В стольном Киеве

А у нас нонь во граде-то Киеве,

А богатырей у нас в доме не случилося,

А разъехались они все во чисто поле.

Былина «Васька-пьяница и Кудреванко-царь»

— Князь! Князь Владимир с дружиной Днепром плыве! — этот радостный крик мигом облетел Гору Кия и впереди босоногой толпы отроков по Боричеву увозу скатился в Подол и там всполошил киевский люд. Побросав дела, киевляне, кроме дружинников на городских стенах, прибежали к устью Почайны — десять лодий под парусами спешили с верховья Днепра. Лёгкий попутный ветер гнал слабую волну, надувал паруса, трепал нечёсаные вихры отроков и седые бороды старцев.

Лодии плавно вошли в тихую Почайну, ткнулись носами в берег и замерли, словно притомившиеся кони у коновязи после долгой и нелёгкой дороги.

— Слава! Слава князю Владимиру и дружине! — крики ликующих киевлян вихрились под крутым берегом. Вокруг радостные лица, слёзы надежды на скорое избавление от печенежского напастья, протянутые к небу руки — теперь-то не гулять боле находникам под Киевом! Укажет князь Владимир Тимарю путь из земли Русской!

Князь Владимир, высокий, борода и усы тронуты ранней сединой, осторожно сошёл по сходне на берег, прикрыл от ветра и лёгкой пыли воспалённые глаза, перекрестился на дальние купола каменной церкви Святой Богородицы, отстроенной минувшим летом 996 года. У сходни старая киевлянка в чёрном платне преклонила колени и поймала усталую руку князя Владимира.

— Полно тебе, жёнка, — князь приподнял её за локти. Поразился, увидев застывшее, будто из камня высеченное лицо и скорбью наполненные голубые глаза. Участливо спросил — Печаль у тебя какая?

— Сын мой Вешняк отпущен был в Белгород с воями, княже… — и не досказала, задохнулась накатившимися слезами горя.

— Белгород — не слабая крепость, — успокаивая женщину, сказал князь Владимир, а сам с трудом на ногах держится — утомило неподвижное и долгое сидение в лодии.

— Печенеги голову Вешняка кинули в Киевский ров, — тихо сказал кто-то из киевлян. Князь качнулся, прошептал:

— Бог неба, сколь можно терпеть и страдать от Дикой Степи? — закрыл глаза. Сотенный Власич прокричал рядом:

— Коня князю Владимиру!

Придерживаясь рукой за луку седла, князь оглянулся сказать женщине, что за Вешняка, за старые и новые обиды возвратился он в Киев мстить печенегам. Но каменноликой женщины в толпе уже не разглядеть.

За князем из лодии вышли дружинники, построились в ряды и медленно потянулись крутым увозом на Гору Кия, к княжьему терему.

Рано поутру, выслушав утомлённого годами и заботами киевского воеводу Волчьего Хвоста, князь Владимир спросил, было ли какое известие от белгородского воеводы Радка?

— Нет, княже, — воевода Волчий Хвост медленно раздвинул ладонью длинные седые усы, кашлянул в кулак, зябко передёрнул сутулыми плечами — свежо дует в палаты от Днепра через открытое окно. — Посол византийского императора Василия просит встречи. Давно уже сидит в Киеве, тебя, княже, дожидается.

Князь Владимир медленно встал с лавки. Просторное голубое корзно облекло плечи, приятно грело спину. От долгого пребывания на воде ломило поясницу, и князь, засунув руку под тёплое корзно, помял спину жёсткими пальцами. Встал у окна, и взор нечаянно упал на бронзовых коней, взятых в памятном походе на Корсунь.

— Что ему? — спросил князь Владимир.

Воевода не понял, о ком речь — о посланце или об императоре византийском. Сказал глухо:

— Грамоту привёз. А о чём — тебе только поведает.

— Вели покликать, — и медленным движением руки огладил длинные, почти до груди русые усы. Мягкие сафьяновые сапоги неслышно ступали по коврам. Князь подошёл к стене с оружием, потом возвратился к окну — из церкви Святой Богородицы выходили красно одетые киевляне. Толпа раздалась, и у выхода показалась княгиня Анна с прихрамывающим княжичем Ярославом и с прислужницами-гречанками. Десятилетний Ярослав не по годам сумрачен, должно нелегко идти ему около чужой женщины-княгини, когда своя мать Рогнеда выслана отцом из Киева[91]. Буднично одета княгиня, лишь золотой обруч украшал голову: в беде земля Русская, не до праздности теперь. Княгиня подняла взор на терем, увидела в окне князя Владимира, заторопилась.

За спиной послышались тяжёлые шаги. Князь Владимир оборотился. В сопровождении медленно ступающего воеводы Волчьего Хвоста легко шёл смуглолицый и чернобровый византиец, среднего роста, подвижен и нетерпелив. В правой руке запечатанный свиток.

— Василик византийского императора Парфён Стрифна из Капподакии родом, — представил василика воевода Волчий Хвост.

На бритом лице василика удивление. Удивлялся Парфён простоте приёма у князя Киевского: ни многолюдства боярского, ни показной роскоши палат по случаю иноземных посланцев. Буднично и просто принимал василика князь Киевский, словно бы между дел. Иное в Константинополе! Император первым делом старается поразить посланцев величием и роскошью трона, палат и многочисленной свиты…

Князь Владимир, ответив на глубокий поклон василика приветливым кивком, понимая недоумение Парфёна, сказал кратко:

— Мужи мои при войске да по делам разосланы. Созывать их на Гору время не терпит. Слушаю тебя, василик Парфён. Во здравии ли император Василий и его родичи? И добро ли тебе было в пути и в Киеве, меня дожидаючи? — и жестом пригласил василика к столу, убранному голубой столешницею.

Парфён с поклоном вручил князю свиток-грамоту и только после этого сел на лавку за стол напротив князя. Сказал, что император Василий в полном здравии, и в свою очередь осведомился о здоровье князя Киевского, княгини Анны и сыновей.

— О чём хлопочет император Василий? — князь Владимир хрупнул сургучной печатью, развернул свиток, но читать не стал.

— О помощи просит василевс. Арабы неодолимой силой идут с востока. Большое разорение несут Византии. — Парфён сказал главное и выжидательно умолк — что скажет князь Владимир? Знал — не удалось, видимо, старшему василику Иоанну Торнику убедить кагана Тимаря направить своё войско против арабов, вновь печенеги на земле росов. И что теперь сталось с Иоанном Торником? Быть может, и в живых уже нет его…

— Сам видишь, василик Парфён, каковы мои заботы. — Князь Владимир отложил грамоту на край стола. Светло-жёлтый свиток, волоча коричневую печать по голубому покрывалу, тут же свернулся в тугую трубочку. — Лишь придёт новое лето, как печенежские полки незвано лезут в гости, с мечом и пожарами. Приучила Византия степные орды к набегам на Русь, золотом и посулами дорогими приучила. От византийского коварства погиб и отец мой Святослав, смерть принял от кагана Кури, купленного на византийское золото… Не легко теперь отучать печенегов от злого навыка, сила для этого нужна. И время. Так и ответствуй от меня своему василевсу: пока печенеги с разбойным умыслом ходят на Русь, помощи от меня Византии не будет!

Василик встал, отвесил князю глубокий поклон. Однажды утром, увидев дым сигнальных костров от Роси и до Киева, понял он, что степь вновь напала на Русь. Потому иного ответа и не ждал.

Какое-то время византиец стоял молча, потом внимательно и с сочувствием посмотрел на князя Владимира.

— Русь с печенегами в войне. Вашему посольству не говорить с каганом, пока горят вежи россов. Дозволь, князь Владимир, мне первому сказать кагану Тимарю слово о мире? Думаю я, что не дошёл до кагана старший василик Иоанн Торник, не успел вручить грамоту от божественного василевса с просьбой не ходить на Русь, дать ей мир и покой. С ответом Тимаря поспешу в Киев пред твои очи, князь.

Князь Владимир с интересом глянул на Парфёна. Услышал, как воевода Волчий Хвост, почтительно стоявший рядом у открытого окна, в ответ на слова Стрифны поощрительно крякнул в кулак.

— Доброе дело сделаешь, василик Парфён, если станешь посредником между Русью и печенегами. Слово даю императору Василию: учинится прочный мир с Тимарем — пошлю сильное войско Византии в помощь. Князья Киевские не один раз уже помогали вашему отечеству, данное слово своё держали крепко. Поезжай к Тимарю. И если он примет мир — ждём тебя в Киеве. Тогда снарядим доброе посольство к печенегам. Послужишь Руси — тем послужишь и Византии. Возьмёшь ли с собой достойную охрану, василик Парфён?

От охраны Парфён Стрифна отказался: случится вдруг неудача, так зачем зря губить дружинников? Явится он к Тимарю от имени византийского василевса, — от имени василевса и говорить будет о мире с Русью.

Князь Владимир пожелал ему удачи. Воевода Волчий Хвост самолично обещал завтра поутру проводить василика из города до печенежских дозоров.

* * *

Иоанн Торник обрадовался несказанно — каган Тимарь вновь зовёт его в Белый Шатёр! После памятного приступа под Белгород, когда печенежское войско с изрядным уроном и с позором отошло в свой стан, каган будто забыл о василике, к себе не призывал, а случалось увидеть издали, отводил глаза в сторону. Будто это его вина, Торника, что россы устояли на стенах!

Мимо сумрачных нукеров прошёл Иоанн торопливо, размышляя — зачем понадобился? Что новое надумал этот степной хищник? Может, о Киеве спрашивать будет, под Киев решил войско повести?

Вошёл, с порога поочерёдно отвесил поклоны кагану, княжичу Араслану и князю Урже, который стоял справа от кагана, сцепив на рукояти меча длинные пальцы с дряблой жёлтой кожей. А когда поднял голову — оторопь взяла — перед каганом на коленях стоял младший василик Парфён Стрифна!

И на лице Парфёна, избитом до кровоподтёков, удивление не меньшее — как, Иоанн жив и при кагане? Неужто пленником?

Уржа недобро усмехнулся, увидев столь нежданную обоим василикам встречу. Прервал краткую паузу:

— Близ Кыюва наши батыры его изловили. Ехал с конными урусами. Говорит, что шёл к кагану. Ещё утверждает, будто из твоего посольства от императора Василия. Верно ли? А может, доглядчик от князя Владимира? Знаешь ты его, Иоанн?

— Да… Вместе посланы были, — с трудом приходя в себя, выдавил Иоанн. Со стороны грек походил на человека, которого только что вытащили из речной глубины, откуда сам он уже никогда не поднялся бы.

— С миром к нам приехал от князя Владимира, — Тимарь, который сидел на бархатной подушке молча, зажав губами правый ус, сказал это для Торника. — Как думаешь, мой многоопытный советник, даст ли выкуп за Белый город князь урусов? Или хитрость какую затевает, ждёт, пока дружина прибудет в Кыюв?

Торник так и не придумал ещё, что делать, как повести себя — спасать ли Парфёна или убрать руками кагана? Что лучше? Как поступить без промашки? А у Парфёна брови поднялись дугой, едва умолк каган, гневом сверкнули чёрные глаза, покривилось избитое лицо — вон как вышло! Торник — в советчиках у печенежского кагана! Что же он ему советует, если божественный василевс повелел не выкупа с Руси добывать печенегам, а помощи искать Византии?!

Иоанн с трудом приходил в себя от оцепенения, едва нашёлся, что ответить кагану:

— Если о выкупе хотел вести речь князь Киевский, то почему не послал своих знатных мужей с подарками кагану? Почему поручил это чужому человеку, жизнь которого ему не дороже червя под ногами?

Парфён качнулся от таких слов, сделал попытку вскочить на ноги, но два рослых нукера тут же навалились ему на плечи, посадили на ковёр. Сумел лишь руку протянуть к Торнику, словно предостеречь хотел от необдуманных слов и поступков.

— Иоанн, о чём твоя речь? К чему склоняешь ты печенежского кагана? Князь Киевский о равном мире хлопочет, а не о выкупе за свои земли! Разве не об этом же помыслы божественного василевса? Опомнись!

Иоанн Торник знал теперь только одно — он разоблачён, а потому надо спасать себя. Парфён Стрифна домой возвратиться не должен! Заговорил так, будто и не слышал слов младшего василика:

— Думается мне, о повелитель степи, прислан сей человек от князя Владимира доглядывать за твоим войском. Вчера только князь Киевский в свой город вошёл с малой дружиной, потому и хочет знать, велико ли твоё войско? А речь о мире нужна, чтобы со всех городов ратников собрать под Киевом и на тебя исполчиться.

Парфён Стрифна сумел вырваться из цепких рук нукеров, в гневе вскочил на ноги, резко обернулся к Торнику. На смуглом в кровоподтёках лице выступили капельки пота, стиснутые губы побелели. Не верил уже, что живым выйдет из каганова шатра — свой же предал, подвёл под смерть!

— Ты изменил своему василевсу, Иоанн Торник! Подлый Иуда, тебя ждёт лютая смерть… Попомни мои слова, лютая смерть ждёт тебя в этой земле!

Уржа хлопнул ладонями. В шатёр вошли ещё двое нукеров.

— Уведите и глаз с него не спускайте, — распорядился он.

Разгневанного Парфёна силой уволокли из Белого Шатра.

Не зная, что он ещё предпримет, Иоанн Торник с поклоном обратился к Тимарю, любезно попросил:

— Дозволь, о справедливейший повелитель, мне допросить Парфёна с глазу на глаз о силе киевской дружины? Обильное вино развяжет ему язык, среди своих посольских стражников он будет не таким настороженным и враждебно настроенным.

Каган медленно, в раздумии уставил тяжёлый взор в византийского василика, чуть приметно усмехнулся, словно заранее знал о помыслах Торника, потом повернулся к сыну. Требовательно, будто у взрослого мужа, спросил:

— Как присоветуешь, сын мой? Что будем делать с византийским посланцем? Сами стеречь будем, выкупа дожидаясь, или соплеменникам выдадим?

Араслан тряхнул перед собой стиснутой плетью с красиво украшенной камнями рукоятью, выпалил разом, словно заранее всё обдумал:

— Пытать его надо — скоро ли вся дружина урусов соберётся к Кыюву? Иной пользы от него не видать нам в силу его упрямства. Думаю, от нашего друга Торника Парфёну не убежать.

Тимарь одобрительно цокнул языком, покосился на Иоанна.

— Возьми своего соотечественника. Младший посланец императора мне не нужен. Если князь Владимир речь хочет вести только о мире, а не о выкупе, время тратить не будем зря. А сам допытай его. И мне скажешь о делах Кыюва, — и Тимарь рукой махнул византийцу, чтобы тот удалился.

«Будто стеклянного насквозь просмотрели… Даже помыслы мои для них не тайна», — откланялся Торник печенегам. Мелко подрагивали колени, когда вышел из просторного шатра. Постоял недолго, успокаиваясь, потом взял Парфёна за руку и повёл к своему становищу, возле которого виднелись посольские возы и византийская стража.

Парфён Стрифна тяжело дышал и выдёргивал руку из цепких пальцев Торника — идти рядом с изменником было выше его сил.

— Ты предал василевса, Торник! Ты уподобился Иуде! Подлый перебежчик! Жалкий трус. У тебя даже не хватило сил поступить так, как поступил Иуда, который наложил сам на себя руки! Справедливый василевс достойно покарает тебя, а род твой продадут в презренное рабство!

Иоанн скорбно улыбнулся, покосился на гневом искажённое горбоносое лицо Стрифны, сделал слабую попытку оправдаться:

— Поживёшь с нами — многое увидишь, узнаешь. Моей вины нет в том, что печенеги вновь напали на Русь. Я встретил кагана уже на киевской земле, он удерживает меня около себя силой. Принуждён служить ему в надежде, что после похода на Русь уговорю Тимаря повести войска против арабов. В таком помысле мне окажут содействие многие печенежские князья, среди которых и известный тебе внук Кури князь Анбал, опасный претендент на место в Белом Шатре каганов. А ты кричишь не разобравшись изменник!

Парфён вытер лицо платком — кровь из разбитого носа продолжала течь, судорожно выдохнул, делая попытку успокоить сердце, — в груди покалывало, мешало дышать и думать. Повернул измученное лицо к Торнику, высокому, сутулому, с проступившей желтизной на щеках. Сказал примирительно, словно поверил словам старшего василика:

— Отпусти меня в Киев. Надобно известить князя Владимира, что каган мира не ищет.

— Ныне это невозможно, брат Парфён, потому как печенеги будут доглядывать за нами. Пусть успокоятся твоим якобы известием, что в Киев пришла совсем малая дружина, а прочие войска ещё весьма далеки от стольного города. Дня через два-три уйдёшь ночью. И скажи князю Владимиру, пусть не скупится и даст печенегам откупного. За это божественный император втройне выдаст ему золотом и товарами, лишь бы дружину прислал в Константинополь. Иначе Тимарь до зимы осядет под Киевом. Слух был, что и соседние торки собирают силы Тимарю в поддержку.

Парфён долго смотрел на белые стены осаждённого Белгорода — над городом в розовых лучах подступающего вечера поднималась лёгкая серая дымка. Малыми карликами казались отсюда дружинники на помосте, и, словно степные былинки на слабом ветру, чуть приметно качались их длинные копья. Чем-то напуганные чёрные вороны медленно кружились над куполами церкви.

— Скажу, как ты просишь, — ответил Парфён, опуская жадный взор на вытоптанную землю под ногами.

Иоанн сердцем уловил нотку неискренности вырвавшихся слов младшего василика. Худые лопатки покрыли колючие мурашки озноба.

«Стрифна не поверил мне, а стало быть, выдаст безжалостному Василию. И быть мне брошенным в сырую яму к голодным тиграм! Ох, великий бог, спаси и помилуй от лютости человеческой!»

Пошёл рядом, спотыкаясь на ровном месте — отчего-то вдруг в глазах потемнело.

После ужина Иоанн отозвал в сторону Алфена, высыпал ему в широкую и потную ладонь горсть монет и прошептал:

— Сядешь у изголовья Стрифны. Пусть спит спокойно… Но рассвет для него больше не наступит… Ты понял меня? Сделаешь так — прощу всё твоё воровство из моих возов, против уворованного втрое награжу, как возвратимся в Константинополь.

Алфен испуганно глянул на сумрачного Иоанна, по толстым щекам забегала нервная судорога. Подумал было отказаться, но увидел тонкие поджатые губы хозяина, смешался: в жёлтых глазах василика стояла холодная решимость, и Алфен понял, что с подобным повелением Торник подойдёт к другому слуге, но тогда рассвета не видать и ему, Алфену. Соглашаясь, Алфен чуть слышно прошептал:

— Понял вас, господин мой. Сяду у изголовья и всё сделаю…

Рано поутру в маленьком становище византийцев возник переполох с криками и руганью. Посланные от Тимаря нукеры, вернувшись, доложили кагану, что пойманный вчера Парфён Стрифна, должно быть опасаясь возмездия за свой умысел против всесильного кагана, выхватил нож у задремавшего стражника и своей же рукой пробил себе сердце.

Тимарь в понимающей улыбке покривил толстые губы и громко позвал брадобрея Самчугу к себе в шатёр привести лицо в порядок.

* * *

В полдень этого же дня голова василика Парфёна Стрифны была брошена печенежскими всадниками в киевский ров — таков был ответ кагана Тимаря на предложение русичей о мире. Русичи в ответ на это выбросили из города сломанную пополам стрелу: печенеги знали, что таков у многих народов знак непримиримой вражды.

Когда князю Владимиру сказали о горькой участи посланца Стрифны, он переменился в лице и долго сидел, придавив сердце широкой ладонью. Киевский воевода Волчий Хвост терпеливо ждал, сумрачно сдвинув седые и торчком стоящие брови. Задумался, отыскивая возможность для достойной мести коварным печенегам. Как ни прикидывай, а надобно ждать сбора всей силы земли Русской. Опомнился от нерадостных дум, когда услышал голос князя:

— Самим теперь надобно позаботиться, как получить весть от белгородского воеводы Радка.

Волчий Хвост с поклоном ответил, что пошлёт в осаждённый город самых лучших гонцов.

— Пошли. А несчастного Стрифну… его голову, повелеваю похоронить по христианскому обычаю, — распорядился князь Владимир. — Да надобно переслать приличное денежное вознаграждение в Константинополь жёнке и детям василика. Как знать, не терпят ли они там нужду горькую. — Подошёл к раскрытому окну терема, долго смотрел, как за лесистыми холмами, на юго-запад от Киева, стлалось над Белгородом размытое ветрами светло-розовое облако пыли, смешанной с дымом печенежских костров.

* * *

Сквозь непроглядные заросли трёховражья Янко прошёл ночной кошкой — всё слыша и видя во тьме. Но печенегов поблизости в дебрях не было. Они держались ближе к кострам, чужой ночи страшась, наверно. Да и верховой ветер так тревожно шумел над головой, словно бы отговаривал людей покидать освещённое кострами место.

Янко вошёл в воду и почувствовал, что кожа на спине стала подобна коже старой лягушки: сплошь в пупырышках. Пересилил противный озноб и, лёгши на спину — лишь нос над водой чуть виден, — бесшумно, словно опытный барс, уходящий от погони, поплыл вдоль крутого правого берега реки. Плыл, поглядывая то влево, на отблески печенежских костров над кустами, на самом верху обрыва, то вправо — на займище, отгороженное от реки цепью огней: оттуда огненные языки костров сновали по воде длинными отсветами.

Плыл Янко, о печенегах старался думать, а жутко было и от иной тревоги: «Не надумал бы шалить Водяной Дед да русалок на меня напускать! Вцепятся речные девы в платно, опутают ноги зелёными травами, и живым от них не уйти будет». Насторожился: шум какой-то послышался впереди, у самого берега. Не печенег ли коня поить привёл? Приметит — стрелой на дно опустит! Янко перевернулся в воде со спины на грудь и увидел, как Ирпень выталкивал из себя с кручи упавшее дерево, но корявая ветла упиралась в землю ветками и не уходила из воды, потому и серчал всегда спокойный Ирпень, преграду на пути встретив.

Перунов овраг с тёмным и мрачным чревом остался позади.

«Теперь на тот берег можно плыть, займище заирпеньское кончается», — решил Янко, когда костры скрылись за поворотом, и тихо приблизился к затаившемуся тёмному лесу. По илистому дну вышел к плохо различимому берегу. Черевья хлюпали, озноб сковал тело, едва ночной ветер коснулся его через мокрую одежду. Янко стащил через голову платно, а затем и ноговицы скинул, отжал их накрепко, а когда снова надел, стало немного теплее. Сделал несколько резких взмахов руками, согреваясь на ветру.

«Ладно и то, что по спине вода не бежит ручьём», — решил Янко и пошёл вдоль реки, чтобы затемно уйти как можно дальше от города.

Страшно без огня одинокому человеку в ночном лесу, но Янко страшился не зверя, а духов недобрых, нежити лютой и жадной на человеческую кровь. Кто знает: коренья из-под земли то и дело хватают за ноговицы или то цепляются своими костлявыми пальцами навы? Может, норовят живого к мёртвым уволочь? И кто это, пугая, вдруг лица коснулся? Отмахнулся Янко рукой, а оказалось — дерево разлапилось на пути. Потом споткнулся о что-то и упал бы, да руками успел за ствол схватиться. Пальцы тут же слиплись.

«И не разглядеть, что это, — Янко поднёс руку к носу, осторожно понюхал. — Пахучие слёзы старой сосны!» — попытался вытереть смолу о мокрые ноговицы, да только напрасно старался.

Вдруг чья-то злая и беспокойная душа, не погребённая по обычаям предков, над Янком заухала-запричитала, а потом пролетела так близко — едва не задела по лицу огромными крыльями. Отпрянул Янко влево и крест святой наложил на себя да в непроглядную чащобу головой нырнул, заклиная древних чуров[92] вступиться за родную кровь перед лесной нежитью.

— Чуры, спасите меня! Чуры, спасите меня от страшного! — шептал Янко, едва успевая оберегать голову от встречных веток и сучьев. Тут и шум по лесу прошёл: чуры ли прилетели биться с нечистой силой, родича спасая, сама ли чужая душа хищная прочь унеслась, но тихо стало вокруг, лишь шелест невидимых над головой листьев говорил успокоенному Янку, что лес жив и сам он жив, не тронули его чужеродные навы.

Шёл Янко, а дебри становились всё гуще и гуще, и уже пальца, казалось, некуда было просунуть, не то чтобы телу человеческому продраться. Тогда Янко вынул нож и стал рубить тонкие ветки, дорогу прокладывать себе. А уходить от реки не решался: как бы не заблудиться ночью в диком лесу заирпенья, не скоро потом выберешься.

Долго шёл так, радуясь, когда лес редел, огорчаясь, когда он становился бараньей шерсти подобен. И устал до дрожи в коленях, когда вышел на небольшую поляну близ берега реки. Осмотрелся.

Ночь уже належалась на лесистых холмах и собралась уползать на запад, почуяв, как солнце заворочалось на своём горячем ложе. По тому, что небо стало из чёрного тёмно-синим, а звёзды из белых перекрасились в голубые и замерцали, будто пламя лучины, перед тем как погаснуть, — понял Янко, что рассвет близок. Вот и вершины деревьев чётче обозначились, а потом кучевые облака тёмное платно сменили на серое, будто кто из них воду мутную отжал, просушивая.

Опустился Янко на трухлявую, упавшую от старости берёзу и ноги вытянул. Отдыхал и думал: как дальше путь держать? Идти ли левым берегом Ирпень-реки и так до Днепра, а дале через Вышгород пробираться в Киев? Это много безопаснее, но на четыре дня дольше. А Белгород ждёт, за частокол в сторону холмов над Днепром смотрит — голодному ведь и час за день станет!

— А если прямо через холмистую степь пуститься? — размышлял вслух Янко. Поднял голову посмотреть, какова облачность над Днепром, не ждать ли дождя себе в подмогу? Хороший дождь надёжно укрыл бы его от печенежских дозоров. Но туч не было, а из мягких и белых облаков какой теперь дождь?

За спиной застучал дятел, сначала несмело, словно опасаясь вызвать неудовольствие спящей пернатой братии, но потом, извещая, что день близок и пора птицам просыпаться, застучал громко и радостно. В ответ справа стрекотнула сорока, пробежал ветерок над заречным лесом, разогреваясь после сна.

— Буду ждать ночи да по балкам и кустистым ярам пойду, — решил Янко. — Там никакой дозор не приметит. Теперь же надо на тот берег перебраться, пока совсем не разогнало ветром туман над водой: какое-нито, да прикрытие беззащитному. На том берегу где-нибудь в зарослях и затаиться до вечера.

Не мешкая, переплыл реку, в прибрежных кустах бузины наскоро устроил ложе и прилёг, истомлённый ночной ходьбой.

Проснулся от громкого ржания коня. Вскинулся, сразу со сна не поняв, что с ним, а потом упал на примятую траву: вдоль берега, не торопясь, ехали конные печенеги, полста человек, не меньше. Крайний к кусту проехал так близко, что Янко, встав на ноги, мог бы прыгнуть и ножом ударить его в грудь. Молодая бузина спасла Янка, укрыла густыми листьями. Он с облегчением перекрестил себя, когда находники, миновав его, объехали дальнюю балку и скрылись за широкими кронами осокорей, выросших там, слева, на обильной воде Ирпень-реки.

День близился к вечеру, и Янко, поторапливая солнце, уже готов был рискнуть и перейти в ближний суходол, а по нему двинуться с опаской к Киеву, ночи не дожидаясь, как вдруг снова послышался стук копыт, теперь уже слева. Чуть раздвинул ветки куста. К нему приближался одинокий всадник на добром вороном коне, а следом что-то волочилось на аркане, в густой траве издали пока невидимое, но, должно, тяжёлое. Будто лёгкий ветерок пробежал по спине, когда Янко подумал: «Не взять ли печенега?» — и тут же резво и нежданно метнулся из куста, как голодный зверь на подкарауленную говяду, отбившуюся от стада.

Конь шарахнулся было прочь, но Янко мёртвой хваткой успел вцепиться в седло. Печенег вскрикнул и тщетно пытался нащупать рукоять меча. Янко сорвал его на землю, твёрдым коленом придавил грудь. Печенег ощерил зубы в беззвучном крике, глаза округлились в ожидании удара ножом под сердце, но Янко опустил занесённый нож.

— Что, страшна смерть, поганый ворог? — зло выговорил он. — Стал бы ты сейчас пищей для курганника, да в Киеве живым нужен, — и связал находника его же поясом. Встал посмотреть, что же волок печенег за седлом, и отшатнулся, увидев кровью залитое лицо. Руки и ноги у полонянника были стянуты сыромятным ремнём. Янко разрезал его, осторожно вынул изо рта человека кляп. Освобождённый открыл синие глаза, шевельнул в кровь разбитыми губами. У Янка душа наполнилась светлой радостью: не благо ли — русича из неволи страшной спасти! С превеликим трудом разобрал слова:

— Испить бы…

Янко подхватил меховую шапку печенега, сбегал к реке, принёс воду и напоил русича.

— Кто ты и откуда? — спросил Янко, разглядывая совсем ещё молодого, нежданного товарища.

— Мироней я, из города Здвижена, — откашлянул Мироней густую пыль, забившую горло, пока волок его печенег по земле. — Был в Киеве, в Здвижен не успел выехать, как печенеги вокруг города дозоры наслали. Поднялся с места, понадеялся на удачу, да вот на поганых вышел. А ты чей и откуда будешь?

— Из Белгорода, зовусь Янком. Иду к князю Владимиру гонцом.

Мироней с усилием привстал на колени, склонился Янку в ноги головой.

— Про Белгород вся Русь знает… Прими поклон земной от ратаев за ратный ваш труд.

Янко от такой чести смутился, торопливо поднял Миронея за плечи, участливо спросил:

— Сам пойдёшь али коня возьмёшь?

— Тебе поспешать по делу важному надо, а я в Здвижен и шагом добреду. Езжай краем этого суходола к тому вон лесу. А оттуда, с холмов, Киев хорошо виден. Да берегись печенегов, которые меня брали. Рядом где-то рыщут, псы бешеные.

Янко поднял печенега на коня, сам сел в седло. За суходолом въехал на небольшой облысевший холм и вскрикнул, радуясь увиденному: там, впереди, за немногими теперь холмами, на крутой возвышенности виден был Киев. Первый среди городов Руси! На горах лежит. Стены высокие поверх вала, церковь Святой Богородицы сверкает куполами, позлащённые кресты сияют на солнце…

Стрела угрожающе взвизгнула над ухом и нырнула в ближние кусты, пропала там так же незаметно, как и прилетела.

Янко оглянулся, и жар прилил к голове: его настигали печенеги, широкой дугой раскинувшись по полю. Ударил коня плетью и пошёл вдоль неглубокой речки Лыбеди, выбирая место перемахнуть бродом на её левый берег. А к сердцу жалость, будто кусок холодного льда, подступила: совсем ведь близок Киев! Хорошо различимы уже дубовые ворота и чёрная лента дороги на склонах Горы Кия. Дружинники показались над частоколом, заметили, наверно, одинокого всадника и погоню за ним. Ещё раз оглянулся Янко и понял: не уйти, имея полонённого с собою на коне. Достал нож, занёс над печенегом… и не смог поразить согнутую спину. Какое-то время ещё колебался, сам себя убеждал, словно на суде совести, перед тем как выйти на суд людской:

— Если бы роковой случай поменял нас местами, то находник не стал бы раздумывать долго! Но слабых на Руси не бьют, тем более в спину…

Рывком левой руки перекинул связанного врага через круп коня. Находник гулко ударился о землю, перевернулся с боку на бок и пропал в пыльной траве. Конь прибавил шагу. Перемахнув через Лыбедь, Янко намётом поднялся на левый берег и только тогда обернулся посмотреть на погоню. И не сдержал возгласа радости: наперехват печенегам из небольшой белоствольной рощицы правого берега Лыбеди вырвалась застава русичей. Печенеги с визгом повернули прочь. Застава погналась за степняками, а один дружинник подобрал сброшенного с коня печенега и через Лыбедь делал Янку знаки остановиться. Подъехал, спросил:

— Твой полон, витязь? — улыбка осветила доброе лицо со шрамом над правой бровью.

Узнав, откуда прибыл Янко, киевлянин легко перекинул печенега на коня к нему, поторопил ехать:

— Спеши, гонец. Мы же скоро возвратимся. Нам далеко уходить не велено, не завлекли бы в засаду, — и, чуть завалясь на правый бок, поскакал догонять товарищей.

Янко неспешно погнал притомившегося до испарины коня от речки Лыбеди мимо памятного киевлянам холма с могилой вещего князя Олега — склоны могильного кургана за минувшие восемьдесят лет уже покрыл густой дубравник. Вспугивая чутких трясогузок на мокрых камнях, проехал вдоль речушки Киянки между крутыми склонами Щековицы и Горы Кия. От Киянки повернул вправо и въехал на Подол — предградье Киева на просторном берегу Днепра. Ехал Подолом и дивился обилию ремесленного люда. Там звон железа слышен из кузницы, там в глубоком дворе усмарь[93] руками мнёт кислые кожи, и запах нестерпимый бьёт в ноздри даже здесь, в стороне. Чуть проехал мимо усмаря, как в другом дворе увидел кучу свежих стружек — тут липой пахнет, а в тени от солнца под навесом сложены желтобокие кади — знать, бондарь живёт на этом подворье. А там, за бондарем, кравец[94] вывесил свои изделия: белого льна ноговицы, да длиннополые платна, да расшитые красной ниткой шёлковые халаты в немалую цену. Разминулся Янко, едучи по Подолу, и с телегой гончара. Понуро опущена голова у мастера — знать, плохо торг шёл, с товаром назад возвращается. Причина понятна — торговые мужи из других земель не едут купить изделия киевлян, печенеги дорогу перекрыли. А товар отменный, вон как тонко звенят корчаги. И горшки один краше другого, славно высушены и красно[95] расписаны.

Крутым Боричевым увозом поднялся Янко на Гору Кия, первооснову Киева. Давным-давно здесь, по рассказам старейшины Воика, славянский князь Кий поставил город вместе с братьями Щеком и Хоривом, да славная сестра Лыбедь жила с ними. Теперь древний князь Кий и не признал бы этих мест! Средь многих стран возвеличился город, названный его именем. И отстроился Киев новыми теремами со многими светлыми горницами, с боковыми и висячими переходами да с богатыми клетями во дворах за крепкими заборами — частоколами. Ставятся уже и каменные терема, тому пример показал князь Владимир: старый терем княгини Ольги и князя Святослава за ветхостью разобрал, каменный отстроил, с мраморными колоннами у входа.

Рядом с княжьим теремом высится церковь Святой Богородицы. А возле неё — чёрные из меди кони. Привёз этих четырёх коней князь Владимир после удачного похода на Корсунь. Почувствовали тогда гордые византийцы силу русского войска! На равных заговорила с ними Русь, принудила уважать себя. Взял тогда князь Владимир в жёны сестру императора Василия — прекрасную гречанку Анну, а Корсунь вернул Византии как вено за невесту. Отец Янка, кузнец Михайло, был в том походе ратником, а потом помогал князю тех коней ставить на Горе — память грекам о Корсуни, чтоб вспоминали, приезжая в Киев по делам и с торгом.

Проехал Янко мимо церкви и мимо груды ещё не убранных разновеликих камней, лежащих близ входа в церковь, приблизился к каменному крыльцу, где стояла стража, прячась в тени толстых колонн.

Янко соскочил с коня и отогнал прочь шумную ватагу детей — увязались от самого Подола, норовя связанного печенега дёрнуть за чёрные волосы обнажённой головы. Притянул вороного к коновязи, привязал повод за кованое кольцо. Тут же два рослых дружинника встали рядом, смотрят на Янка и на печенега.

— Кто ты и откуда? — спросил старший.

— Из Белгорода гонцом, — ответил Янко и назвал себя.

— Так, — старший пощипал себя за курчавую русую бороду, словно сомневаясь в истинности его слов. Ещё раз посмотрел на печенега, который повис руками и ногами ниже конского живота. Вновь спросил:

— А этот ворог откуда у тебя?

— В пути силой взял. Пусть воевода Волчий Хвост спрос ему учинит о силе Тимаря.

— То дело. Эй, гридни! — крикнул страж в прохладное нутро терема. Оттуда мигом выбежали четыре дружинника, сверкая начищенной воинской снастью.

— Имайте печенега да волоките в темницкую, где прочие тати[96] сидят. Там его и спросят, — старший стражник снова повернулся к Янку: — Не гневись, воин, но меч и нож оставь здесь. Без того в терем князя не могу впустить.

«Своих опасаются, — подумал Янко, вздохнул с огорчением. — Эх, княже, княже, бояре ли тебя так путают, сам ли страшишься кровной мести с той поры, как ввёл на Руси новый закон и татей, в устрашение иным, стал карать смертию?»

Безоружный, Янко молча проследовал за стражем по сумрачному прохладному переходу на верхнее жило[97]. Поднялись по крутой деревянной лестнице. У входа в палату Янко увидел иную стражу: в дорогом, узорами украшенном снаряжении, в шёлковых ноговицах да в добротных черевьях. Не простолюдины охраняют палаты князя Владимира, а дети бояр, старшей дружины.

— Из Белгорода к князю Владимиру гонец! — возвестил страж и ушёл вниз, на своё место. Янка ввели в палату, и два гридня встали за спиной. Ещё один ушёл позвать киевского воеводу Волчьего Хвоста.

Воевода появился скоро. Тяжело ступая немощными от старости ногами по выстланным в покоях коврам, он вошёл через дальнюю широкую дверь. Стараясь не гнуть спину, подошёл к Янку, светлыми зоркими глазами вгляделся в лицо Янка из-под всклокоченных седых бровей. Нахмурился.

— Худая весть? — только и спросил воевода. Янко в двух словах сказал о тяжком времени, наступившем для осаждённого печенегами Белгорода. Просил допустить до князя Владимира.

— Иди за мной. Князь Владимир уже оповещён о гонце воеводы Радка.

Прошли через этот зал и очутились в боковой просторной горнице. Князь был один, — высок, с непокрытой головой, волосы выбелены ранней не по годам сединой густо. На плечах накинуто тёплое недорогое корзно — в каменных палатах и летом прохладно. Князь перед их приходом читал книгу в тяжёлом кожаном переплёте.

Янко склонился перед князем, рукой коснулся ковра.

— Подойди ближе, гонец, — велел князь, и его глухой голос отразился от стен, увешанных старинным и новым оружием русичей. Тяжело ступая по ковру зелёными сафьяновыми сапогами, князь прошёл к столу у дальней стены, сел на лавку у раскрытого слюдяного оконца. Янко сделал несколько шагов к князю.

— Сказали мне, откуда ты. Говори, что наказал передать воевода Радко? И каково у вас в Белгороде? Все ли живы? Давно жду вестей от белгородцев.

Князь Владимир спрашивал тихо, словно беспрестанно мучался неведомой болью.

Янко ответил, что близок день, когда ратники Белгорода от голода не в силах будут поднять мечи и натянуть тетивы луков. Грудные дети скоро начнут умирать, лишившись материнского молока от бескормицы.

Князь Владимир вскинулся, телом вперёд подался:

— Но в клетях моих довольно запасов было!

— Из тех клетей кормили дружинников своих и тех, которые прибыли в Белгород с Вешняком. Дружинникам корм ещё есть на некоторое время. Но в Белгороде много разного люда, пришлых со степи и иных. Они бежали от печенегов, не взяв с собой ничего, окромя голодных ртов. Ратаи порезали коней и говяду, покормились какое-то время конями заставы, тех коней осталось мало. Воевода просит помощи, княже.

Князь медленно отвернулся к окну, но Янко успел заметить, как набухли желваки на обветренных скулах князя. Тяжёлая книга, которую он держал на коленях, соскользнула на ковёр и раскрылась в том месте, где заложено перо белого гуся.

— Дважды я посылал гонцов в Белгород, и оба раза их брали печенеги да мёртвыми бросали к стенам Киева. То чудо, что ты прошёл. Да в последнее время заметно поубавилось в окрестностях печенежских отрядов. Не думают ли находники на стены Белгорода подняться, чтобы взять город на щит?

Янко рассказал князю о сече над Росью и о Славиче, о битвах под стенами города.

— В Киеве я видел совсем малую дружину, — тихо, не зная, говорить ли дальше, сказал Янко: боялся услышать страшное для себя, для белгородцев. Но всё же не утерпел, спросил — Один ты пришёл из северных земель, княже, али с войском?

Князь Владимир не ответил, посмотрел в окно на синеву предвечернего неба и на редкие облака там, за широким Днепром. Спросил:

— Скажи мне, гонец, кто ты?

— Я сын кузнеца Михайлы, дружинник заставы Славича, зовусь Янком.

Князь Владимир встал и подошёл совсем близко. Янко поднял голову, глянул в глаза князю, и жалость холодными пальцами стиснула ему сердце. «Сколь морщин у князя!» — отметил про себя Янко.

Князь тихо произнёс:

— Знаю Михайлу и старейшину Воика помню, о том ему скажи, как вернёшься в дом родителя своего. Воеводе Радку передай моё княжее слово: надеюсь на ваше мужество, белгородцы. Велю воеводе стоять, пока северные рати не подойдут под Киев! Тогда и гряну всей силой земли Русской на печенегов!

Последние слова князь произнёс резко, и Янко увидел, как трудно дались они князю.

Воевода Волчий Хвост сообщил князю:

— Гонец полон привёз с собой, печенежского конника.

— Выкуп надобно дать за того печенега, — князь вернулся к столу, открыл расписной ларец, подозвал Янка к себе.

— Возьми. По теперешней нужде великой сгодятся, — и протянул ладонь с десятком серебряных монет. Янко принял дар с поклоном — на монетах выбит княжий лик и по кругу написано: «Владимир на Столе».

— А теперь иди, Янко. Ночь отдохни с гриднями да подкормись перед дорогой. По рани тебя проводят заставой, сколь возможно будет, в сторону Белгорода. Остерегись в пути, чтобы и твою голову печенеги не кинули в киевский ров.

Когда Янко был уже у порога, князь Владимир повторил:

— Стойте крепко, белгородцы! Вы — щит земли Русской!

Опомнился Янко, только выйдя на свежий воздух, когда почувствовал на левой щеке ласковое солнце. Вот и свиделся он с князем Владимиром!..

Подошёл старший дружинник из наружной стражи, участливо спросил обескураженного Янка:

— Ну, обещал князь помочь Белгороду?

Янко с трудом сдерживал накатившиеся на глаза слёзы: если ему суждено будет вернуться, что скажет он людям Белгорода?

Дружинник понял всё, сокрушённо выдохнул и повёл Янка в гридницкую — кормить и в обратный путь снаряжать.

* * *

Рыбе ли прятаться от дождя? Князю ли Владимиру страшиться ещё одной сечи? Сколько их было с той поры, как сел он на столе отца своего Святослава, и столько лет отдал собиранию земли Русской вокруг Киева!

Старый воевода Волчий Хвост и в мыслях не допускал, что князь Владимир выказывает робость, сидя в Киеве за высокими стенами в час, когда лютые вороги жгут окрестные селения. Против несметного печенежского войска нужна крепкая дружина. Сила ратная собирается, но она ещё далеко… А вновь кинуться, вооружась одной лишь яростью, — повторить осраму прошлого лета. Вот подоспеет рать новгородская…

— Сдержи лютость, княже Владимир. Сам ведь знаешь — дикого тура кулаком в бок не бьют: один раз меж рог молотом, и насмерть!

Воевода, заметно поднимая ноги, чтобы не шаркать черевьями, вышел из палаты проводить белгородского гонца и озаботиться о нём. Князь Владимир остался наедине со своими думами и гневом к степным хищникам.

«Кабы со всей дружиной пришёл — под Белгород поспешил бы тотчас, — подумал князь Владимир, вспомнив вопрос белгородского гонца. — И не един вбежал в Киев, да без рати… Почти без рати, с несколькими сотнями дружинников только, — поправил князь сам себя. — Дружину немалую собрал Новгород в помощь своему бывшему князю, а ныне князю всей земли Русской, но рать эта, пешая большей своей частью, на лодиях идёт от далёкого Новгорода. Только и сумел взять пеших воев в Любече да в Чернигове. Вручий да Искоростень дали малое число ратников, других под Здвижен послали оберегать от печенежских набегов из-под Белгорода. Тяжко Руси, ворог везде: и на закате солнца — там византийские легионы рвутся в Болгарию, тянет император Василий длинные руки и к угорским землям. Ляхи воюют червенские города. В полуночных краях только что чудь усмирил, да в Новгороде сына своего Вышеслава оставил оберегать единство земли Русской. На восходе же солнца, по Волге, немирно сидят булгары — им наши ростовские да муромские края приглянулись. О печенегах и говорить нечего — всякое лето на Русь идут. Минувшим годом подступили к Василеву, теперь вот под Белгородом встали».

Князь просунул палец в книгу там, где было заложено пером, пытался читать писание императора Константина сыну своему Роману. Привёз список с этой книги болгарин Михайл, приехав митрополитом на Русь от болгарского царя Симеона по просьбе Владимира.

Глаза остановились на строках: «Пацинаки[98] многократно, паче же примирения не содержа, разоряют Руссию и скоты весьма отгоняют… могут, когда руссы из своих границ выдут, нападение учинить и русские поля вытравить и выпустошить».

«Давно сие писано, половину столетия минуло, а будто о дне нынешнем», — подумал князь Владимир. Встал из-за стола, прошёл в дальний край зала, где на ковре развешено оружие предков: вот дедовы кованые мечи и копья со следами многих зазубрин от памятных сечь с ромеями и хазарами. Вот мечи, с которыми князь Игорь ходил в полюдье собирать дань с окрестных племён. Теперь племён нет и в помине, есть единая Русская земля. И собрал её он, князь Владимир. Вот, в центре ковра, тяжёлый меч убитого печенегами князя Святослава покоится безмятежно, словно старый дружинник, отдых взяв бессрочный от ратных походов.

«Меч воеводы спасли, а князя своего спасти не сумели», — с горечью подумал князь Владимир. Вспомнил, как принимал меч этот от старшей дружины, как давал клятву на нём беречь землю отцов и дедов. Семнадцать лет минуло с той поры. И редкие дни были, когда покоился меч князя Владимира в широких ножнах… Вновь вспомнилось недавнее сражение под Василевом.

— Не успокоюсь, пока не будет отомщена Русь за постоянные печенежские обиды! На горе себе отверг слово о мире Тимарь и так поступил с василиком Парфёном! — прошептал князь и, словно давая роту[99] погибшему от степняков отцу своему Святославу, прикоснулся пальцами к холодной рукояти его меча. — И за осраму под Василевом поквитаюсь!

…Минувшим летом, в день святого преображения, шестого августа, был князь Владимир в Белгороде, в своём тереме отдыхал. Здесь и настигла его страшная весть — печенеги миновали дальние заставы и великой хитростью между верховьями рек Ирпень и Стугны крадутся к Василеву, где о беде и не ведали.

Что говорил ему в спину белгородский епископ Никита, князь не расслышал: по крутой всходнице сбежал торопливо из терема в гридницу, крикнул отроку:

— Кличь Славича! — А сам на подворье, где конь стоял у резного столба.

Малая стража в полусотню гридней при нём да застава Славича, к ним сотня дружинников воеводы Радка и немногие числом белгородские конные ратники — вот и вся сила, которая оказалась под рукой князя Владимира на тот час. Гнали коней во весь мах, и князь успокаивал опытного Славича, а может, и не Славича, а себя:

— Успеем к Василеву прежде печенегов, укрепим город от нежданного находа. А там и воевода Волчий Хвост дружину исполчит к сече!

Быстро сказал князь Владимир, да ещё быстрее спешила к нему нечаянная беда. Не успели пересечь и половины просторного Перепетова поля, начинавшегося от берегов реки Рось, как разом с трёх сторон налетели орущие печенеги, отсекли ход на Белгород и к Василеву.

— Исполчить дружину! — распорядился князь Владимир и шелом на брови надвинул, глянул на несущихся к ним ворогов, выискивая слабое место для удара. А времени-то изготовиться к сече и нет! Успели дружинники выпустить по одной-две стреле в печенежскую тьму да схватились за копья.

— Уводите князя! — только и крикнул Славич княжьим гридням и к заставе обернулся: — Ну, братия, изломаем копья о щиты печенежские! — и ударил коня стременами.

Тысячи орущих глоток, скрежет и звон стальных мечей, ржание вспоротых копьями коней наполнили просторный дол от края и до края. Взлетели птицы с окрестных деревьев, ввысь поднялись степные курганники, наутёк метнулись перепуганные звери — люди сошлись в смертной сече!

Князь Владимир сломил воткнувшуюся в щит печенежскую стрелу, швырнул её в сторону и выкрикнул:

— За Русь!

Кровь горячила голову, умножала силу правой руки при каждом выпаде тяжёлого длинного копья. Визжали черноусые печенеги, налетая на князя и по одному и по два сразу. Ярились молодые гридни, встречая печенегов копьями, стрелами, мечами, не допуская близко к князю. Но находников тьма. Вот уже и застава Славича отжата к реке Стугне, уполовинились числом около князя Владимира гридни, бьются у моста белгородские ратники. Вот уже при князе и десяти гридней не насчитать…

Ратный пот застилает глаза князю, гудит голова от ударов кривыми мечами по шелому. Долго ли ещё сидеть ему на коне? Вспененная тысячами копыт, плескалась за спиной Стугна, тревожно затих неподалёку темно-розовый лес, облитый лучами предвечернего солнца. Над потемневшим долом и лесом нависла тёмная туча. Спасение — в лесу, но до него не добраться уже.

Пятит коня князь Владимир к Стугне, оглядывается на заставу Славича, а её за печенежскими спинами не разглядеть. Над меховыми шапками печенегов лишь то и дело взлетали вверх сверкающие широкие наконечники русских копий.

Эти двое — будто степные курганники на перепела — упали сбоку. Князь Владимир успел укрыть себя щитом, из последних сил ударил мечом проносившегося мимо находника. И в тот же миг конь под ним взвился на дыбы. Перед глазами промелькнуло тёмное древко стрелы, впившейся в конскую шею около уха. Конь тяжело рухнул на землю. Боли в придавленной конём ноге князь не почувствовал — перед глазами вспыхнули розовые искры от удара спиной о твёрдую землю. Ему даже показалось, что сознание на время покинуло его. Открыл глаза и сквозь чудом уцелевший пучок ковыля глянул вверх — исполинским по величине витязем вырос над поверженным князем второй печенежский всадник. В правой руке занесённое для удара хвостатое копьё.

Смерть дохнула в лицо князя, но он не закрыл глаза. Ещё миг…

Князь Владимир дёрнулся всем телом, как тогда, пытаясь высвободить из-под коня ногу, чтобы вскочить и встретить ворога исполчившись, а не лежачим…

— Фу-у, наваждение неотвязное, — тяжело пробормотал князь, провёл пальцами по воспалённым глазам, потёр их легонько. Взмокла спина — тёплое корзно придавило плечи словно ратная кольчуга. Позади послышались тяжёлые шаги — так ходил по княжеским палатам только воевода Волчий Хвост.

Вошёл воевода, глянул на князя из-под отвислых седых бровей — коль у отцовского меча встал, знать, о рати думал!

— Надобно, воевода, гонцов спешных слать к Любечу, ускорить всевозможно приход новгородской дружины. Страшусь я за Белгород, опечалил меня белгородский гонец вестью о полной бескормице. Умирающий меча не поднимет… Да сказать воеводе Яну Усмовичу, чтоб из Любеча, не мешкая, посадил на большие лодии престарелых воев и малогодных ратников окрестных селений и слал бы спешно мимо Киева до Родни[100]. За старшего пусть отправит сотенного Сбыслава. Его знают торки, не однажды у князя Сурбая в гостях бывал.

Воевода молча поднял правую бровь. Князь пояснил:

— Надобно, чтобы печенеги узрели, что по Днепру многолюдная дружина пошла к Родне. Тогда каган Тимарь опасаться станет за свою спину, начнёт оглядываться.

Воевода Волчий Хвост чуть заметно улыбнулся:

— Сделаем так, княже. И каждому дружиннику по два копья дадим, чтоб удвоить то многолюдство.

Князь Владимир отошёл от ковра с оружием, прясел у стола, левую руку положил на закрытую книгу. Волчий Хвост на месте повернулся, готовый слушать князя.

— Понял я, воевода, что только дальними заставами нам не сдержать печенегов, не отучить от дурного навыка ходить на Русь за полоном. Надобно крепить южный кон городами по реке Рось, а по городам людей сажать на постоянное житьё. Родни да Переяславля мало.

— Надобно, княже, — понимающе поклонился воевода. — Будем набирать людей в те города, смердами да вольными пахарями заселять.

— Пахари в поле перестанут выезжать, коли от своего князя не будет им надёжной защиты. Надобно кон земли нашей сделать для печенегов впредь непреодолимым.

Сказал и вновь опечалился — столько сил уходит у земли Русской на борьбу с этими нескончаемыми степными находниками. От предков из уст в уста передавались предания о древних завоевателях — обрах и гуннах. Потом были чёрные хазары, теперь вот печенеги нескончаемо идут на Русь. Пройдут печенеги, а за ними ещё кто нагрянет?

— От кочевых торков, княже, в твоё отсутствие были в Киеве князья и знатные мужи, — сообщил воевода. — Просятся под твою руку. Иные и веру христианскую хотят перенять, креститься. Сказывали — печенеги притесняют их вежи, скот угоняют, людей крадут на продажу в Корсунь. Много обид высказали.

Князь Владимир приободрился.

— Посадим тех торков по новым городам на Роси. Землю дадим, чтобы было где табуны пасти. Добрые конники из торков, и нам в помощь будут в заставах стоять. Хорошую ты, воевода, весть сказал!

Воевода подождал некоторое время, посетовал:

— Тмутараканцы дали бы о себе как знать печенегам. То-то бы Тимарю расхотелось сидеть под Белгородом!

Князь Владимир неспешно проговорил:

— Не близок край тмутараканский, потому и не знаем мы, что делается теперь в печенежских вежах и под Саркелом, стольным городом Тимаря. Всё же надобно послать туда людей и позвать на помощь нам.

Воевода понял, что иных распоряжений от князя не будет.

— Иду гонцов снаряжать к Яну Усмовичу, — сказал он. Князь вновь вспомнил о Янке, сыне кузнеца Михайлы.

— Пошли поутру Власича с заставой. Пусть проводит белгородского гонца до Ирпень-реки. Словят печенеги — и не узнает Радко о моём повелении стоять до смертного часа. И в Тмутаракань нынче же пошли надёжных гонцов с моим повелением напасть на Саркел не мешкая!

— Непременно пошлю, княже, — воевода поклонился и оставил князя с его думами о земле Русской. Князь долго смотрел в окно. Кучевые облака над заднепровской равниной порозовели, уставшие курганники покинули поднебесье. Земля готовилась ко сну. Князю Владимиру сон не шёл, болело сердце от забот и прожитых лихолетий.