Повелел князь держаться

Ты уймись, уймись, моя же кровь горячая,

Не ходи-ка ся боле, не пустись у меня,

Не в баловстве эти раночки получил я,

Получил раны — за всю страну свою стоял,

За страну же свою стоял, за Россиюшку.

Былина «Про богатыря Сохматия Сохматьевича»

На костлявых ногах шатаясь, хмурый и голодный, вставал над Белгородом новый день. Солнце от обиды глаза закрыло серыми тучами и землю освещало нехотя, без теней. Не рады были люди новому дню: просыпалось солнце, и дети рты открывали, просили есть.

Воевода Радко поднял глаза к хмурому небу — к дождю такое небо! — ладонью прикрыл лицо: пыль снова влетела из-за южной стены города, горькая, дымом пропахшая пыль. Ископытили печенежские кони степь вокруг Белгорода, оттого и дышать трудно при южном ветре. Воевода шёл к кузнецу Михайло с нерадостной вестью, а когда проходил мимо крепкого двора Самсона, вспомнил растерянное, испуганное лицо посадника. Нынче чуть свет прибежал Самсон и рассказал, что минувшей ночью кто-то дубьём побил его сторожевых псов на подворье. Видел посадник, на шум выскочив, как чьи-то лихие тени метнулись через высокий забор, а чьи — не разглядел.

— Могутова братия в Белгороде осталась, воевода, — в страхе шептал посадник Самсон. — Не сыщем татей — быть большой беде.

«Разбой супротив торговых и больших мужей может начаться со дня на день, — думал воевода, и оттого так ноет сердце, будто ядовитая стрела вошла под ребро и нещадно покалывает. — А от разбоя далеко ли до усобицы? Тогда крепости не стоять против печенегов».

Воевода Радко шёл тесным и чуть влажным от росы торгом — полно пустых телег на торге. И ни единого коня: с началом осады воевода распорядился взять коней под строгий надзор и убивать их только для общей нужды пришлых со степи людей. А про скот и говорить давно перестали — съеден в первые дни осады. Воевода отвернул лицо от пыльного порыва ветра, а больше того, от голодных глаз ратаев. Отвернулся, но и через тяжёлую кольчугу спиной чувствует немые укоры: глаза кололи и спрашивали, скоро ли помощь придёт от князя? Не забыла ли Русь про Белгород?

Он-то верил, что не забыла, говорил о том людям, увещал терпеть, а при случае — как с черниговским торговым мужем Глебом было — вознамерился крепость оставить и самолично откупиться у печенегов — и силу суровую применял, сберегая худые вести о городе своём от чужого уха. С великой надеждой ожидал возвращения Янка. Девять раз уже вечерние сумерки, догоняя утреннюю зарю, прошли над притихшим Белгородом, а его всё нет! И будто вымерло всё вокруг воеводы. Собак и то не видно который день — наверно, от голода разбежались. А может, и ратаи съели их. Тихо и в кузнице Михайлы. К чему ковать новые мечи, когда и теми, что есть уже, скоро некому будет биться. Капля по капле, как дождь редкий из ветром истрёпанной тучи, покидала сила богатырские руки! С тяжкими думами вошёл воевода Радко в дом кузнеца Михайлы. На чисто выскобленный стол сквозь слюдяное оконце падал сноп утреннего размытого света. Михайло тяжело приподнялся над столом, чтобы встретить гостя у порога и к столу пригласить, но воевода сказал, не желая беспокоить хозяина:

— Трапезничай, Михайло, — и опустился на лавку близ кади с прохладной водой, у порога. — Разговор наш не спешен, — он усталой спиной привалился к тёплому срубу.

За длинным столом обе семьи — Михайлы и Антипа. В переднем углу место старейшины Воика. Совсем тощ стал старейшина, нос заострился, под глазами залегла тёмная синь. Рядом со старейшиной сидят Михайло и Антип, молчаливые, глаза опущены в пустые миски. Блики огня от очага, рассеиваясь от стен, лёгким румянцем освещают их впалые щёки, бороды. Возле Михайлы слева свободное место. «Это, наверно, место Янка», — догадался воевода Радко. Вздохнул, уловив запахи кислого щавеля и горького дыма, уходящего от очага под крышу, в дымник: Виста вынула из очага горшок, поклонилась старейшине.

— Поспело варево, отче Воик, — и протянула деревянную ложку с длинной ручкой навстречу старейшине.

Ни одна половица не скрипнула под лёгкими шагами Воика, когда, с трудом передвигая длинные ноги, шёл он к очагу. Лицо старейшины осветилось огнём жарких дров и стало бело-розовым. Седая борода чуть приметно колыхалась в горячих потоках воздуха.

— Примите, чуры, малую требу нашу, — тихо, полушёпотом, сказал старейшина. — И гнев на меня, на род свой, не держите. В добрые времена и треба была щедрой, теперь живым для жизни не хватает корма. Не от лености, чуры, не от забытья о вас, прачуры, а от бедствия великого, упавшего на нас со степи печенежским набегом.

Закашлялся вдруг старейшина Воик и лицо отстранил от очага, свежего воздуха хватил пересохшим горлом.

— Помогите нам, души предков. Укажите выход из тяжкой беды, не то погаснет огонь в доме и пропадёт род наш. Не оставляйте нас без своей помощи, чуры и прачуры, вступитесь перед силами зла.

Старейшина черпнул из горшка ложкой раз, второй и третий — всем трём поколениям далёких предков, которые жили уже под очагом, — и выплеснул постное варево на угли очага. Три тёмные круга зашипели по-змеиному и легли на остатки дров, расплылись по бело-розовым углям. Огонь быстро пересилил влагу и съел эти пятна.

Старейшина расправил спину и повернулся к домочадцам.

— Приняли чуры требу и гнев на нас не держат. Корми нас, Виста, чем боги даруют пока стол, — старейшина при воеводе не посмел помянуть поверженных богов старой Руси, не смог назвать и единого теперь бога неба, не уверовав в него душой. Воевода Радко отсидел недолгую трапезу, молча проводил взглядом ребят — они покинули двор и ушли к валу, — и заговорил:

— Тяжко говорить мне, с чем пришёл. Стоит Белгород перед печенегами, будто беспомощная говяда со связанными ногами, и ждёт смертного часа. Сегодня в ночь белгородцы будут есть последние запасы брашны из клетей волостелина и посадника Самсона, которые повелел я прежде свезти на княжье подворье для бережения.

Старейшина Воик даже качнулся, руками обхватил седую трясущуюся от немощи голову.

— Вон что, — только и выговорил кузнец Михайло, а старейшина безмолвно посмотрел на маленькую фигуру Перуна, стоящую за дальним углом очага, другим невидимую, — смотрел, словно теперь настал черёд говорить и ему, отвергнутому деревянному богу.

Но деревянный идол молчал. Заговорил Антип:

— Пришёл, знать, и мой черёд жертвовать ради всех, — хрипло выдавил из себя ратай. — Не довелось сберечь Воронка для пашни…

Воевода Радко, словно винясь, тихо сказал:

— Питал и я надежду на это, Антип. Думал, хватит воям своих коней да запасов в княжьих клетях. Без крайней нужды не пришёл бы, памятуя о печенежских конях, добытых отроками… В ночь воям на стены почти нечего подать мясного.

Антип шумно втянул в себя воздух, согретый огнём очага.

— Когда коня свести… воевода Радко?

— Сведи хоть сейчас, пока отроки на помост ушли. Которую ночь вместе со Згаром стерегут частокол, Янка ждут. — Воевода поднялся. — Пойду и я к воям.

Ближе к вечеру, неспешно обходя город по стене, Радко отыскал отроков на южной части крепости. Они сгрудились около коренастого, почти квадратного Згара, без опаски высовывались непокрытыми головами за острые верхи частокола.

— Смотри, Вольга, сколь коней там! — выкрикнул с завистью в голосе младший сын Антипа Милята, а сам в тростиночку превратился, тянется, чтобы удобнее было смотреть в степь. — Кабы нам изловить и в котёл их кинуть!

В двух перелётах стрелы ржали сытые кони, стоял гул над печенежским станом, и сплошной завесой поднимался серо-сизый дым сотен костров.

— Скачут! — выкрикнул кто-то из дружинников.

Воевода невольно за меч ухватился, но увидел, что от вражеского стана отделилась группа конных и, размахивая копьями, приблизилась ко рву. На копьях — куски красного свежего мяса: печенеги дразнили голодных русичей. Да не в сыром мясе беда — на город постоянно вместе с ветром налетал и кружил головы запах жареной конины.

Дружинники, не стерпев, схватились за луки и стрелами ответили насмешникам. Скаля зубы, резвые всадники горячили коней, вертелись, перед всем войском выказывая бесстрашие, пока кого-то из них меткая стрела не опрокинула на конскую гриву.

Воевода Радко подошёл к дружинникам, укорил их:

— Не кажите ворогам глаза голодного барса. Пусть думают находники, что и у нас корма в достатке. — А широкие ноздри, помимо воли, ловили запахи со стороны степи. Запахи шли густо, ароматные, наполненные дымом, подгоревшим на углях мясом, слабой горечью полыни и сухого чабреца.

Позже других вечером поднялся на помост старший сын Антипа Василько, грустный, с натёртыми до красноты глазами.

«Прознал уже о своём коне», — догадался воевода Радко и, унимая вновь колючую боль сердца, принялся давить тугой ладонью на грудь.

Василько сел на помост, прислонился плечом к частоколу. Сказал Вольге:

— Не могу боле во дворе сидеть. Всё кажется мне, что Воронок за спиной фыркает или тычется в затылок мягкими ноздрями… Буду ночевать здесь, с воями.

Вольга тут же отозвался на печаль друга:

— Коль так, то и я с тобой останусь.

Вдруг один из отроков, бросив строгать ножом камышинку, тихо позвал Михайлова сына:

— Вольга, зри, кто к нам идёт.

На помост еле взобралась Виста, поставила у ног тяжёлый горнец. Увидела воеводу, Згара, окликнула дружинника:

— Згар, поди сюда, нож твой надобен.

Виста сняла с горнеца крышку, и вокруг разошёлся запах мясного отвара, приправленного луком.

— Мати-и, — простонал от восторга её средний сын. — Отколь такое богатство?

— Сотник Ярый распорядился. Увидел меня и говорит: снеси, Виста, мясо отрокам на стену. Они там вместе с воями дозор несут, пусть, как все дружинники, в ночь поедят сытно!

— Знатно придумал наш сотенный! — бодрясь перед отроками, воскликнул Згар. Принимая горнец, он тайком глянул на Василько. — Ух, как славно сварен. И кус мяса отменный!

Згар широким ножом вынул мясо и на плоской крыше горнца поделил на доли. Отроки тут же, давясь, принялись есть тёплое, хорошо упревшее мясо, по очереди отхлёбывая отвар через край горнца. И радовались — не дивно ли, что сам сотенный Ярый повелел накормить их, как настоящих дружинников!

Згар не дождался Василька и прокричал:

— Василько! Что же ты в стороне? Иди за своей долей!

Никто из отроков за радостью еды не заметил, когда Василько отошёл шагов на десять, ближе к воеводе Радку, и лицо выставил поверх частокола, под ветер степи.

Вольга поспешил к другу:

— Василько, иди же… — и вдруг заметил, что у Василька мелко подрагивают плечи.

Глянул Вольга на свою влажную руку с горячим мясом и всё понял: они ели коня ратая Антипа!

Воевода Радко отошёл ближе к башне над Ирпеньскими воротами.

Минула и эта ночь, а гонец Янко из Киева вновь не возвратился. На душе воеводы было тоскливо и пасмурно, как и это утреннее холодное небо над Белгородом.

— Чего ждать нам далее? — вздохнул воевода Радко, направляясь на своё подворье перекусить и хоть на время забыться в коротком и тревожном сне.

Пополудни тёплый западный ветер разогнал серые тучи. Воевода Радко в ночь снова поднялся на стену. Стоял уже почти без надежды, стоял и смотрел, как переливался лунный свет на вершинах деревьев трёховражья, на лунный мостик через Ирпень-реку и видел, как время от времени этот мостик рассыпался на множество мелких золотистых осколков — то набегал ветер и рябь покрывала воду. Смотрел на залитый лунным светом заирпеньский луг и на тёмное, верхом сомкнувшееся с горизонтом далёкое нагорье.

Воевода Радко вздрогнул, боясь поверить собственным ушам: внизу, в непроглядных дебрях, трижды прокричал филин. Затихло всё, только сердце неимоверно застучало в груди. Ослышался? Обсчитался? Или то роковой случай совпадения всего-навсего?.. Но вот повторно трижды ухнул филин в трёховражье — и снова всё стихло, будто ничего и не было. Воевода едва сдержался, чтобы не закричать от радости: Янко подаёт знак! Пробрался-таки к городу, просит принять!

— Лестницу спустите! — распорядился воевода Радко. — Да за кузнецом кто-нибудь сбегайте!

Неподалёку Згар крикнул:

— Эй, Вольга! Воевода велит сбегать за вашим отцом — Янко возвращается в крепость!

Воевода Радко снова с тревогой стал вслушиваться в тишину леса под стеной — не обнаружили бы печенеги гонца! За тёмными деревьями оврагов и за рекой тоже — густой ряд костров: не дремлют находники, стерегут крепость. А Янко всё же прошёл сквозь всё это! Туча бы теперь помогла Янку, да разогнал ветер эту тучу не вовремя — луна светит во всё небо, и звёзды одна ярче другой.

Вдруг качнулась опущенная за частокол гибкая лестница под чьими-то медленными шагами, ритмично поскрипывая. Кто-то поднимался, будто опасался обломить ненадёжный мосток. Бережения ради воевода Радко потянул из ножен тяжёлый меч, а выглянуть опасался — если печенеги идут, то снизу стрелой враз могут отправить к предкам — пусть лучше ворог свою голову поставить отважится под удар.

Рядом дружинники ждали настороженно, боясь обмана. Ждал вместе с ними и кузнец Михайло, дышал тяжело: узнав от сына Вольги про сигнал, запалился от бега.

Над частоколом всплыла огненно-рыжая голова Янка. Лунный свет пал утомлённому гонцу на лицо и отразился в сияющих радостью глазах двумя искристыми звёздами. В трудной улыбке раздвинулись губы: прямо перед собой Янко различил отца Михайлу. Сказал:

— Вот я и дома, отче Михайло.

— Давай помогу тебе, сыне! — не таясь уже, громко ответил кузнец Михайло и протянул руки поддержать Янка, когда тот будет спрыгивать с частокола на помост.

— Нога у меня, отче, поранена, — устало выговорил Янко и тоже протянул руку, чтобы опереться о плечо отца. Воевода Радко поспешил помочь ему спуститься на помост и…

Чёрная стрела ударила внезапно, в тот последний миг, когда Янко уже ногу над частоколом занёс.

— Больно мне, — только и успел выговорить и начал валиться вперёд, на частокол. И упал бы грудью на острые торцы брёвен, да воевода и кузнец Михайло успели подхватить его под руки и опустили на доски помоста. Кто-то из отроков закричал с испугом, кто-то побежал вниз — должно, упредить старейшину Воика, — а воевода торопливо скинул с плеч корзно. На этом шёлковом корзне дружинники спустили Янка со стены, отнесли в родное подворье. Там в избе осторожно положили на лавку, ближе к очагу.

— Воду готовь, Виста, — поторопил старейшина Воик плачущую Висту. — Михайло, разрежь платно.

Кузнец Михайло ножом разрезал платно, снизу доверху, и отбросил края в стороны. Стрела торчала в спине, чёрная, будто сухая ветка у белоствольной берёзы. Старейшина Воик осторожно тронул её у самого тела. Янко застонал, шевельнулись обнажённые лопатки, мокрые от пота или от воды.

— Терпи, внуче, терпи, родная кровь моя, — негромко приговаривал тощий и сгорбленный старейшина. — Сейчас тащить стрелу буду, крепись… Готова ли вода, Виста? Подай мне, да травы-кровавника истолки в ступке, поболе. Видишь, и на ноге распухла рана, краснота уже во круг пошла…

Было видно: старейшина взволнован и пытается разговорами успокоить не только других, но и себя. Вот он осторожно, боясь сломать, потянул стрелу. Вышло красное, кровью пропитанное древко и раздвоенный, словно змеиный язык, плоский наконечник. Следом хлынула кровь и потекла по спине.

— Тряпицу дай, Виста, — попросил старейшина. Он ловко вытер кровь вокруг раны, зажал её, снова повернулся к Висте: — Кровавник нужен, — и целую горсть истолчённой травы насыпал под тряпицу, потом снова прижал. — Холстина длинная нужна, перевязать.

Старейшина Воик стал пеленать спину Янка. Воевода Радко подошёл к лавке и вместе с кузнецом Михайло бережно поддерживал тело Янка, когда старейшина просовывал холстину под грудь раненого.

Было душно. Даже прохлада тёмной ночи не спасала от духоты. Янко метался в бреду, тяжело дышал открытым ртом.

— Вольга, спишь, что ли? — услышал воевода Радко голос кузнеца Михайлы. — Дымник открой.

Отрок подошёл к очагу и приподнял длинный шест, который верхним концом был прикреплён к тяжёлому квадратному дымнику, а нижним — с помощью петли из сыромятной кожи — крепился на столбике с засечками. Вольга приподнял эту петлю на четыре засечки вверх — теперь дымник не закроется. Дым густо повалил в квадратное отверстие.

— Вот и славно, спеленали накрепко, — разогнул спину старейшина Воик. — Печенег в степь ещё уйти не успеет, как ты, внуче, на коня вновь сядешь!

Старейшина повернулся к кузнецу Михайло, успокоил:

— Дышит Янко чисто — знать, кровь в грудь не пролилась. То наше и его счастье. Стрела на излёте уж ударила, — и пошёл к порогу ополоснуть руки над корытцем.

Янко пришёл в себя только на рассвете. Воевода Радко так и не сомкнул глаз, сидел у его изголовья вместе с кузнецом Михайлой да Вистой, уставшей до изнеможения.

— Отче… — прошептал Янко, разжав спёкшиеся губы.

Шёпот Янка услышал первым воевода Радко — он первым и склонился над мокрым лицом раненого, а Виста торопливо стала вытирать пот с шеи и со щёк сына, радуясь, что сын пришёл наконец-то в сознание.

— Это ты, воевода Радко, — узнал Янко. — Вот и вернулся я… Здоров будь, воевода. Позови отца… Горячо как внутри у меня, жажда печёт. Испить бы воды холодной вдоволь, как там, в мёртвом городище, когда я ловил мокрые от росы листья в яме и облизывал их…

— Бредит, должно быть, — вздохнул старейшина Воик.

Михайло приподнял голову сына, Виста с ложки напоила Янка отваром шиповника.

— Положите меня, отче. Устал я… — и Янко снова лёг на живот, повернувшись лицом к очагу. Воевода Радко склонился к изголовью, пытался поймать ускользающий взгляд его, спросил:

— Янко, что сказал тебе князь Владимир при встрече? Видел ты его? Вернулась ли старшая дружина в Киев?

Янко открыл затуманенные болью глаза: голубые и печальные, они напомнили воеводе осеннее небо, которое готовится к нещадным зимним холодам.

— Ты слышишь, Янко? Что сказал князь о помощи Белгороду?

— Я слышу тебя, воевода Радко… — и Янко разжал чёрные, потрескавшиеся от внутреннего жара губы. Он лежал, набираясь сил, а воевода и кузнец Михайло терпеливо ждали у ложа — вдруг Янко что скажет хоть шёпотом? Долго так ждали, а во дворе — воевода Радко слышал это через раскрытую дверь — стали собираться белгородцы, прознав о возвращении ночью гонца от князя Владимира. Всем хотелось узнать: что же принёс с собой Янко?

Янко заговорил, словно очнувшись от сна:

— Повелел князь Владимир держаться в Белгороде до последнего живого дружинника. Нет у князя дружины в Киеве, один он возвратился, с малой силой прибежал, прознав о находе печенегов. Ждать надо, когда возвратится дружина, как ждал я, когда в мёртвом городище ловил мокрые листья и жевал, жевал…

Янко тяжело выдохнул и умолк, вздрагивая телом и делая попытки поднести руки к лицу, чтобы согнать с глаз кошмарное видение. Видно было, как трудно приподнимается при вдохе и опускается при выдохе спина, перевязанная белым холстом с бурым пятном крови посредине.

— Вновь сознание покинуло… — всхлипнула Виста и потянулась к изголовию сына утереть пот.

В оконце уже заглядывала зарница. Уйдя в тёмный угол за очаг, тихо плакала там старшая дочь ратая Антипа Ждана.

Со двора в приоткрытую дверь влетел отчаянный крик. Воевода Радко узнал голос черниговского торгового мужа Глеба:

— На торг, люди! Созовём вече и порешим, как нам судьбой распорядиться. На торг!