ГЛАВА V НАРОДЫ СЕВЕРА.

ГЛАВА V

НАРОДЫ СЕВЕРА.

С конца VI в. [сер. II в. до н. э.] Рим в основном господствовал над тремя большими полуостровами северного материка, врезывающимися в Средиземное море. Свободные и полусвободные народы, жившие на этих полуостровах — на севере и западе Испании, в лигурийских Апеннинах и в альпийских долинах, в горах Македонии и Фракии, — продолжали еще оказывать сопротивление вялому римскому правительству. Сухопутное сообщение между Испанией и Италией и между Италией и Македонией было весьма неразвито, и страны, лежавшие по ту сторону Пиренеев, Альп и балканской горной цепи, обширные бассейны Роны, Рейна и Дуная, находились в сущности вне политического кругозора римлян. Нам предстоит описать, что было сделано римлянами для укрепления и округления государственных границ в этом направлении, и как громадные народные массы, постоянно передвигавшиеся за этой горной преградой, стали настойчиво стучаться в ворота северных горных проходов и снова грубо напомнили греко-римскому миру, что он не вправе считать весь свет своим достоянием.

Обратимся прежде всего к стране между Западными Альпами и Пиренеями. Римляне издавна господствовали над этой частью средиземноморского побережья через зависимый от них город Массалию, одну из самых старых, самых преданных и могущественных зависимых от Рима союзнических общин. Приморские владения Массалии: к западу от нее Агата (Агд) и Роде (Розас), к востоку Тавроентий (Ла Сиота), Ольвия (Гиер?), Антиполь (Антиб) и Никея (Ницца), обеспечивали плавание вдоль берегов и сухопутное сообщение от Пиренеев к Альпам. Торговые и политические связи Массалии простирались далеко внутрь страны.

В 600 г. [154 г.] римляне, отчасти по просьбе массалийцев, отчасти в собственных интересах, предприняли экспедицию в Альпы, к северу от Ниццы и Антиба, против лигурийских племен оксибиев и декиетов. После упорной борьбы, стоившей римлянам больших потерь, они заставили население этой части гор выдать массалийцам постоянных заложников и платить им ежегодную дань. Возможно, что в то же время римское правительство в интересах италийских землевладельцев и купцов запретило во всех владениях Массалии по ту сторону Альп виноделие и разведение маслин, которыми занимались здесь по примеру массалийцев 41 .

Такой же характер финансовой спекуляции носила и война с салассами, которую римляне вели в 611 г. [143 г.] под начальством консула Аппия Клавдия из-за золотых рудников и золотопромывален в Виктумулах (в окрестностях Верцелл и Бард и во всей долине Дора Балтеа). Эти обширные золотопромывальни отнимали у жителей нижележащих местностей воду, необходимую для орошения их полей. Римляне сначала предложили свое посредничество для разрешения этого конфликта, а затем вмешались в него вооруженной силой. Война началась, подобно всем другим войнам того времени, поражением римлян, но закончилась покорением салассов и переходом золотоносной территории к римской государственной казне. Спустя несколько десятков лет (654) [100 г.] на завоеванной здесь территории была основана колония Эпоредия (Ивреа), главным образом, с той целью, чтобы отсюда господствовать над западными перевалами Альп, подобно тому как из Аквилеи римляне господствовали над перевалами в Восточных Альпах.

Эти альпийские походы приняли более серьезный характер лишь тогда, когда Марк Фульвий Флакк, верный союзник Гая Гракха, принял здесь в 629 г. [125 г.] главное командование в качестве консула. Он первый вступил на путь заальпийских завоеваний.

С тех пор, как племя битуригов утратило свою фактическую гегемонию среди многочисленных кельтских племен и сохранило за собой лишь почетное предводительство, самым влиятельным на всем пространстве от Пиренеев до Рейна и от Средиземного моря до Атлантического океана оказалось племя арвернов 42 . Поэтому можно считать не преувеличенным сообщение, что арверны могли выставить армию в 180 000 человек. Эдуи (близ нынешнего Отена) соперничали с ними из-за гегемонии, но силы их были не равны. В северо-восточной Галлии короли свессионов (возле Суассона) объединяли под своим протекторатом союз белгов, простиравшийся до Британии. Греческие путешественники этой эпохи много рассказывают о великолепии двора арвернского короля Луэрия, о том, как этот король, окруженный блестящей свитой из членов своего клана, с множеством охотников и сворой гончих, с группой странствующих певцов разъезжал в своей окованной серебром колеснице по городам королевства, пригоршнями бросая в толпу золото, а главное, веселил сердца поэтов золотым дождем. Рассказы о его обеденном столе, устраиваемом на пространстве в 1 500 двойных шагов в квадрате и открытом для всех, кто проходил мимо, живо напоминают рассказы о свадебном столе Камаха. Действительно, дошедшие до нас многочисленные золотые монеты арвернов того времени доказывают, что племя арвернов было необычайно богато и стояло на относительно высоком культурном уровне.

Флакк напал сначала не на арвернов, а на мелкие племена между Альпами и Роной. Первоначальное лигурийское население смешалось здесь с более поздними пришельцами — кельтами — и образовало, подобно кельтиберам, смешанное кельто-лигурийское население. Флакк успешно воевал (629—630) [125—124 гг.] с салиями или саллювиями, жившими в окрестностях города Экс в долине Дюрансы, а также с их северными соседями воконтами (теперь деп. Воклюзы и Дромы). Его преемник Гай Секстий Кальвин (631—632) [123—122 гг.] сражался с аллоброгами, сильным кельтским племенем в плодородной долине Изеры. Аллоброги по просьбе бежавшего к ним короля салиев Тутомотула пришли водворить его на потерянный трон, но потерпели поражение у города Экс. Так как они отказались выдать короля салиев, преемник Кальвина Гней Домитий Агенобарб вторгся во владения самих аллоброгов (632) [122 г.]. До сих пор самое могущественное из кельтских племен относилось равнодушно к завоеваниям своих италийских соседей. Сын Луэрия, арвернский король Бетуит, не очень был склонен впутываться в опасную войну ради восточных племен, находившихся под его патронатом и лишь в слабой зависимости от него. Но когда римляне обнаружили намерение напасть на аллоброгов на их собственной территории, Бетуит предложил свое посредничество. Получив отказ, он пришел со всем своим войском на помощь аллоброгам. В ответ на это эдуи перешли на сторону римлян. Узнав, что арверны взялись за оружие, римляне послали в Галлию консула 633 г. [121 г.] Квинта Фабия Максима с тем, чтобы он совместно с Агенобарбом отразил врагов. На южной границе владений аллоброгов, у впадения Изеры в Рону, произошла 8 августа 633 г. [121 г.] битва, решившая вопрос о господстве в южной Галлии. Когда бесчисленные полчища подвластных Бетуиту племен проходили на его глазах по наведенному через Рону мосту на ладьях, а против них выстроились римляне, втрое меньше числом, король, как рассказывали, воскликнул, что врагов слишком мало даже для того, чтобы накормить досыта всех собак в кельтском лагере. Однако Максим, внук победителя при Пидне, одержал решительную победу, завершившуюся гибелью большей части арвернской армии, так как мост под тяжестью бегущих распался. Арвернский король заявил аллоброгам, что более не в силах им помогать, и сам советовал им заключить с Максимом мир. Аллоброги покорились консулу, который после этого получил прозвище Аллоброгского. Максим вернулся в Италию, поручив Агенобарбу закончить войну, которая, казалось, не должна была затянуться. Агенобарб питал к Бетуиту злобу за то, что он посоветовал аллоброгам сдаться не ему — Агенобарбу, а Максиму; он вероломным образом захватил короля и отправил его в Рим. Сенат хотя не одобрил нарушения честного слова, однако задержал в плену обманутого короля и даже распорядился прислать в Рим также его сына Конгоннетиака. Это, как видно, послужило причиной возобновления войны с арвернами, уже почти закончившейся. Близ Виндалия (к северу от Авиньона) при впадении Сорги в Рону произошло второе сражение. Оно окончилось так же, как и первое; на этот раз армию кельтов обратили в бегство, главным образом, африканские слоны. Тогда арверны согласились заключить мир, и спокойствие в стране кельтов было восстановлено 43 .

Результатом этих военных операций явилось учреждение новой римской провинции на территории между Приморскими Альпами и Пиренеями. Все племена, жившие между Альпами и Роной, признали свою зависимость от Рима. Поскольку они не платили дани Массалии, они, вероятно, уже теперь стали данниками Рима. На территории между Роной и Пиренеями арверны сохранили свою независимость и не стали данниками Рима, но зато они уступили Риму южную часть своих собственных и зависимых от них владений, т. е. всю область к югу от Севенн до Средиземного моря и верхнее течение Гаронны до Толозы (Тулузы).

Ближайшей целью всех этих завоеваний было установление сухопутного сообщения между Испанией и Италией. Поэтому, оккупировав край, римляне немедленно принялись за прокладку шоссейной дороги вдоль всего побережья. Между Альпами и Роной массалийцам, уже имевшим на этом побережье ряд приморских пунктов, была передана береговая полоса шириной от 0,2 до 0,3 немецкой мили, с обязательством содержать дорогу в надлежащем порядке. От Роны до Пиренеев римляне сами провели военную дорогу, которую строитель ее Агенобарб назвал Домитиевой дорогой.

С проведением дорог было связано, как обычно, сооружение крепостей. В восточной части выбор пал на то место, где Гай Секстий разбил кельтов. Красивая и плодородная местность, множество горячих и холодных источников привлекали сюда колонистов. Здесь возникло римское поселение «Секстиевы воды» — Aquae Sextiae (Экс). К западу от Роны римляне поселились в Нарбоне, старинном кельтском городе, на судоходной реке Атаксе (Авдэ) недалеко от моря. Этот город, о котором упоминает еще Гекатей, еще до римского завоевания вел оживленную торговлю оловом с Британией и являлся торговым соперником Массалии. Аквы не получили прав городской общины, а остались на положении постоянного военного лагеря 44 . Нарбон же, напротив, хотя тоже был основан, главным образом, как сторожевой форпост против кельтов, сделался под названием «Города Марса» римской колонией граждан и обычной резиденцией наместника новой трансальпийской кельтской провинции, или, как ее обычно называли, нарбонской провинции.

Заальпийские завоевания были предприняты по инициативе гракховской партии, рассчитывавшей, очевидно, найти здесь обширные новые земли для осуществления своих планов колонизации. Эти земли представляли те же преимущества, что и территории в Сицилии и Африке, но их было легче отнять у туземцев, чем сицилийские и ливийские пашни у римских капиталистов. Падение Гая Гракха отразилось здесь на сокращении завоеваний и особенно на ограничении строительства новых городов, но хотя план Гракха и не был целиком осуществлен, он все же не потерпел и полной неудачи. Завоеванные территории, и особенно колония Нарбон, которой сенат тщетно пытался уготовить такую же участь, как Карфагену, продолжали существовать как зачатки неоконченного здания, требующие от будущего преемника Гракха продолжения начатого дела. Только из Нарбона римское купечество могло конкурировать с Массалией в галльско-британской торговле, и, очевидно, поэтому оно защитило Нарбон от оптиматов.

На северо-востоке от Италии перед римлянами стояла такая же задача, как и на северо-западе. Здесь эта задача тоже не была совершенно оставлена, но разрешена она была еще менее полно, чем на северо-западе. С основанием Аквилеи (571) [183 г.] Истрийский полуостров перешел во власть римлян (I, 629). В Эпире и в бывших владениях династов Скодры римское господство частично утвердилось еще раньше.

Однако власть Рима нигде не простиралась внутрь страны, и даже у самого моря римляне в лучшем случае лишь номинально владели негостеприимным побережьем между Истрией и Эпиром. Эта местность представляет собой непрерывный ряд диких котловин и набегающих друг на друга гор; здесь нет ни речных долин, ни прибрежных равнин, и вдоль всего побережья тянется цепь скалистых островов. Таким образом этот край скорее разделяет Италию и Грецию, чем соединяет их. Здесь вокруг города Дельминия (на Цеттине близ Тригля) существовал союз делматов или далматов. Нравы их были так же суровы, как их горы. В то время как соседние народы уже достигли высокого уровня культуры, далматы не знали еще ни монет, ни частной собственности на землю и каждые 8 лет заново делили свои пашни между оседлыми жителями. Разбои на суше и море были единственным процветавшим там промыслом. Раньше эти народы находились в некоторой слабой зависимости от властителей Скодры и были поэтому отчасти затронуты римскими экспедициями против царицы Тевты (I, 520) и Деметрия Фаросского (I, 520). Однако при вступлении на престол царя Генфия они отложились и таким образом избежали участи, постигшей южную Иллирию. Судьба Иллирии сплелась с судьбой Македонского царства; после его падения Иллирия подпала под постоянную зависимость от Рима (I, 728). Римляне охотно предоставили эту мало привлекательную страну самой себе. Однако туземные жители сильно обижали иллирийцев, подвластных Риму, а именно: даорсов, живших на берегах Наренты к югу от далматов, и жителей острова Иссы (Лисса), владевших на материке Трагирионом (Трау) и Эпетионом (у Спалато). Жалобы этих племен побудили римское правительство отправить к далматам посольство. Послы возвратились с ответом, что далматы до сих пор не считались с римлянами и впредь намерены поступать так же. Тогда в 598 г. [156 г.] римское войско под начальством консула Гая Марция Фигула отправилось в Далматию.

Римляне вторглись в Далматию, но скоро были вытеснены обратно на римскую территорию. Лишь преемнику Фигула Публию Сципиону Назике удалось в 599 г. [155 г.] взять большой и сильно укрепленный город Дельминий. Тогда далматский союз покорился и признал власть Рима. Но эта бедная и далеко не полностью покоренная страна была сама по себе слишком незначительной, чтобы устраивать в ней особое управление. Римляне поступили с нею так же, как уже поступали с более важными владениями в Эпире: они управляли Далматией вместе с Цизальпийской кельтской областью из Италии. Такое устройство сохранялось — по крайней мере, как правило, — и после того, как в 608 г. [146 г.] была учреждена провинция Македония и северо-восточная граница ее установлена была к северу от Скодры 45 .

Однако с превращением Македонии в страну, непосредственно зависимую от Рима, отношения Рима с северо-восточными народностями приобрели большее значение, так как на Рим ложилась теперь обязанность заботиться об охране северных и восточных границ, со всех сторон открытых для нападения варварских племен. Равным образом вскоре после этого, в 621 г. [133 г.], когда римляне овладели Херсонесом Фракийским (полуостров Галлиполи), принадлежавшим до того времени к царству Атталидов, к Риму перешла обязанность защищать эллинов от фракийцев, лежавшая прежде на пергамских царях. Опираясь на две базы — долину реки По и Македонию, — римляне получили теперь возможность продвинуться к истокам Рейна и к Дунаю и овладеть северными горами, по крайней мере поскольку это было необходимо для безопасности южных стран.

В этих странах самым могущественным в то время был великий кельтский народ. Согласно местным сказаниям (I, 309), кельты покинули берега Западного океана и хлынули на юг от Альпийского хребта в долину реки По и одновременно к северу от нее по верхнему течению Рейна и по Дунаю.

Одно из этих кельтских племен, могущественные и богатые гельветы, жило по обоим берегам верхнего Рейна. Не соприкасаясь непосредственно с римскими владениями, гельветы жили с Римом в мире и на договорных началах. Территория гельветов простиралась тогда от Женевского озера до реки Майна, включая, вероятно, теперешнюю Швейцарию, Швабию и Франконию. Их соседями были бои, занимавшие, по-видимому, теперешнюю Баварию и Богемию 46 . К юго-востоку от боев жило другое кельтское племя. В Штирии и Каринтии оно было известно под именем таврисков, позднее — нориков, во Фриуле, Крайне и Истрии — под именем карнов. Их город Норея (близ Санкт-Вейта, к северу от Клагенфурта) процветал и славился своими железными рудниками, которые уже тогда усердно разрабатывались. Но еще большей приманкой для италиков явились открытые там именно в то время богатые золотые прииски. Однако местное население прогнало пришельцев и захватило эту тогдашнюю Калифорнию исключительно в свои руки.

Эти два потока кельтов, разлившиеся по обеим сторонам Альп, заняли по своему обычаю преимущественно равнины и холмистые местности. Горные области, а также долина реки Эч и низовья По не были ими заняты и оставались в руках старого туземного населения, о национальности которого достоверных данных до сих пор не имеется. В горах восточной Швейцарии и в Тироле они выступают под именем ретов, в Падуе и Венеции — под именем эвганеев и венетов. В этой последней местности оба великих потока кельтского племени почти соприкасались, и только узкая полоса туземного населения отделяла кельтов-ценоманов, живших вокруг Брешии, от кельтов-карнов во Фриуле. Эвганеи и венеты издавна были мирными подданными Рима. Настоящие же горные племена не только сохраняли свою независимость, но беспрестанно делали набеги со своих гор на равнину между Альпами и По. При этом они не ограничивались грабежом, а свирепо расправлялись с населением захваченных городов, нередко избивали все мужское население, не щадя даже детей, по-видимому, в отместку за опустошительные походы римлян в альпийские долины. Как опасны были эти нашествия ретов, свидетельствует тот факт, что в 660 г. [94 г.] значительный город Комум был ими разрушен до основания.

Если кельтские и некельтские племена, жившие в альпийских горах и по ту сторону Альп, часто смешивались между собой, то, понятно, это смешение народов произошло в еще более обширных размерах в странах по нижнему течению Дуная, где не было высоких горных хребтов, которые на западе составляли естественные преграды.

Первоначальное иллирийское население, последними чистокровными остатками которого, по-видимому, являются теперешние албанцы, сильно смешалось с кельтами, по крайней мере в глубине страны. Кельтское оружие и кельтские военные приемы были там всюду в употреблении.

Ближайшими соседями таврисков были япиды, жившие в Юлийских Альпах в нынешней Кроации до Фиуме и Ценга на юге. Это было племя иллирийского происхождения, но оно сильно смешалось с кельтами. На побережье их соседями были далматы, о которых была речь выше. Кельты, по-видимому, не проникли в их суровые горы.

Внутри страны господствующую роль играло кельтское племя скордисков, занимавшее нижнее течение Савы вплоть до Моравы, т. е. нынешние Боснию и Сербию. Скордиски покорили трибаллов, некогда самый могущественный здесь народ, и играли главную роль еще в кельтских походах на Дельфы. В своих набегах они проникали в Мезию, Фракию и Македонию и об их дикой храбрости и жестоких нравах ходило немало страшных рассказов. Их главным военным центром являлась крепость Сегестика, или Сисция, при впадении Кульпы в Саву.

Народы, жившие в то время в нынешней Венгрии, Трансильвании, Румынии и Болгарии, оставались еще вне политического кругозора римлян. Только с фракийцами римляне сталкивались на восточной границе Македонии в Родопских горах. Даже для более сильного правительства, чем тогдашнее римское, нелегко было бы обеспечить регулярную и достаточную охрану границ, отделявших римские владения от этих обширных варварских стран. Но то, что было сделано для этой важной цели при правительстве реставрации, не удовлетворяет даже самых скромных требований. Экспедиций против альпийских племен было, кажется, предпринято немало. В 636 г. [118 г.] был отпразднован триумф по случаю побед над стоэнами, жившими, вероятно, в горах к северу от Вероны. В 659 г. [95 г.] войска консула Луция Красса исходили вдоль и поперек альпийские долины и вырезывали жителей. Однако ему не удалось перебить их достаточное количество, для того чтобы он мог отпраздновать дешевый триумф и к своей славе оратора присоединить лавры победителя. Рим ограничивался такими расправами, которые вызывали только озлобление среди местного населения и не лишали его возможности вредить римлянам. По-видимому, римские войска после таких экспедиций отзывались обратно. Поэтому положение по ту сторону По оставалось по существу без перемен. На противоположной границе, во Фракии, римляне, должно быть, обращали мало внимания на своих соседей. Есть лишь указания на сражения в 651 г. [103 г.] с фракийцами, а в 657 г. [97 г.] с медами в горах между Македонией и Фракией. Серьезнее была борьба в Иллирии. Здесь на неспокойных далматов постоянно жаловались соседи и корабельщики, плававшие в Адриатическом море. На совершенно незащищенной северной границе Македонии, проходившей, по меткому выражению одного римлянина, там, куда доставали римские мечи и копья, бои с соседями не прекращались. В 619 г. [135 г.] римляне предприняли поход против ардиеев (или вардеев) и плереев (или паралиев); эти далматские племена жили на побережье к северу от устья Наренты и не прекращали своих разбоев на море и противоположном берегу. По приказу римлян они переселились с побережья внутрь страны, в нынешнюю Герцеговину, и стали заниматься земледелием. Однако в скором времени они захирели в этой суровой стране при новых непривычных занятиях. Одновременно римляне из Македонии напали на скордисков, которые, вероятно, действовали заодно с упомянутыми племенами на побережье. Вскоре после этого, в 625 г. [129 г.], консул Тудитан вместе с доблестным Децимом Брутом, покорителем испанского племени галлеков, усмирил япидов. Сначала он потерпел поражение, но в конце концов проник в глубь Далматии, до самой реки Керки, в 25 немецких милях от Аквилеи. Усмиренные япиды стали с тех пор жить в дружбе с Римом. Однако через 10 лет (635 г.) [119 г.] далматы снова восстали и снова в союзе со скордисками. Против последних выступил консул Луций Котта и дошел, видимо, до Сегестики, а против далматов двинулся в то же время его сотоварищ консул Луций Метелл, старший брат победителя Нумидии, прозванный после этого Далматийским. Он покорил далматов и перезимовал в Салоне (Спалато); с тех пор этот город стал главным римским военным центром в этой стране. Возможно, что к этому времени относится проведение Габиниевой дороги, которая шла от Салоны в восточном направлении на Андетрий (у Муха), а оттуда дальше вглубь страны.

Экспедиция консула 639 г. [115 г.] Марка Эмилия Скавра против таврисков 47 была больше похожа на завоевательную войну. Скавр был первым римлянином, перешедшим цепь Восточных Альп в самой низкой ее части между Триестом и Лайбахом. Он заключил с таврисками договор о гостеприимстве и дружбе и таким образом упрочил немаловажные торговые сношения; при этом Рим не был вовлечен в движения народов по ту сторону Альп, что неизбежно было бы в случае формального покорения таврисков.

О борьбе римлян со скордисками почти нет сведений. Единственным, но красноречивым свидетелем этой борьбы является недавно найденный близ Фессалоник римский надгробный памятник, относящийся к 636 г. от основания Рима [118 г.]. Надпись сообщает, что в этом году македонский наместник Секст Помпей пал у Аргоса (близ Стоби на верхнем Аксии или Вардаре) в битве с местными кельтами; что вскоре после этого прибыл квестор Марк Анний со своим войском и отчасти покорил неприятеля, но потом те же кельты в союзе с Типасом, королем медов (на верхнем Стримоне), снова в еще большем числе напали на римлян, и последним стоило большого труда отразить варваров 48 . Борьба стала принимать настолько опасный для римлян оборот, что пришлось посылать в Македонию консульские армии 49 . Спустя несколько лет, в 640 г. [114 г.], те же скордиски напали в сербских горах на консула Гая Порция Катона. Его армия погибла, а он сам с немногими воинами спасся постыдным бегством. Претор Марк Дидий с трудом защищал римскую границу.

Успешнее сражались его преемники: Гай Метелл Капрарий (641—642) [113—112 гг.], Марк Ливий Друз (642—643) [112—111 гг.], первый римский полководец, достигший берегов Дуная, и Квинт Минуций Руф (644—647) [110—107 гг.], который прошел по течению Моравы 50 и нанес скордискам сильное поражение. Тем не менее скордиски, вскоре снова соединившись с медами и дарданами, вторглись в римские владения и даже ограбили дельфийское святилище. Лишь тогда Луций Сципион закончил, наконец, 32-летнюю войну со скордисками и прогнал остатки их на левый берег Дуная 51 . С тех пор первая роль в области между северной границей Македонии и Дунаем переходит от них к упомянутым выше дарданам (в Сербии).

Однако эти победы привели к такому последствию, которого победители не предвидели. Уже давно один «неусидчивый народ» бродил у северных окраин территории, которую занимали кельты по обоим берегам Дуная. Он называл себя кимврами, т. е. Chempho, «борцами» (K?mpen), или, как переводили это название их враги, разбойниками. Впрочем, это название, вероятно, стало именем этого народа еще до выхода кимвров с их родины. Кимвры пришли с севера. Первыми кельтами, с которыми они столкнулись, были, насколько нам известно, бои, вероятно — в Богемии. Современники не оставили нам более подробных сведений о причине их переселения и о направлении их движения 52 . Мы не можем заполнить этот пробел догадками, так как все, что происходило в тот период на север от Богемии и Майна и на восток от нижнего течения Рейна, полностью скрыто от нас. Зато мы имеем ряд вполне определенных фактов, свидетельствующих, что кимвры, равно как и присоединившиеся к ним позднее скопища тевтонов, принадлежали в своем ядре не к кельтам, как думали сначала римляне, а к германцам. Об этом самым определенным образом свидетельствуют следующие факты. Появление двух небольших племен с тем же именем — по всей вероятности, остатков автохтонного населения, не покинувших своих первоначальных обиталищ, — а именно кимвров в нынешней Дании и тевтонов в северо-восточной Германии близ Балтийского моря, где о них упоминает еще современник Александра Великого Пифей в связи с торговлей янтарем. Далее о том же говорит наличие кимвров и тевтонов в списке германских народностей среди ингевонов наряду с хавками; мнение Цезаря, впервые указавшего римлянам на различие между германцами и кельтами (Цезарь причисляет кимвров, которых он, вероятно, еще сам видел, к германцам); наконец, самые названия этих народов и данные об их внешнем виде и нравах, данные, которые, правда, подходят ко всем вообще северным народам, но все же особенно подходят к германцам. С другой стороны, естественно предположить следующее: эти полчища переходили с места на место, быть может, десятки лет; проходя по стране кельтов или близ нее, они, несомненно, охотно принимали в свою среду всякого приставшего к ним воина; отсюда естественно, что полчища кимвров должны были включать немало кельтских элементов. Поэтому не приходится удивляться, что у кимвров встречались вожди с кельтскими именами или что римляне собирали сведения о кимврах через шпионов, говоривших на кельтском языке. Это было странное шествие, подобного которому римляне никогда еще не видали: не набег конных хищников и не «священная весна» молодежи, отправляющейся на чужбину, — весь народ двинулся с женами и детьми и со всем скарбом на поиски новой родины. Жильем служили им повозки; вообще у всех не ставших еще вполне оседлыми народов Севера повозки имели другое назначение, чем у эллинов и италиков; обычно телеги сопровождали также кельтов в их лагерь. Под кожаной крышей повозки помещались утварь, женщины, дети и даже собаки. Жители Юга с удивлением смотрели на этих высоких стройных людей с темно-русыми волосами и светло-голубыми глазами, на их сильных, статных женщин, мало уступавших ростом и силой своим мужьям, на детей со старческими волосами, как их называли италийцы, удивляясь белокурым детям Севера. Военные приемы кимвров были в сущности те же, что и у кельтов того времени; кельты уже не сражались, как некогда италики, с помощью одних мечей и ножей и с непокрытой головой, а носили медные и часто богато украшенные шлемы и пользовались оригинальным метательным оружием «materis». При этом у них остались в употреблении большие мечи и узкие длинные щиты; кроме того они носили панцири. Была у них и конница, но римляне превосходили их в этом отношении. Их боевой строй по-прежнему являлся грубым подобием фаланги, имеющей якобы одинаковое число рядов в ширину и в глубину. Воины первого ряда нередко в опасных боях связывали себя веревками, продевая их в свои металлические пояса. Нравы кимвров были грубы. Мясо часто ели сырым. Своих королей-предводителей они выбирали из самых храбрых воинов, по возможности из самых высоких ростом. Подобно кельтам и вообще варварам, они нередко заранее уславливались с противником о дне и месте боя и перед началом боя вызывали отдельных неприятельских воинов на поединки. Перед боем они выражали презрение к врагу непристойными жестами и поднимали страшный шум: мужчины оглашали воздух боевым кличем, а женщины и дети барабанили по кожаным навесам повозок. Кимвры дрались храбро, считали смерть на поле брани единственной приличествующей свободному человеку. Зато после победы они предавались самым диким зверствам. Заранее давали обет принести в жертву богам войны всю военную добычу. В таком случае уничтожали всю кладь врага, убивали лошадей, а пленников вешали на месте или сохраняли в живых только для того, чтобы принести в жертву богам.

Эти жертвоприношения совершали жрицы, седые, в белых льняных одеяниях и босые, подобно Ифигении в стране скифов. Они предсказывали будущее по крови, струившейся из тела жертвы. Нельзя сказать, что в нравах кимвров являлось общим для всех северных варваров, что было заимствовано от кельтов и что надо считать отличительной чертой самих германцев. Однако обычай, что не жрецы, а жрицы сопровождали войско и руководили его движениями, несомненно, германского происхождения. Так двигались кимвры внутрь неведомых стран — чудовищный клубок разноплеменного люда, приставшего к ядру германских выходцев с берегов Балтийского моря. Их можно сравнить с нынешними массами эмигрантов, которые пускаются за море тоже со всем своим скарбом, так же пестры по своему составу и, пожалуй, так же не знают, что их ожидает впереди. Кимвры перевозили свою громоздкую крепость из повозок через реки и горы с ловкостью, которая приобретается в долгих странствиях. Они были так же опасны для культурных стран, как морские волны или ураган, но вместе с тем так же своенравны и неожиданны: то быстро устремлялись вперед, то внезапно останавливались, поворачивали в сторону или назад. Они появлялись и поражали подобно молнии и столь же быстро исчезали. К сожалению, в ту глухую эпоху, когда они появились, ни один наблюдатель не нашел нужным подробно описать этот удивительный метеор. Впоследствии стали догадываться, что это первое вторжение германцев в круг античной цивилизации является одним из звеньев в длинной цепи событий. Но к тому времени все непосредственные и живые известия о нем успели совершенно заглохнуть.

Бездомному народу кимвров путь на юг до сих пор преграждали кельты, жившие по Дунаю, в частности племя боев. Но нападения римлян на придунайских кельтов помогли кимврам преодолеть эту преграду, потому ли, что сами кельты стали обращаться к помощи кимвров против наступавших на них римских легионов, или же потому, что нападения римлян отвлекли силы кельтов от защиты их северных границ.

Через область скордисков кимвры проникли в страну таврисков и подошли в 641 г. [113 г.] к перевалам в Карнийских Альпах. Для защиты этих перевалов консул Гней Папирий Карбон расположился со своей армией на высотах близ Аквилеи. Семьдесят лет назад кельтские племена пытались поселиться здесь по эту сторону Альп, но по требованию римлян очистили без сопротивления уже занятую ими территорию (I, 629). И теперь тоже еще был силен страх, внушаемый заальпийским народам именем Рима. Кимвры не стали нападать на римлян. Более того, когда Карбон приказал им удалиться с территории таврисков, дружественных Риму (хотя договор с таврисками вовсе не обязывал его к этому), кимвры повиновались и последовали за проводниками, которых дал им Карбон якобы для того, чтобы проводить их через границу. Но проводникам было поручено завести кимвров в засаду, где их поджидал консул. Близ Нореи в теперешней Каринтии произошло сражение, в котором обманутые одержали победу над обманщиками. Римляне понесли большие потери, и только гроза, прекратившая битву, спасла римскую армию от совершенного истребления. Кимвры имели полную возможность немедленно напасть на Италию. Однако они предпочли повернуть на запад. Они проложили себе путь на левый берег Рейна и через Юру не столько силой оружия, сколько благодаря договору с секванами и гельветами. Отсюда спустя несколько лет после поражения Карбона они снова стали угрожать римским владениям на самом близком расстоянии.

Для защиты рейнской границы и области аллоброгов, находившейся под непосредственной угрозой нападения кимвров, в южную Галлию прибыла в 645 г. [109 г.] римская армия под начальством Марка Юния Силана. Кимвры стали просить римлян отвести им земли, на которых они могли бы мирно поселиться, — просьба, которую, впрочем, невозможно было исполнить. Вместо ответа консул напал на кимвров. Он был разбит наголову, римский лагерь был взят. Эта катастрофа вызвала необходимость произвести новый набор в армию; однако при этом римляне натолкнулись уже на столь большие трудности, что сенат провел отмену законов, ограничивающих срок военной службы, введенных, вероятно, Гаем Гракхом. Кимвры, вместо того чтобы использовать свою победу над римлянами, опять обратились к сенату с просьбой об отводе им земель, и в ожидании ответа занялись, по-видимому, покорением окрестных кельтских земель.

Итак, германцы оставили пока в покое римскую провинцию и новую римскую армию. Зато в самой стране кельтов у римлян появился новый враг. Гельветы, сильно терпевшие от постоянных войн со своими северо-восточными соседями, решили по примеру кимвров искать себе в западной Галлии более безопасных и плодородных мест для поселения. Возможно, что уже при проходе кимврских полчищ через их территорию гельветы вступили с этой целью в соглашение с кимврами. Теперь тоугены (неизвестного местожительства) и тигорины (у берегов Муртенского озера) под предводительством Дивика перешли через Юру 53 и дошли до области нитиоброгов (у Ажана на реке Гаронне).

Здесь гельветы встретились с римской армией под начальством консула Луция Кассия Лонгина и заманили ее в засаду. Сам главнокомандующий, его легат консуляр Луций Писон и большая часть войска погибли. Гай Попилий, временно принявший командование над той частью армии, которая укрылась в лагере, капитулировал, обязавшись пройти под ярмом, отдать половину обоза и выдать заложников (647) [107 г.]. Положение римлян стало настолько опасным, что один из важнейших городов в их собственной провинции, Толоза, восстал против них и заключил в оковы римский гарнизон. Однако кимвры были пока заняты в другом месте, а гельветы тоже пока оставили римскую провинцию в покое, так что новый римский главнокомандующий, Квинт Сервилий Цепион, имел достаточно времени, чтобы с помощью измены снова завладеть городом Толозой и, не торопясь, вывезти несметные сокровища, хранившиеся в старинном, знаменитом святилище кельтского Аполлона. Это приобретение было очень кстати для опустевшей государственной казны; но, к сожалению, на пути между Толозой и Массалией золотая и серебряная храмовая утварь была похищена шайкой разбойников, напавших на слабый конвой. Сокровища эти бесследно пропали; говорили, что зачинщиками этого нападения были сам консул и его штаб (648) [106 г.]. Против главного врага, кимвров, римляне держались строго оборонительной тактики; в ожидании нового нападения они охраняли римскую провинцию с помощью трех сильных армий.

Кимвры появились снова в 649 г. [105 г.] под предводительством короля Бойорига; на этот раз они серьезно намеревались проникнуть в Италию. Против них выступили: на правом берегу Роны проконсул Цепион, на левом — консул Гней Маллий Максим, которому был подчинен также особый отряд под командой его легата консуляра Марка Аврелия Скавра. Кимвры первым делом напали на отряд Скавра; отряд был разбит, а сам Скавр взят в плен и отправлен в неприятельскую ставку. Очутившись перед кимврским королем, Скавр предостерегал его от вторжения в Италию. Высокомерные слова пленного римлянина так рассердили Бойорига, что он заколол его. Тогда Максим приказал своему сотоварищу переправить свою армию через Рону. Неохотно исполнив это распоряжение, Цепион прибыл, наконец, в Араусион (теперь Оранж) на левом берегу реки. Здесь сосредоточилось теперь все римское войско на виду у кимвров. Многочисленность его якобы испугала кимвров, и они начали переговоры. К сожалению, римских военачальников разделяла острая вражда. Максим, не отличавшийся ни знатностью происхождения, ни дарованиями, был в качестве консула выше рангом, чем более знатный и гордый, но столь же бездарный проконсул Цепион. Тем не менее Цепион отказался устроить общий лагерь и обсуждать с консулом план действий и настаивал на своем праве самостоятельного командования. Уполномоченные сената тщетно пытались добиться соглашения между военачальниками. Личная встреча обоих соперников, состоявшаяся по настоянию командного состава, лишь обострила вражду. Узнав, что Максим вступил в переговоры с кимврами, и опасаясь, что честь покорения неприятеля выпадет только Максиму, Цепион поспешил со своей частью армии ударить на врага. Его войска были совершенно уничтожены и даже лагерь стал добычей неприятеля (6 октября 649 г.) [105 г.]. Гибель армии Цепиона повлекла за собой столь же решительное поражение второй римской армии. По рассказам, при этом погибло до 80 000 римских солдат и около 40 000 всякого сброда, находившегося при армии, спаслось же только 10 человек. Во всяком случае не подлежит сомнению, что из обеих армий могли спастись лишь немногие, так как в тылу у римлян находилась река. По своим материальным и моральным последствиям эта катастрофа была гораздо пагубнее, чем поражение при Каннах. Поражения Карбона, Силана, Лонгина не произвели большого впечатления на италиков. В Риме уже привыкли начинать каждую войну с поражений. Убеждение в непобедимости римского оружия укоренилось так прочно, что считали излишним обращать внимание на довольно многочисленные исключения из общего правила. Но битва при Араусионе, кимврские полчища, приближающиеся к незащищенным альпийским перевалам, восстания, вспыхнувшие с новой силой в заальпийских римских владениях, а также в Лузитании, беспомощное положение Италии — все это пробудило италиков от сладкого сна. Ожили воспоминания о кельтских нашествиях IV века, которые никогда не изглаживались совершенно из памяти, о битве при Аллии, о пожаре Рима. Страх перед галлами охватил Италию с удвоенной силой; его питали старые воспоминания и новая грозная опасность. Весь Запад как бы почувствовал, что римское могущество начинает колебаться. Как и после поражения при Каннах, сенат сократил срок траура 54 .

Новый военный набор обнаружил острый недостаток в людях. Все италики, способные носить оружие, должны были поклясться, что не покинут Италии. Капитанам судов, находившихся в италийских гаванях, запрещалось брать к себе на борт военнообязанных мужчин. Трудно сказать, что произошло бы, если бы кимвры тотчас же после своей двойной победы двинулись через Альпы в Италию. Но они сначала наводнили область арвернов, с трудом отражавших их натиск в своих крепостях; вскоре кимврам надоело заниматься осадой крепостей, и они двинулись дальше, но не в Италию, а на запад, к Пиренеям.

Если бы окоченевший политический организм Рима еще был способен собственными силами вызвать спасительный кризис, этот кризис должен был наступить именно теперь. По одной из тех удивительных счастливых случайностей, которыми так богата римская история, положение было следующее: с одной стороны, опасность была достаточно близка, чтобы пробудить всю энергию и весь патриотизм граждан; но, с другой стороны, она наступила не столь внезапно, чтобы не дать возможности развернуть эти ресурсы. Однако и на этот раз в Риме повторилось лишь то же самое, что происходило четыре года назад после поражений в Африке. Действительно, катастрофы в Африке и Галлии носили по существу один и тот же характер. Возможно, что в первом случае вина падала больше на олигархию в целом, а во втором  — больше на отдельных должностных лиц. Но общественное мнение справедливо усматривало в обоих случаях результаты все усиливающейся неспособности правительства, которое сначала поставило на карту честь государства, а теперь — и самое его существование. Теперь, как и прежде, в Риме не обманывались насчет действительных причин зла, но и теперь, как тогда, не сделали даже попытки уничтожить их в корне.

Всем было ясно, что причина катастрофы заключается в самой системе. Однако и на этот раз ограничились привлечением к ответственности отдельных лиц, с той лишь разницей, что теперь новая гроза разразилась над головами олигархов с гораздо большей силой, так как катастрофа 649 г. [105 г.] по своим размерам и опасности превосходила катастрофу 645 г. [109 г.]. Верный инстинкт общественного мнения говорил ему, что единственным средством против олигархии является тирания. Сообразно с этим общественное мнение поддерживало всякую попытку видных военных оказать давление на правительство и в той или иной форме свергнуть олигархию и заменить ее диктатурой.

Первые удары обрушились на Квинта Цепиона. Они были вполне заслужены, так как ближайшей причиной поражения у Араусиона явился отказ Цепиона подчиниться Максиму; не говорим уже о, вероятно, справедливом, хотя и не доказанном, подозрении в присвоении толозанской добычи. Впрочем, раздражение оппозиции против Квинта Цепиона объясняется отчасти также тем, что будучи консулом, он осмелился сделать попытку отнять у капиталистов право быть присяжными. По отношению к нему был нарушен старинный почтенный принцип, повелевающий уважать святость общественной должности даже в лице недостойного ее представителя; в свое время негодование против виновника поражения при Каннах осталось затаенным в душах римлян, теперь же народное постановление лишило виновника араусионского поражения проконсульского звания и даже имущество его было отобрано в казну (649?) [105 г.] — этого не случалось в Риме со времени внутренних потрясений, поведших к падению царской власти. Вскоре после этого новым постановлением народа Цепион был также исключен из сената (650) [104 г.]. Но этим не удовлетворились; требовали новых жертв и прежде всего — казни Цепиона. Несколько оппозиционных трибунов во главе с Луцием Аппулеем Сатурнином и Гаем Норбаном предложили в 651 г. [103 г.] назначить чрезвычайный суд для расследования дел о государственной измене и о хищениях в Галлии. Предварительное заключение и смертная казнь за политические преступления были фактически отменены в Риме; тем не менее Цепион был арестован, и открыто высказывалось намерение приговорить его к смертной казни и привести приговор в исполнение.

Правительственная партия пыталась снять это предложение, используя право трибунской интерцессии. Однако трибуны, заявившие протест, были силой выгнаны из собрания, и в возникшей свалке несколько самых именитых сенаторов были ранены камнями. Следствия нельзя было избежать, и в 651 г. [103 г.] началась такая же волна процессов, как шесть лет назад. Сам Цепион, его сотоварищ по командованию Гней Маллий Максим и много других видных лиц были осуждены. Один из народных трибунов, личный друг Цепиона, пожертвовав своим собственным гражданским существованием, с трудом отстоял по крайней мере жизнь главных обвиняемых 55 .

Данный текст является ознакомительным фрагментом.