Глава IX

Глава IX

1

Эта ночь выдалась на редкость прохладной. Литуан спешил в храм, зябко поводя плечами. Возле дверей он остановился и посмотрел на темное ещё небо; звезды одна за одной гасли, уступая все расширявшейся светлой полоске на востоке.

"Вот уже и рассвет, — грустно подумал Литуан. — Еще совсем недавно я радовался каждому наступающему дню, а теперь… Теперь я боюсь, опасаюсь новых несчастий. Теперь мне по нраву ночь — в темноте ничего нельзя разобрать и кажется, что все в порядке: мирно спят дети, отдыхают уставшие матери. Покой тяжелым гнетом закрывает глаза, обманывая всех и вся. Значит, покой — это только маска суеты; это тонкая, невесомая пленка, которая легко рвется от небольшого усилия проснувшихся мыслей, от первого луча солнца; память в прах рушит тонкий покров самообмана, открывая незаживающие язвы бытия. Да, покой — это самообман".

Литуан присел возле жриц, сложил на груди руки и постарался хоть ненадолго отогнать невеселые мысли.

Последние дни старшая жрица не покидала храм ни днем ни ночью. Вот и сейчас она спала здесь, примостившись на каменной скамейке. Ее руки обхватили колени, которые она подтянула к подбородку, стараясь согреться.

Литуану было жаль её будить, и он ещё немного постоял над ней, заботливо вглядываясь в уставшее лицо.

— Что-то случилось? — Она посмотрела вначале на темное небо в проеме двери, потом — на Литуана.

— Пора уходить, — тихо сказал священник. — Они идут.

Весть о том, что испанцы направляются к городу, принес на рассвете один из разведчиков.

Они были ещё далеко и продвигались достаточно медленно, делая продолжительные остановки для отдыха. Скорые расчеты показали, что ожидать их появления следует не раньше, чем через три дня. Дозоры с левого берега Топажоса были сняты за ненадобностью, так как испанцы двигались полным отрядом по правому берегу.

— Так угодно Альме, — сонно отозвалась старшая жрица.

— Сейчас сюда прибудут люди, и мы отправим вперед всех дочерей Альмы, — Литуан окинул взором четырнадцать золотых фигур. — Вслед за ними тронемся и мы. Альма последним должен покинуть храм.

— Он столько веков простоял здесь, — вздохнула жрица.

— Ничего не поделаешь. Это их воля — Альмы и Дилы. Жрицы все здесь?

— Нет, ещё рано. Но они сейчас придут.

Литуан немного помолчал.

— Я не смогу быть вместе с вами — в первую очередь я должен находиться с народом. Не будет также и других служителей. Сейчас каждый человек на счету. В пещере вас никто и никогда не найдет. У вас будет достаточно провизии, чтобы спокойно продержаться несколько недель. Я намеренно говорю "несколько недель", потому что только боги ведают, когда и чем все это для нас закончится. Нарушая все устоявшиеся обычаи, с вами будет один мужчина.

Жрица удивленно выгнула бровь.

— Это индеец из другого племени, — пояснил Литуан и твердо добавил: Он должен находиться с вами.

— Так угодно Альме, — снова выговорила старшая.

В храм вошли несколько мужчин и остановились на почтенном расстоянии от Альмы.

Литуан подозвал их, подошел к большой каменной плите за алтарем и нажал на ней один из орнаментов, изображавший семиконечную звезду. Под действием системы противовесов плита сместилась в сторону, открывая ряд каменных ступеней, ведущих в подземелье.

Еще предшественники Литуана за ненадобностью приспособили этот старый подземный коридор, выходящий другим концом за западную стену города, в своеобразный склад, где хранились кувшины с благовонным маслом и всевозможная церковная утварь, пришедшая в негодность.

Двое мужчин, спустившихся вслед за Литуаном, вынесли оттуда четыре кувшина с благовониями, и плита так же легко была водворена на место.

2

Спустя час, при полном скоплении народа, не исключая маленьких детей, из храма вышли Литуан и три служителя, одетые в длинные белые балахоны. Они спустились по ступенькам и отошли в сторону, давая проход первым десяти носильщикам, несшим на плечах деревянную платформу. На ней, в окружении драгоценностей, пребывала коленопреклоненная фигура младшей дочери Альмы.

Люди в горьком молчании провожали её, удалявшуюся от них по центральной улице к главным воротам, взглядом.

За первой последовала следующая фигура, потом — еще…

Сто сорок носильщиков несли четырнадцать золотых изваяний и драгоценности; столько же следовали рядом, чтобы сменить уставших: путь был неблизкий, предстояло пройти 15 километров.

Когда все фигуры были вынесены, Литуан и священники вошли внутрь храма и скоро появились на пороге, держа на плечах легкие носилки с небольшим серебристым образом Альмы.

Многие женщины плакали, глядя вслед своему Богу. Все это отчетливо походило на похороны.

Следом за носилками с Альмой величественно шли пятнадцать жриц, и уже вслед за ними потянулись женщины с детьми.

Они шли с грудными младенцами на руках, с детьми, держащимися за руки, с подростками, несшими плетеные корзины с необходимой домашней утварью, — и все это напоминало великое переселение.

Не было в этой длинной людской веренице только совсем старых безуспешными оказались попытки Атуака уговорить стариков покинуть город. Их — совсем немощных и ещё полных сил, больных и просто одряхлевших от старости — набралось около трехсот.

Замыкали шествие два отряда: один, в двести человек, во главе с братом Атуака Долтисотой останется в каменоломне, а второй, более многочисленный, должен вернуться назад.

У золотых ворот процессия остановилась.

Атуак встал на деревянный щит, и шестеро воинов подняли его.

От тысяч устремленных на него глаз перехватило дыхание, но вождь альмаеков усилием воли подавил в себе волнение.

— Простите меня, братья, — выдохнул он в многочисленную толпу. Видно, недостаточно сильный вождь достался вам, если он видит перед своими глазами это печальное зрелище.

Среди людей прокатилась волна движения, и раздался неодобрительный ропот, но Атуак одним жестом руки восстановил тишину.

— Нечасто говорил я с вами, а если и обращался, то только с короткими речами во время праздников. Увы, их время закончилось. Большая беда постигла нас, и мне больно видеть вместо улыбок на ваших лицах тревогу, больно смотреть в глаза детей — в их взглядах я читаю преждевременную зрелость. Исчез покой в облике женщин, хранительниц нашего очага, и ещё больше затуманились взоры стариков. Но с гордостью я смотрю на отважных воинов. Посмотрите и вы на них. — Вождь выбросил руку в сторону отрядов. Это храбрые и сильные воины, их сердца переполнены любовью к вам и ненавистью — к врагу. Они защитят землю наших отцов. Правда и сила на нашей стороне, и уверен я, не будет ни одного позорно отступившего, опустившего копье перед грозным противником. Я не люблю длинных речей, немногословен буду и сейчас. Духовный отец наш, Литуан, долгое время провел в беседах с вами, укрепил ваши сердца, вселил в них уверенность. Но прежде чем я скажу вам "и пусть будет так", вы должны услышать другое. Закройте на короткое время ваши души, чтобы не просочились в них мои слова, пусть только разум воспримет их… Если мы проиграем битву…

Атуак сделал паузу и оглядел толпу: ни единого вздоха, ни одного движения.

— Если мы проиграем, — повторил он, — уходите в сторону Высокой Земли. Долтисота поведет вас. Слушайте и беспрекословно подчиняйтесь ему, а он будет вам добрым и справедливым вождем. Обоснуйтесь в тех землях и возродите племя Великого Альмы! А теперь прощайте. Пусть не сломаются ваши души. Молитесь за нас, и мы принесем вам победу. И пусть будет так!

Под напряженное молчание воины опустили Атуака на землю.

Долтисота был уже возле него, держа за руку сына вождя. Рядом стояла жена Атуака, красавица Милока.

Атуак обнял сына и прижал его к груди.

— Прощай, Тамелун. Будь послушен матери. Я надеюсь на тебя.

Восьмилетний мальчишка часто засопел носом, но не заплакал. Как хотелось ему быть рядом с отцом, сражаться бок о бок с ним, держа в маленьких ладонях копье!.. Он отстранился и обиженно наклонил голову.

Атуак притянул к себе жену и положил ей на плечо руку.

— Береги сына, Милока.

— Прощай, Атуак…

И было столько скорби в её глазах и голосе, было столько любви, что он не выдержал её взгляда и резко повернулся к Долтисоте.

— С тобой мы обговорили все. Будь им хорошим вождем и… присматривай за Тамелуном.

— Будь спокоен, Атуак.

— Прощай!

Атуак вернулся в город. Он ещё и ещё раз прокручивал в голове план обороны. Не упустил ли он какой-либо мелочи, способной на нет разрушить тщательные приготовления по защите города? Все ли он учел, толком не зная противника, только лишь ставя себя на его место.

3

Пещера была прохладной, но сухой благодаря непрерывному сквозняку. Фигуры дочерей Альмы и его самого разместили так, как они стояли в храме. Зажгли светильники, и семь жриц немедленно опустились на колени, приступая к несению службы. Свободные от молебна жрицы начали обряд омовения Бога. Все было, как в обычные дни.

Литуан произнес короткую молитву, поднялся с колен и подозвал к себе Тепосо.

— Ты так и не сказал, как тебя называть. Ты ушел от ответа, выговорив в прошлый раз, что тебе по сердцу и Тепосо, и Коранхо.

Литуан отечески улыбнулся нахмуренному индейцу, решавшему непростую для себя задачу. Он говорил с ним на родном языке — тут сказались удивительные способности Тепосо, который всего за месяц, проведенный в городе альмаеков, свободно общался на языке их предков.

— Называй меня Тепосо, — решительно выдохнул он. — Называй Коранхо, дай другое имя, но только не оставляй здесь. — Тепосо покраснел и указал глазами на полуобнаженных жриц. — Я — мужчина! Я должен быть рядом с мужчинами. Я должен драться! — Он отчаянно сжал кулаки и насупил брови. — А ты определил меня с женщинами. Я хочу драться!

— Успокойся, сынок. Ты должен понять одно: это не ты сам решил прийти к нам — тебя направила воля Божья. И Богом тебе велено остаться со жрицами. Ни один альмаек не удостоился той чести, какую предоставили тебе — человеку из другого племени. Ты прав, здесь будут только женщины. И ты. Но ведь Альма тоже здесь. И вот тебе выпала небывалая честь — охранять Бога альмаеков. Спроси любого воина — каждый из них, не колеблясь, отдаст за него жизнь, а за то, чтобы быть на твоем месте, с готовностью отдал бы половину. Ты должен гордиться этим. Тебе будут завидовать.

— Правда? — выражение лица Тепосо смягчилось, и он уже довольно дружелюбно поглядывал на священника.

— Чистая правда. Я не клянусь только потому, что всегда говорю правду. Но для тебя, пожалуйста: я клянусь.

— Хорошо, — согласился, наконец, Тепосо.

— Ты славный юноша, и Бог вознаградит тебя.

Там наверху уже брезжил рассвет, и Литуана ждали воины и носильщики, чтобы возвратиться в город.

Он уже собрался уходить, но внезапно снова подошел к Тепосо.

— Скажи мне, а испанцы едят людей?

— Нет, — голос Тепосо, удивленного вопросом священника, прозвучал твердо. — А что?

— Да нет, ничего, — раздалось в ответ.

Одна неясность из пророчества Дилы об "избраннике другого племени" стала понятной — когда Тепосо появился в городе; но было ещё и другое: "судьба спасенных, избежавших огня горячего и холодного, избежавших жадного рта людоеда".

"При чем тут людоеды?.." — думал Литуан, выходя на свет Божий из пещеры.