионы людей умирали от голода, сытая жизнь была самой главной привилегией номенклатуры. Но, строго говоря, в СССР был только один человек, который не жил на пайке, по ордерам и талонам, — Сталин. Остальное руководство получало паек. Он был сытным и почти даровым, но тем не менее это был паек. Учитывая и другие условия жизни советской элиты, следует признать, что планка материального богатства в Стране Советов располагалась невысоко: обильная, но без особых изысков еда, скромный гардероб, квартира средних размеров, казенные дача и машина, домашние вечеринки-междусобойчики. Материальный достаток советской элиты в первой половине 1930?х годов вряд ли превышал материальные возможности высших слоев среднего класса Запада.

CCСР: ЖИЗНЬ КРЕМЛЕВСКОЙ ЭЛИТЫ

По свидетельствам мемуаров, в начале 1930?х годов в Кремле жили скромно, грубовато-просто, скорее по-солдатски, чем аристократически. Еда — сытная, но без излишеств. Одежда и обувь — по ордерам и талонам. Такими, например, были нормы снабжения (летом 1931 года) в закрытых распределителях ответственных работников (литера «Б»): зимнее, демисезонное пальто, плащ, костюм, брюки, толстовка, 3 рубашки, 4 пары белья, 24 м ткани, 6 пар носков, 12 кусков туалетного мыла, 2 пары обуви, 2 пары галош, 2 простыни на человека в год. Высшее руководство страны внешне выглядело скромно — пиджачки, мягкие рубашки, косоворотки, толстовки, военная форма. Зарплата политического руководства была наивысшей в стране. Канули в Лету времена, когда партиец на руководящей работе не мог получить больше партмаксимума — средней зарплаты рабочего. Однако в условиях скудной социалистической торговли и практически бесплатного государственного обеспечения деньги в материальном положении элиты не играли особой роли.

Как и вся страна, элита на своем уровне переживала жилищный кризис. Получить квартиру в Кремле считалось престижно, но свободных мест не было. На государственные средства велось специальное жилищное строительство в городе. Элитные дома имели обширный штат прислуги, который содержался за государственный счет — дворники, слесари, электромонтеры, истопники… По советским меркам жилищные условия были роскошными — три, четыре, пять комнат на семью. По западным же стандартам до роскошества было далеко. Мебель и домашнюю утварь покупали или выдавали со склада Кремля. Те, кто имел вкус и желание, могли из бывшего дворцового имущества создать роскошную обстановку. Квартира члена сталинского Политбюро и ЦИК СССР Э. Я. Рудзутака, например, по свидетельствам, напоминала музей. Однако в 1930?е годы стиль в Кремле задавал Сталин, квартира которого была спартанской — «книги, несколько портретов, мебель простая, самая необходимая. Единственный комфорт — это диваны, их всегда у него по несколько в каждой комнате, разных форм, а иногда и цветов». Скромной была и квартира второго человека в государстве — Молотова. Обстановка большинства кремлевских квартир, как свидетельствуют мемуары, была казенная, нежилая, не квартиры, а гостиничные номера. Мебель, утварь — сборные, разнокалиберные, безвкусно подобранные. Для большинства руководителей квартира была местом, где ели и спали, все остальное время проводили на службе.

Помимо квартир в городе, высшему руководству полагались дачи. В зависимости от ранга в иерархии, это могли быть загородные дома или виллы на курортах в Крыму и на Кавказе. Однако дачи и виллы также были не свои, а казенные. Личные автомобили были редкостью в первой половине 1930?х годов, руководящие работники пользовались государственными. Светская жизнь в западном понимании слова отсутствовала. Высшее руководство ограничивалось междусобойчиками, скорее напоминавшими чиновничьи вечеринки дореволюционного провинциального города. Вместо ресторанов ходили в совнаркомовскую столовую. По свидетельствам мемуаров, никакой особой сервировки, украшений, ритуалов в обычном обиходе не было. Советская элита была лишена также еще одного развлечения западной аристократии — праздных путешествий.

Номенклатура в СССР не имела практически ничего своего. Она жила за казенный счет. Жизнь ей практически ничего не стоила, была даровой. Но в этом заключалась и огромная ее слабость — с потерей должности терялось все.

Планка материального богатства в СССР, таким образом, была невысокой. Этот вывод подтверждают и наблюдения иностранцев. В начале 1930?х годов журналист Уильям Чемберлин писал:

Когда я вернулся из Америки в Советский Союз и прочитал своим друзьям список продуктов, которые получают семьи безработных в Милуоки, они воскликнули: «Это больше похоже на нормы ответственных работников, чем на нормы наших обычных рабочих и служащих».

Автор других мемуаров, Д. Томпсон, подмечает:

Новая классовая система начинает появляться в России. Ступени новой социальной лестницы расположены очень близко друг к другу, ее высшая позиция равна одной из низших в буржуазной системе.

Им вторит другой иностранец, О’Хара Маккормик:

Вся эта роскошь (товары, продаваемые в 1934 году в лучших советских магазинах. — Е. О.) не считалась бы роскошью где-либо еще. Даже самый большой комфорт, которым наслаждается советская элита, не удовлетворил бы представителя низших слоев среднего класса (the lower-middle-class citizen) в Соединенных Штатах.

ЗАПАД: ЖИЗНЬ В ДЕПРЕССИИ

Представление о жизни среднего класса США в 1930?е годы дают интервью, которые с 1936 по 1940 год проводили безработные писатели, юристы, учителя, библиотекари. Это был благотворительный проект (The Federal Writer’s Project), который администрация американского президента Франклина Рузвельта проводила в рамках нового курса. Материалы интервью, «Истории жизни американцев» (American Life Histories), хранятся в Библиотеке Конгресса в Вашингтоне. Коллекция насчитывает 2900 документов, представляющих работу 300 писателей из 24 штатов. Интервью свидетельствуют, что условия жизни среднего класса США варьировались в зависимости от места жительства, доходов, размеров семьи и пр. Проводить обобщения непросто, так как в состав среднего класса входили рабочие, фермеры, служащие, люди интеллектуального труда, мелкие и средние предприниматели, доходы которых отличались. Тем не менее общие выводы сделать можно. Они такие. Условия жизни американских рабочих выгодно отличались от положения их советских коллег. В крупном городе, как Нью-Йорк, рабочая семья располагала несколькими комнатами в квартире на две-три семьи с общей кухней и ванной. Но не редкостью были отдельные квартиры, а на периферии — и собственные дома, особенно у рабочих со стажем. Одежда и питание — хорошие. Мое внимание привлекло описание элитного дома в Гарлеме. Этот район Нью-Йорка в 1930?е годы имел, в отличие от нынешнего времени, хорошую репутацию: «Совершенно исключительное здание с большим великолепием и обилием услуг. Лифтеры, швейцары, носильщики в специальной форме, все помогают держать здание в безукоризненной чистоте». Этот элитный дом предназначался для… высокооплачиваемых рабочих. Те, у кого был небольшой бизнес (магазин, пошив одежды, ресторанчик и т. п.), как правило, имели 3–6-комнатные квартиры на семью в городах; дом или несколько домов в маленьких городах и сельской местности. Мебель, одежда, питание, образование для детей описываются как хорошие. Приведу для иллюстрации один пример. Некто Мэри Тейлор жила в большом (семь комнат), хорошо обставленном доме во Флориде, другой свой дом она сдавала в аренду, имела машину. Ее пятеро детей закончили колледж, старшая училась в престижном Университете Джона Хопкинса. Семья питалась хорошо, в основном в ресторанах, так как готовить дома не хотелось. Свободное время проводили в клубе, играя в бридж, или устраивали вечеринки. Одежду носили хорошую. Свой основной доход Мэри Тейлор получала от изготовления на заказ джемов и желе, работая вместе с помощницей ежедневно с 7 утра до 3 часов дня. Ее месячный доход не превышал 100 долларов. Своим материальным положением она не была довольна, так как в молодости, пока ее муж не разорился, жила гораздо лучше.

Следует, однако, сказать, что в советской жизни, несмотря на тяготы и неустроенность, было больше оптимизма, чем на Западе. СССР переживал индустриальный бум, рабочих рук не хватало, пропаганда убеждала в построении нового счастливого общества, тогда как на Западе затяжная экономическая депрессия и массовая безработица, несмотря на лучшие материальные условия жизни, порождали чувства невостребованности, уныния и неуверенности в завтрашнем дне.

Как выживали советские люди в условиях крайне избирательного и скудного государственного снабжения первых пятилеток? Торгсин не был единственным дополнительным источником продовольствия и товаров для населения страны. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих» — люди создавали «огородные кольца вокруг городов», «Днепрострои капустного производства» и «Днепрострои птичьих инкубаторов».

Буквально все предприятия и учреждения, от высших представителей власти (ЦК партии и Совнарком) до ординарных школ и больниц, заводили свинарники, крольчатники, молочные, рыбные фермы, отвлекая массу людей и ресурсы от профессиональной деятельности, от производства. Продукты из этих подсобных хозяйств поступали в ведомственные столовые и буфеты. В 1932–1933 годах заводские столовые, например, обеспечивали в рационе рабочего до трети крупы, картофеля, овощей, до 40 % мяса, рыбы, молочных продуктов, половину жиров.

Да и каждая городская семья имела свой огород. С официального разрешения или самовольно люди раскапывали каждый подходящий участок земли за городом или в городской черте. Растили в основном картошку. Горожане заводили птицу, скотину, которых порой держали не только в сараях при огородах, но и в жилищах. В архиве Уилларда Гортона, американского инженера, который в начале 1930?х годов работал в Ташкенте, сохранился занятный приказ коменданта местного общежития: «Также воспрещается водить в комнатах кур, собак, поросят и всяких животных до медведей включительно, как было замечено, коих приказываю с сего числа ликвидировать бесследно». В годы первых пятилеток личные подсобные хозяйства горожан обеспечивали в домашнем питании рабочих до трети молока и яиц, а также овощи, фрукты, сало.

Но гораздо более важную роль, чем огороды горожан, сыграли в питании населения приусадебные хозяйства крестьян. Они были разрешены в 1930 году колхозным уставом. Несмотря на скромные размеры, приусадебные участки стали одним из основных источников снабжения сельского населения и рынка для горожан. Рыночные цены были астрономически высоки. В 1932–1933 годах ржаной хлеб по карточкам стоил 14–27 копеек, пшеничный — 36–60 копеек, на рынке же средняя цена ржаного хлеба в 1932 году была 2 рубля, а в 1933 году подскочила до 5 рублей. Пшеничный хлеб в те же годы на рынке стоил 2,5 и 8 рублей. Мясо по государственной цене обходилось рабочему от 2 до 4 рублей за килограмм, а на рынке стоило 5–12 рублей, сливочное масло по карточкам (если было) стоило 6–10 рублей, а на рынке 20–45 рублей. Своего пика рыночные цены достигли весной — летом 1933 года — в апогей голода. Люди покупали овощи поштучно, муку — стаканами и блюдечками.

Столь же высоки были цены и в государственных коммерческих магазинах. Люди называли их невалютными торгсинами. Коммерческие магазины появились в городах летом 1929 года и стали для правительства еще одним каналом выкачивания денежных средств населения во время продовольственного кризиса. Вход в коммерческие магазины был открыт для всех. Голод не тетка, несмотря на дороговизну, в коммерческих магазинах выстраивались громадные очереди. Товаров не хватало, и даже там приходилось вводить нормы продажи.

Во время голода из?за дороговизны рыночных цен люди покупали овощи поштучно, муку — стаканами и блюдечками

Те, у кого не было денег, чтобы купить в коммерческом магазине или на рынке, или ценностей, чтобы снести в Торгсин, распродавали личное имущество. Для лишенцев — бывших имущих классов царской России — это был один из основных источников обеспечения. Американец Ашмед-Бартлетт, посетивший Москву в 1930 году, оставил описание воскресной барахолки на знаменитом Смоленском рынке:

Представьте ужасно холодный день, термометр показывает 20–30 градусов мороза, земля покрыта снегом. Трамваи идут по центру улицы — их звонки эхом раздаются в ушах, — разделяя на части эту огромную толпу. Мебель и другое домашнее имущество, растянувшись на мили, свалено в кучи по обеим сторонам улицы, оставляя тротуар свободным для предполагаемых покупателей. Рядом с этими грудами хлама — мужчины, женщины, девушки всех возрастов. Судя по внешнему виду и поведению, большинство из них принадлежит к бывшим высшим и средним сословиям. Здесь час за часом они стоят или сидят на корточках, дрожа на морозе, в надежде продать последнее оставшееся в их домах, чтобы выручить несколько рублей на еду. На их посиневших лицах, онемевших от голода и холода, — бессмысленное, покорное, лишенное эмоций выражение, как если бы всякая надежда давно покинула их души.

Ощущение такое, как если бы дома внезапно обвалились и ушли в матушку-землю, оставив на поверхности груды мебели и домашней утвари. <…> Двуспальные кровати, односпальные кровати, пианино, гардеробы, умывальники, горшки без ручек лежат на снегу бок о бок с сотнями священных икон, грудами старых одеял и изношенных простыней. Старые жестяные ванны, ножи, вилки, тарелки, стаканы и блюда лежат вперемешку. Здесь же старые одежды всех фасонов и размеров, кочерги и совки, музыкальные инструменты, семейные портреты, картины, фотографии, странные туалетные принадлежности, зеркала, электрическая арматура, коробки гвоздей, бывшие в употреблении кисточки для бритья и зубные щетки, гребни с выпавшими зубьями, наполовину измыленные куски мыла. <…> Мир никогда доселе не видел столь беспорядочного смешения пестрого ничего не стоящего хлама, представляющего последнюю надежду тысяч людей.

Какая устрашающая трагедия кроется за этим! <…> Тогда мысли мои возвращаются к прошедшему вечеру среди прекрасных балерин в доме Харитоненко (накануне автор посетил прием, устроенный НКИД для иностранных дипломатов. — Е. О.). Я бросаю еще один взгляд на замерзшую голодную группу «людей из прошлого». Многие из них, должно быть, когда-то танцевали в этом доме или посещали блиставшие там приемы. Некоторые, возможно, продают сейчас части костюма, который они надевали на последний бал.

Именно там, на Смоленском рынке, где Арбат достигает Садового кольца, вскоре открылся самый знаменитый магазин Торгсина. Михаил Булгаков увековечил его в романе «Мастер и Маргарита». Двое из свиты Воланда, Коровьев и Бегемот с примусом, учинили там скандал и пожар. Казалось бы, антиподы — барахолка, где голодные лишенцы продавали остатки имущества, и по соседству зеркальный столичный Торгсин с мандаринами и жирной розовой лососиной — были на деле порождением одной трагедии.