Коварство врага

А злое несчастьице, братцы, состоялося,

Безвременье велико повстречалося.

Былина «Васька-пьяница и Кудреванко-царь»

Ласковое солнце шагнуло в город через частокол со стороны Киевских ворот. Понежилось малость на мокрых деревянных крышах высоких теремов, скользнуло вниз и продвинулось к затенённым стеною землянкам. Здесь надолго прилегло на крышах холопских жилищ, дожидаясь, когда проскрипит покосившаяся от времени дверь и можно будет по смотреть, а чем же питаются поутру убогие, сытно ли им?

Прозрачная дымка встала над просыхающим Белгородом. Притих в последние дни город, почти не осталось скота на его тесных улицах, не слышно уже детского смеха, зато голодные псы всё чаще схватываются у стен из-за обглоданных до белизны костей. Заметно поубавилось и коней на подворье княжьего терема: корма коням взять было негде, вот и резали поводных коней, сберегая запас в клетях для других времён.

Вольга уловил запахи мокрой полыни, дыма от углей из кузницы за домом, с трудом привстал с ложа, сел. Голова кружилась, слабость была непомерной, а тело какое-то далёкое, не своё вроде. Рядом, широко раскрыв рот, стоял полуголый — без ноговиц — Вавила, палец в рот засунул и на него смотрел с любопытством, не решаясь о чём-то спросить. Вольга улыбнулся малому братику. Повёл лопатками, сгоняя остатки сна. Утро вошло в горницу уже давно. За стеной слышен звон из кузницы: дзинь-дзинь-бум! — так перекликался большой молот и маленький молоток, ударяясь поочерёдно о крепкую наковальню.

В избу вошла мать Виста с пустой корчагой в руках — пить носила мужу в кузницу.

— Мати, — простонал Вольга и руками схватился за пустое чрево. — Поесть бы чего сытного. Окромя слюны густой давно уже ничего не ем.

— Испей поначалу мясного отвара, сыне. Так повелел старейшина Воик. А есть будем только ближе к полудню, — сказала она. — Печенеги выбрали для находа голодное время: старый хлеб почти весь съели, а новый на поле ещё стоит. Да и соберём ли его? Не пожгут ли печенеги?

Вольга трясущимися руками поднёс миску с мясным отваром, выпил с жадностью, отдышался.

— Пойду я, мати, погреюсь на солнце.

Вольга порадовался свежему утреннему небу — будто и не было минувшим днём лютого ливня! Удивился, увидев чью-то телегу во дворе. Над телегой сооружён навес, покрытый серым пологом. Вчера в дождь и не разглядел этого. Край полога откинулся, выглянули две всклокоченные девичьи головы, и белые зубы сверкнули на загорелых лицах: так иней сверкает, когда на него падает чистый луч утреннего солнца. Перед Вольгой появились две стройные девушки в длинных платнах из белого домотканого полотна. Старшая была обута в мягкие сапоги, а меньшая, босая, стояла чуть позади и смущалась. Вольга переступил босыми, мокрыми от росы ногами — зябко вдруг стало, подумал, не вернуться ли в дом да обуть постолы[86], которые совсем недавно сплёл ему старейшина Воик.

— Ты — Вольга? — спросила или уверенно назвала его та, что постарше. Вольга не разобрал по тону, занятый своими мыслями. — Меня зовут Ждана, а это моя сестра Арина. Мы у вас живём с начала осады.

Ждана улыбнулась. У Вольги вдруг уши стали горячими, но тут во двор с улицы вошла незнакомая женщина. Вольга сразу догадался, что это их мать — так схожи.

— Вот и хорошо, что ты встал, — сказала женщина так просто, будто всю жизнь знала его. — А то Василько и Милята, сыновья мои, всё утро порывались к тебе, да отец Антип не пускал их, чтобы не будили тебя. Они сейчас коня пасут где-то возле вала.

«Это славно, что и ребята у них есть, веселее будет», — обрадовался Вольга. Потом он сидел рядом со старейшиной Воиком на тёплой колоде у стены и торопливо, перескакивая с одного на второе, рассказывал ему, как и что с ним было в Перуновом овраге. И про печенега напуганного сказал.

Старейшина Воик поднял лицо к небу и к тёплым лучам:

— Это я просил великого Перуна хранить тебя и помогать тебе! Он был рядом с тобой и отвёл беду.

А затем они долго сидели, думали каждый о своём: Вольга о том, что будет с ним через годы, когда вырастет и станет княжьим дружинником, а старейшина о том, что уже было когда-то.

Вошли во двор Боян и Бразд. Вольга к Бразду кинулся и увидел тёмные тени под глазами. «Наверно, плакал всю ночь по отцу Славичу», — догадался он, спросил ласково:

— Как матушка твоя Любава, здорова ли?

— По горнице всё ходит, — ответил Бразд охрипшим голосом и не сдержал тяжёлого вздоха: — Ох и рада была, когда дружинники привели меня домой! А теперь от себя отпускать не хочет, страшится: один я с нею остался.

Старейшина Воик подал голос от стены:

— Дерево сильно корнями, а род человеческий — детьми. Потому и тревожится Любава. Все согласно промолчали.

— Вольга, смотри, на стене суета какая-то, — прервал вдруг недолгое молчание старейшина. — Сведайте, что там, потом мне скажете.

На южной стене, близ правой башни, Вольга отыскал старшего брата. Рядом с ним были и его друзья: коротконогий и сильный, с румянцем во всю щёку Згар и Борич — тонкий, с неулыбчивым, строгим лицом. Дружинники смотрели через частокол в степь.

— Что тут, Янко? — спросил Вольга, тяжело отдыхиваясь после крутого подъёма на стену по лестнице. — Меня старейшина послал узнать для пересказа.

— Печенежский посланник стоит у стен, а рядом с ним переводчик. Посадника кличут, сказать что-то хотят.

Вольга выглянул за частокол — первый раз он смотрел на печенегов сверху — и подивился: какое несметное войско у кагана! До края поля на юг, казалось, всё уставлено печенежскими кибитками, вытоптано конями, задымлено тысячью костров! И какой же силой надобно подступиться князю Владимиру, чтобы освободить Белгород из осады!

Опустил взгляд под стену — на печенежском посланнике красивый, алого цвета халат, исшит серебром — так и сверкает на солнце.

За спиной послышались голоса.

— Посадчик Самсон идёт. Пропустите посадника.

Друзья прижались спинами к дубовой стене, прохладной и влажной с минувшей ночи, пропустили тучного посадника Самсона. А он шёл важно, руки заткнув за широкий пояс, надёжно поддерживавший дородное чрево. Длинный меч постукивал о левое бедро при каждом тяжёлом шаге. Посадник шевелил толстыми губами, глаза из-под век буравили каждого, кто стоял, потеснившись на помосте.

— Дюж наш посадник, — послышался приглушённый голос Борича. — Отчего бы ему и не выйти супротив печенежского кагана на поединок? Сколько холопов потом бы восхваляли Тимаря за избавление от купы!

Янко и Згар тихо рассмеялись. Следом за посадником на помост поднялся воевода Радко, встал рядом, в степь внимательно поглядел, стараясь по поведению печенегов догадаться, что же надумали вороги.

— Кто говорить со мной хочет? — спросил посадник Самсон, вскинул на частокол руки, на пальцах — каменья в золотой оправе. Ежко, торговый муж, повторил слова посадника на печенежском говоре.

Печенег на белом коне кричал в ответ долго, то утихая голосом, то поднимая его с угрозами, так что Ежко едва успевал повторять его слова:

— Говорит с тобой, посадник, знатный князь Анбал из рода славного Кури — что по-нашему значит «Вол», — добавил от себя Ежко. — Великий каган Тимарь с немалым войском пришёл на Русь отомстить князю Владимиру за старые обиды. Но великий каган не станет проливать кровь русичей, если посадник соберёт всё золото и серебро да каменья драгоценные, какие имеются в городе, и отдаст это великому кагану. А чтобы не было утайки и обмана, дань с каждого двора соберут верные люди кагана. Тогда каган Тимарь даст мир русичам и уйдёт в степь. Если же день пройдёт, а великий каган не получит выкупа, его войско возьмёт Белгород на щит и пепел развеет на месте вашей крепости!

Ежко умолк, потому что кончил кричать князь Анбал. Переглянулись воевода Радко с Ярым, почесали бороды в недолгом раздумии и разом улыбнулись: коль заговорил каган о выкупе, знать, что-то тревожит его, не надеется взять город приступом или измором. Лёгкой кровью думает поиметь из Руси доходного данника!

А посадник Самсон тем временем ответил печенегу, и Ежко перевёл на язык степняков:

— Пока каган и его войско будет стоять под Белгородом, подойдёт с дружиной князь Владимир и укажет Тимарю путь из земли Русской!

Печенег в ответ обидно рассмеялся:

— Великий каган знает, что князь русичей с дружиной ушёл к Студёному морю воев собирать. Вернётся не скоро, когда Белгороду уже не быть городом! А жителям не быть живыми!

Посадник Самсон повернулся к воеводе, на лице растерянность, и голос дрогнул, когда он произнёс:

— Как мог Тимарь узнать об уходе князя из Киева? Не с того ль так смело и скоро подошёл под наши стены? Что отвечать будем, воевода Радко?

Воевода Радко расправил плечи, поджал крепкие губы, молча оглянулся на город, словно оттуда знак ему кто-то должен был подать.

— Отвечай им, посадник Самсон, что таково, я уверен, и мнение всего городского люда: Русь не была и не будет в данниках у печенегов! Возьмут нас силой — тогда возьмут и наше злато-серебро. Получит с нас выкуп Тимарь — зачем тогда ему здесь стоять? На другие города кинется. Нам надо их под собой удержать, чтобы Русь на великую сечу смогла исполчиться!

— Ну, стало, так тому и быть, — посадник перекрестился и ответил печенегу как мог громче: — Злата и серебра немало в Белгороде! Но велико и войско печенежское, на всех не хватит. Пусть каган шлёт на стены своих храбрых воинов. Кто первым поднимется, того и одарит наш ласковый воевода!

Печенежский князь Анбал вздыбил коня и повернул прочь, его провожал дружный смех белгородцев. И вдруг, глуша этот смех и ширясь, со степи к Белгороду покатился гул криков тысяч взъярённых людей. Вольга выглянул за частокол — печенежское войско волновалось, всадники садились на коней, пешие метались с места на место, будто все что-то искали и никак не могли найти.

— Что с ними деется? — удивился Вольга. — Будто смолой горячей на них кто из ковша плеснул!

— Ждали даров немалых, а дождались зова на сечу, — пояснил Янко, а Вольга с беспокойством подумал: «Ну как и в самом деле кинутся вороги на Белгород! А у нас даже сулиц лёгких нет в руках!»

Вольга осмотрелся, глазами поискал себе какое-нито оружие, но кроме куч камней под стенами, у ног ничего не было.

— Изготовьтесь! — крикнул воевода Радко ближним дружинникам, а те передали слова воеводы дальше, и Белгород ощетинился многими сотнями копий. Снизу по тесным улочкам бежали горожане кто с чем.

Сверкали на солнце тысячи кривых печенежских мечей над головами, острыми колючками вздыбилось копьями печенежское войско, криком исходило, готовое в один миг покрыть собой малое пространство от стана до крепостного рва.

Но выехал к крепости только один, на вороном коне, и сам как степной буйвол — широкий в плечах, большеголовый, длинным копьём играл, как ребёнок невесомым гусиным пером. Печенег остановился против места, где стояли воевода Радко и посадник, и что-то кричал, то и дело вскидывая копьё над головой в широченной меховой шапке.

— Чего вещает? — спросил воевода Радко. Ежко скривил худое и длинное лицо, подёргал тонкими пальцами рыжую бороду. Когда отвечал, глаза, прищуренные, повлажнели, словно боль нестерпимая подступила к сердцу торгового мужа:

— Бранит нас скверными словами. Русичей называет трусливыми и жирными баранами. На бой в поле зовёт. — Ежко продолжал говорить размеренным голосом, будто и не речь ворога пересказывал, а укачивал в колыбели малого ребёнка, и только красные пятна на щеках выдавали ярость, которая кипела в его душе. — Зовёт он себя непобедимым богатырём по имени Куркач да похваляется при этом, будто нашего Славича, брата моего, жизни лишил! Его, дескать, копьём сбит на землю и его конём стоптан!

— Что-о? — закричал Янко так громко, что Вольга в испуге отпрянул от брата. — Так это он Славича жизни лишил? Пусти меня в поле, воевода Радко! Дай сойтись с ворогом! Хочу за Славича кровь печенежскую пролить!

Но воевода Радко посмотрел на Янка грустными глазами — о Славиче ворог напомнил похваляясь — и не разрешил:

— Нет, Янко. В поединке с таким сильным богатырём нужна сила крепкого мужа и опыт зрелого ратоборца. Рано тебе, Янко.

Янко огорчился отказом воеводы, он даже пальцы закусил от досады, а потом в степь глянул, примеряясь: не взять ли печенега стрелой? Но опасается находник, близко к стене не подступает.

Подошёл киевлянин Вешняк и голову преклонил перед воеводой в просьбе:

— Дозволь мне выйти на поединок, воевода Радко. Надо проучить печенега. Негоже позволять поганым дурными словами чернить доброе имя русских дружинников.

— Иди, Вешняк, — и воевода Радко перекрестил Вешняка, будто он был епископ Никита, ныне сидящий в Киеве из-за осады. — Помни: у тебя за спиной будут открытые ворота — не кинулись бы туда коварные степняки. С богом, Вешняк, за землю Русскую, за честь её!

Вешняк выехал из ворот, обогнул угол крепости по ирпеньскому пологому склону, направляясь к правой башне, чтобы потом выехать перед крепостью на ровное место.

Едва Вешняк появился перед южной стеной, как Куркач что-то выкрикнул, склонил копьё к шее коня и ринулся с места. Вешняк же спокойно взял круглый щит из-за спины, копьё с широким наконечником изготовил и только тогда тронул коня в тяжёлый бег.

Полегла трава под жёсткими копытами. Сошлись ратоборцы, и услышал Белгород, как глухо стукнулись копья о крепкие щиты, но тут же разминулись конники, разъехались, развернулись и вновь пустили коней навстречу друг другу. И снова опытные ратоборцы приняли острые копья в центр щита — так, чтобы чужое копьё не поранило всадника или коня. Чёрная земля летела из-под копыт, когда сходились они в третий раз.

— Бей же его! — не выдержал Вольга и кулаками до боли ударил по бревну частокола.

— Круши поганого! — неслось со стен Белгорода.

Между всадниками оставалось не более пятидесяти шагов, когда случилось невероятное для поединков: конь под Вешняком вдруг заржал и поднялся на дыбы, а Вольга — да и весь Белгород! — увидел длинную стрелу, торчавшую в шее коня. Кто-то из печенегов умышленно нарушил неписаный закон единоборства и сразил коня под русским всадником.

— О-ох! — тяжко и разом выдохнула крепость, а Вольга в ужасе схватился за голову.

— Убит! — прокатился чей-то крик отчаяния, и все увидели, как упал Вешняк в мокрую траву на ничейном поле.

— Жив! Жив! — кричали разом, забывшись, воевода Радко и Янко.

Вешняк был уже на ногах: он сам оставил седло, опасаясь, что конь, падая, придавит и его к земле. И тем спас себе жизнь — Куркач изготовился было ударить его копьём, но скользнуло вражье копьё над пустым седлом падающего коня. И тут показал Вешняк силу! С невероятной быстротой обернулся он вслед проскакавшему мимо печенегу и метнул в спину тяжёлое копьё. Куркач взмахнул руками и рухнул на землю сразу: копьё потянуло вниз. В тот же миг Вешняк был возле остановившегося коня и вскочил в седло, усмиряя чужого жеребца натянутым поводом.

— Берегись, Вешняк! — закричал воевода Радко, но вряд ли его услышал ратоборец. Весенним Днепром на порогах вскипело печенежское войско. Сотни конных устремились вдоль пологого берега Ирпень-реки, снизу вверх, к распахнутым воротам: земля загудела под ударами копыт.

— Поднять мост! Закрыть ворота! — по лицу воеводы Радка прошла судорога, и он метнулся на западную стену, но дружинники успели передать его повеление стражникам. Мост над рвом поднялся, когда до передних печенегов оставалось едва ли полста шагов. Сверху ударили стрелами русские лучники и вынудили степняков спешно отхлынуть назад: не удалась Тимарю задуманная хитрость — изгоном войти в крепость.

Но в поле остался Вешняк, и ярость врагов выплеснулась на него. До трёх десятков всадников ринулись к нему, копья выставив. Нет, не показал спины находникам русич! Копьём встретил и свалил ближнего, но тут же упал вороной конь, недолго послужил новому хозяину. Пеший Вешняк принял удары на себя один. Его широкий меч, как лозу гибкую, срезал неосторожного всадника, едва он приблизился к Вешняку, — а кому не хочется отличиться на виду всего войска!

Но вот пронеслись мимо печенежские наездники. Вешняк щитом прикрылся и неторопливо стал отходить к крепости, под защиту русских лучников. Недалеко уже осталось…

— Что делают, а? Что делают? — в ярости кричал Янко, хватаясь за рукоять меча, будто мог чем-то помочь отважному ратоборцу. — На одного — кучей!

У Вольги вдруг ослабели ноги — едва удержался за частокол: печенеги разом натянули луки, и десятки стрел ударили по Вешняку. Несколько стрел впились в щит — били почти в упор! Вешняк качнулся, пытался устоять, но не смог, упал сначала на колени, потом опрокинулся на спину, открытой грудью под тяжёлые копья. Янко вскрикнул и руками закрыл лицо, а Вольга плачущего Бразда оторвал от частокола, чтобы не видел младший товарищ, как дёрнулось под чужими копьями тело Вешняка. Не мог смотреть на это и Боян — спрыгнул с камня, который подложил себе под ноги, и опустился на холодный деревянный помост, уткнув лицо в колени. Крепкой бранью разразился Ярый и обнажённым мечом застучал о дубовый частокол:

— Дорого вы заплатите за Вешняка, за коварство своё! Попомните день этот!

— Ты прав, Ярый, — сквозь звон в ушах донёсся до Вольги голос воеводы. — Такое коварство на Руси не забывается! Нынче же ночью накажем печенегов. Пусть знает Тимарь, что в Белгороде нас достаточно, чтобы проучить находников!

Чьи-то сильные руки взяли Вольгу за плечи и подняли с помоста. Он открыл глаза — перед ним отец Михайло: лицо как из серого камня выточено, только глаза блестят, будто к ним сквозь плотные веки пробивается трудная мужская слеза. И Вольга не сдержался — ткнулся лицом в кольчугу отца и горько заплакал, сотрясаясь всем телом.

— Не плачь, Вольга, — утешал его отец Михайло. — Много смертей ещё придётся увидеть, пока будут стоять вороги под нашими стенами. Крепи своё сердце. Так надо.